Часть 16. Шторы ч.2

Гости пришли к восьми, все разом, точно сговорились у подъезда, маленькая прихожая на Гагарина, в которой и вчетвером было не развернуться, сразу утонула в шубах, пуховиках, шапках, пакетах с салатами, мокрых сапогах и детских голосах.

Первыми поднялись Таня с Игорем и Митькой. Игорь, худой, молчаливый, в выглаженной рубашке под свитером, нёс в обеих руках по большой кастрюле, обмотанной полотенцами. Таня принесла пирог с капустой и стояла в прихожей, не зная, куда его деть, и смотрела на всех испуганно, как на экзамене, пока Лена не забрала у неё пирог и не обняла, Таня ткнулась ей в плечо и шепнула: «Я первый раз Новый год без мамы. Тридцать лет хоть по телефону, а тут...» Митька, в свитере с оленем, встал за отцовскую ногу и сказал, что не будет ни с кем играть.

Потом пришли Светка с Андреем и детьми. Егор, пятнадцатилетний, на голову выше отца, с наушниками на шее и пробивающимися усиками, басом сказал «здрасьте» в пол, сунул Артёму руку и сразу ушёл в угол с телефоном, а Соня, Анина ровесница, тоненькая, с двумя косичками, с порога закричала «Анька!», и они с Аней вцепились друг в друга и исчезли в детской так быстро, что Лена не успела сказать «тапочки». Светка расцеловала Лену в обе щёки, отодвинула от себя на вытянутых руках, посмотрела на каре и сказала: «Ну Ирка. Ну даёт. Самойлова, ты же теперь как француженка, тебе только беретика не хватает», — Андрей за её спиной поставил на обувницу две бутылки шампанского и сказал Артёму: «Мы с тобой в этом доме теперь самые некрасивые, держись».

Родителей Артём привёз из «Берёзок» сам, в шесть, и отец поднимался на пятый этаж двадцать минут, отдыхая на каждой площадке, держась за перила и отмахиваясь от Раисы Петровны, дошёл, сел в своё старое кресло у окна, в которое его когда-то сажали на Аниных днях рождения, и сказал: «Ну. Наливайте». А Раиса Петровна, в праздничной блузке с брошкой, уже командовала на кухне, переставляла Ленины салаты по-своему и шёпотом спрашивала у Лены, кто эта женщина в леопарде и почему она так громко смеётся.

Ирина, убежавшая в пять переодеваться, вернулась последней, когда все уже сидели, в половине девятого, раскрасневшаяся с мороза, и не одна: с ней была девушка лет тридцати, высокая, худая, коротко стриженная, в мужском пиджаке поверх чёрного платья, с большими серыми глазами и спокойным, немного насмешливым лицом.

— Это Марго, — сказала Ирина, снимая шубу. — Мы вместе.

Секунду за столом было так тихо, что стало слышно, как в детской Аня с Соней хихикают над чем-то в телефоне. Андрей замер с бутылкой над рюмкой, Светка открыла рот, Игорь посмотрел на Таню, а та уставилась в тарелку. Раиса Петровна, которая как раз подцепила на вилку маринованный гриб, уронила вилку, вилка звякнула о тарелку, о край, упала на пол, а гриб покатился по скатерти.

— Здравствуйте, — сказала Марго спокойно и вежливо, ни на кого не глядя. — С наступающим.

Ирина, проходя за спиной у Раисы Петровны к свободному стулу, нагнулась, подняла вилку, положила её рядом с тарелкой, а сама поверх её головы посмотрела на Лену и подмигнула, одним глазом, с таким видом, будто они с Леной знали что-то, чего не знал никто за этим столом. Лена прикусила губу, чтобы не засмеяться.

— Садитесь, — сказал отец из кресла, первым. — Чего стоите. Рая, дай девушке тарелку.

Раиса Петровна дала и даже положила ей холодца, а через час Лена видела, как она стоит с Марго на кухне у раковины и Марго ей объясняет, как снимать с плиты нагар содой с перекисью, а Раиса Петровна слушает и кивает с тем лицом, с каким слушала когда-то по радио передачу «Сам себе мастер». Лена смотрела на них из коридора и думала, что вечер получается лучше, чем она смела надеяться. Так она думала до одиннадцати часов, до Светкиного третьего бокала полусладкого.

До её третьего бокала оставалось ещё часа полтора, и это время Лена потом вспоминала как самые спокойные за всю ту зиму, как вспоминают последний тёплый день перед заморозком.

Было тесно, стол из зала раздвинули до упора и приставили к нему кухонный, и всё равно не хватало, детей посадили отдельно, на пол, на одеяла, вокруг журнального столика, Катя командовала, кому сколько оливье, было шумно. Андрей рассказывал Игорю про свою дачу, Игорь молча кивал и потом сказал одну фразу про проводку в Андреевой бане, такую, что Андрей побледнел и записал себе в телефон. Отец с Ириной спорили, как правильно солить сало, с чесноком или без, Ирина побеждала, и отец смеялся, держась за сердце, а Раиса Петровна шипела: «Гриша, тебе нельзя». Таня сидела рядом с Артёмом, плечом к плечу, и почти не говорила, только смотрела, как он режет селёдку, и один раз, когда никто не видел, положила голову ему на плечо, на секунду, и сразу убрала.

Митька просидел букой полчаса. Потом Катя подошла к нему с коробкой лото, старой, потрёпанной, ещё Лениной, с деревянными бочонками в мешочке, сказала: «Будешь? Только я всегда выигрываю», — и Митька сказал, что он в лото всегда выигрывал у бабушки, а Катя сказала, что бабушки поддаются, через двадцать минут он уже сидел на полу красный, со своей карточкой, кричал «Нечестно, ты подглядываешь!», а Катя невозмутимо закрывала последний ряд и говорила: «Барабанные палочки. Одиннадцать. Я выиграла». Они сыграли шесть раз, пять выиграла Катя, а шестой Митька, и Катя сказала: «Это я тебе поддалась, как бабушка», — Митька чуть не заплакал, а потом засмеялся.

Аня с Соней не вылезали из детской, а когда вылезали за мандаринами, то шли, склонив головы друг к другу, и шептались, и замолкали, проходя мимо взрослых, и прыскали в ладони. Один раз Лена услышала у двери: «...а он ей пишет, а она такая...» — и Аня, увидев её, сделала страшные глаза, Лена ушла, улыбаясь: возраст такой, секреты, мальчик, наверное, из седьмого «Б». Господи, как хорошо, что это просто мальчик из седьмого «Б».

Светка к одиннадцати была хорошая. Она пила полусладкое с самого начала и раскраснелась до ушей, сидела, обняв Лену за плечи, громко шептала ей в ухо, какая она красивая, какая Ирка гений и как она, Светка, её, Лену, любит, дуру. И когда Артём встал, чтобы принести из кухни ещё шампанского, проходил мимо них, Светка выпрямилась, подняла бокал, посмотрела на Лену, потом на Артёма, снова на Лену и сказала на весь стол, звонко, восторженно, тем голосом, каким говорила на праздниках:

— Самойлова! На сцену! — И, понизив голос до громкого заговорщицкого шёпота, который было слышно в подъезде: — А шторы-то ты купила? Или так и живёте, с открытыми?

Ирина поперхнулась вином, Андрей сказал: «Свет», Марго подняла бровь.

Лена почувствовала, как кровь бросилась ей в лицо, в шею, которую теперь ничем было не закрыть, в уши, и захотела провалиться сквозь пол, сквозь соседей снизу, сквозь подвал, до самого центра земли. Она сидела с вилкой в руке и смотрела в тарелку, в недоеденную шубу, и не могла поднять глаз.

Артём остановился у неё за спиной с бутылкой.

— Какие шторы? — спросил он не Светку, а её. — У нас же есть шторы.

— Есть, есть, — быстро сказала Ирина, хватая Светку за руку. — Светик, тебе хватит. Это мы про наше. Про женское. Артём, налей мне, будь человеком.

Светка только теперь поняла, что сказала, закрыла рот обеими ладонями, сделала такие глаза, что Ирина захохотала первой, а за ней, не выдержав, Лена, и Марго, которая ничего не знала, тоже, потому что невозможно было не засмеяться, глядя на Светку.

Не смеялся только Артём: он налил Ирине и посмотрел на Лену, она чувствовала его взгляд у себя на затылке, на открытой шее, как ладонь. Потом он пошёл на кухню, она услышала, как он там остановился, стоял, и, наверное, смотрел в окно, на тёмные окна дома напротив, где жили Петровы.

Лена досчитала до двадцати, сказала, что принесёт хлеба, пошла за ним. Он стоял у тёмного стекла с неоткрытой бутылкой в руке и не обернулся, когда она вошла, она увидела в стекле его лицо, то самое, ноябрьское, с каким он сидел в куртке за этим столом и рассказывал ей про Илону.

— Это про него? — спросил он стекло, негромко, чтобы не услышали в зале. — Шторы эти. Сцена. Это оттуда, из той квартиры?

У неё похолодели руки, потому что она услышала, как это звучит для него: пьяная подруга, смех, «с открытыми», жена, покрасневшая до ушей, и всё, что он полтора месяца заставлял себя не представлять, снова встаёт у него перед глазами, только теперь при свете.

— Нет, — сказала она. — Тём, посмотри на меня. Нет. Это про тебя, это вообще ни про кого, кроме тебя.

— Тогда что?

— Не здесь. — Она кивнула на дверь, за которой Андрей уже затягивал «Ой, мороз, мороз», и мама подпевала ему тонким праздничным голосом. — Там мама, там Таня, там Марго, которую я первый раз в жизни вижу. Ночью скажу, всё скажу, Тём, слышишь, ничего себе не оставлю.

Она видела, как он решает, верить или нет, и как ему тяжело это решать, это было хуже, чем если бы он закричал.

— Ночью, — сказал он наконец, открыл бутылку, придержав пробку ладонью, чтобы не хлопнула, ушёл в зал с таким лицом, как будто ничего не случилось. А Лена осталась у окна с хлебницей в руках и думала, что полтора месяца без единой лжи ничего не стоят, если одна пьяная фраза может отнять их за минуту, что отнять их может не фраза, а только её собственное молчание.

Без пяти двенадцать включили телевизор, и все, кто был в квартире, сбились в зале, тесно, плечом к плечу, взрослые стоя, с бокалами, дети на полу, отец поднялся из кресла, сам, Раиса Петровна держала его под локоть. Куранты начали бить, Катя считала вслух, громче всех, сбилась на седьмом, Митька поправил её, и она его толкнула. На двенадцатом все закричали, зазвенели бокалы, Андрей открыл вторую бутылку, пробка ударила в потолок, Светка завизжала, Таня плакала и смеялась сразу, Игорь обнял её одной рукой. Отец поцеловал Раису Петровну в щёку и сказал: «Ну, мать. Ещё один. Дожили». Ирина поцеловала Марго в губы, коротко, при всех, Раиса Петровна отвернулась и сделала вид, что очень внимательно смотрит телевизор.

Подарки разбирали тут же, на полу у ёлки, в комнате сразу стало ещё теснее от шуршания бумаги, визга и чужих локтей. Катя получила от Тани куклу с настоящими косами и от Ирины набор лаков «для маникюрного салона», тут же объявила, что салон открывается завтра и первой будет Раиса Петровна. Митька получил машинку на пульте и сразу въехал ею в ногу Андрею. Егор получил наушники и впервые за вечер сказал «спасибо» не в пол. Таня, дождавшись, когда все отвлекутся, сунула Артёму в руку маленький конверт, он открыл его тут же, у ёлки, и Лена увидела через его плечо чёрно-белую фотографию с обтрёпанными уголками: мальчик в белой рубашке, с букетом цветов и с серьёзным лицом первоклассника, у которого спросили что-то трудное. «Из её кошелька, — сказала Таня. — Тридцать лет носила. Теперь твоя». Он не нашёлся, что ответить, и только убрал фотографию во внутренний карман пиджака, слева, и Лена весь вечер потом видела, как он то и дело трогает этот карман ладонью, как будто проверяет, на месте ли. А когда всё вроде бы кончилось, Аня подошла к Артёму, который сидел на подлокотнике отцовского кресла с бокалом, и молча протянула ему плоский свёрток в коричневой бумаге, перевязанный бечёвкой, явно со дна её рюкзака, с помятым углом.

— Это тебе, — сказала она. — Только не здесь открывай. То есть открывай, но... ладно, открывай.

Артём развязал бечёвку. В бумаге была рамка, простая, деревянная, из тех, что продаются в канцелярском у школы, и под стеклом лежал лист из альбома, карандашный, со штриховкой: кухонное окно, их окно, изнутри, с тюлем, с часами-совой над подоконником, двое у окна, спиной, он большой, в растянутой кофте, она светлая, ему по плечо, и между ними на подоконнике две чашки. Лиц не было видно, только спины, плечи, и то, как близко они стоят, как еще не касаются, и как всё равно видно, что сейчас вот-вот коснутся.

Лена знала этот рисунок. Она видела его в ноябре, на обратной стороне листа с «Берёзками», Аня тогда сказала «это папе» и забрала альбом, как забирают то, что не отдадут. Она думала, что Аня забыла, а Аня не забыла и полтора месяца копила на рамку из своих карманных, Лена теперь понимала, куда делись деньги на новые наушники.

Артём смотрел на рисунок и молчал. Он держал рамку обеими руками, как держал ту банку с клубникой, Лена видела, как у него медленно краснеют глаза, как он не может ничего сказать, совсем, как вокруг них в комнате продолжают шуметь, смеяться, звенеть бокалами, и никто, кроме них троих, не видит.

— Это когда? — спросил он наконец хрипло.

— Когда я со станции вернулась, — сказала Аня. — Вы на кухне стояли. Ночью. Я пить ходила. — Она переступила с ноги на ногу и добавила, глядя в сторону, очень по-взрослому, и очень по-детски сразу: — Я тогда подумала, что вы помиритесь. По спинам видно было.

Артём поставил рамку на колени, обнял Аню одной рукой, прижал к себе, к плечу, Аня не вырвалась, хотя она давно считала себя взрослой и на них смотрела Соня. Она только сказала ему в свитер: «Пап, ты меня задушишь», — и не отодвинулась. На следующий день он повесил рамку на кухне, над столом, рядом с часами-совой, и потом, когда уже все гости ушли, Лена несколько раз видела, как он останавливается перед ней с чашкой и стоит.

Потом дети пошли на балкон, все, гурьбой, с бенгальскими огнями, и Артём зажигал им огни по очереди от зажигалки, загораживая огонь ладонью от ветра, огни шипели и разбрызгивали в морозную темноту белые колючие звёзды. Катя писала огнём в воздухе своё имя и не успевала дописать «Я», Митька рисовал круги, а Егор, забыв, что ему пятнадцать, держал по огню в каждой руке и изображал самолёт. Аня с Соней стояли в углу балкона, у самых перил, со своими огнями, и, склонившись друг к другу, шептались о чём-то, их огни догорали у них в пальцах, а они не замечали. Лена видела, как у Ани в руке вспыхнул экран телефона, как она прочитала что-то, и лицо у неё на секунду стало таким, каким было тогда на станции, белым и взрослым, а потом она сунула телефон в карман, глубоко, сказала что-то Соне, Соня прыснула. «Мальчик из седьмого „Б“», — подумала Лена и не спросила, потому что в эту ночь ей очень хотелось, чтобы всё было просто, а часы на её собственном телефоне показывали без тринадцати час. Где-то во дворе бахали петарды, над крышами вспыхивали салюты, красные, зелёные, золотые, и в стёклах дома напротив отражались огни, в каждом окне кто-то был: кто-то чокался, кто-то целовался, кто-то стоял у окна и смотрел, как они.

Когда огни кончились и дети, замёрзшие, с красными щеками, убежали в тепло доедать мандарины, Лена осталась. Она стояла в одном платье, в накинутом на плечи Артёмовом пуховике, который доставал ей до колен, смотрела на салюты. Артём вышел, прикрыл за собой балконную дверь и встал рядом. Над стадионом за домами расцвела в пол неба золотая хризантема и медленно осыпалась.

Он молча полез во внутренний карман пиджака, слева, и достал что-то маленькое, и протянул ей на раскрытой ладони.

Кольцо, тонкое, гладкое, золотое, с чуть стёртой гравировкой изнутри, которую она знала наизусть, не глядя. В то воскресное утро, полтора месяца назад, оно осталось лежать на клеёнке, рядом с ключами, и, когда она вернулась из душа, его на столе уже не было. Она не спрашивала, решив, что не имеет на это права, думала, что он его выбросил или убрал в коробку, на антресоли, к старым квитанциям, туда, где хранят то, что выбросить жалко, а носить нельзя, а он, оказывается, полтора месяца носил его с собой, в кармане, слева.

Он не надел его ей и не взял её руку, а просто держал ладонь раскрытой, на морозе, под салютом, смотрел на неё, и ждал, она поняла, почему. Двенадцать лет назад, в загсе, он надел ей кольцо сам, с трясущимися руками, на мизинец, и она смеялась. Теперь надевать было нужно ей, и ещё она поняла, что он решил ей поверить, не дожидаясь ночи и того, что она ему ночью скажет.

— Только ты не думай, что это значит «простил», — сказал он, и голос у него на морозе сел. — Я, может, ещё и не начинал прощать, Лен, и не знаю, сколько на это уйдёт. Я выбрал, вот что это значит. Тебя выбрал, вместе со всем этим, и выбирать буду не один раз под салютом, а каждый день, даже в те дни, когда буду на тебя злой. Если ты так согласна, бери.

Лена взяла кольцо с его ладони. Оно было тёплым от его кармана, и она надела его сама, на безымянный палец правой руки, до самого конца, до косточки, оно село на своё место так, будто никогда оттуда не уходило.

Артём сжал пустую ладонь и только через секунду взял её руку, ту, с кольцом, и прижал к своим губам, к костяшкам, подержал, и в стекле балконной двери у них за спиной Лена видела, как в комнате Светка тащит Андрея танцевать, а отец в кресле дирижирует вилкой, Катя залезла на колени к Тане, и всё это было как кино без звука, про чужое счастье, только оно было её.

— С Новым годом, Лен — сказал он.

— С Новым годом, Тём.

Над стадионом снова бахнуло, он поднял глаза на чужой золотой дождь, а на полсекунды услышал в этом гуле: «Лен, кто это». Он поцеловал её в висок, чтобы она не увидела, как у него меняется лицо, и кольцо на её правой руке ничего в нём не выключило.

Последними, в третьем часу, ушли Ирина с Марго, Ирина в прихожей, уже в шубе, взяла Лену за подбородок двумя пальцами, повертела её голову туда-сюда, как утром, и сказала: «Красивая. Не отращивай», — и шепнула в ухо, совсем тихо: «Светку прости. Хотя он-то теперь спросит, это я тебе точно говорю». Родители остались ночевать в зале, на разложенном диване, отец уснул первым, в одежде, и мама укрыла его пледом и выключила свет. Посуду оставили до утра.

Лена легла последней. Артём лежал на спине, с открытыми глазами, и в темноте над ними медленно ползли по потолку отсветы чьих-то поздних салютов. Она легла к нему спиной, он обнял её сзади, и провёл ладонью по её затылку, по коротким волосам, и дальше, по открытой шее, вниз, к плечу, она поёжилась от удовольствия.

— Лен, — сказал он в шею. — Какие шторы?

Она перестала дышать.

— Никакие, — сказала она и сама услышала, как это звучит. — Светка пьяная была.

— Светка пьяная была, — согласился он. — А ты покраснела до пяток. Я видел. Я всегда вижу, когда ты краснеешь. — Его ладонь легла ей на живот, тяжёлая, тёплая, и не двигалась. — Ты сказала: ночью. Уже ночь, Лен.

— Тём...

— Что за сцена, Лен?

Она лежала и смотрела в темноту, на шкаф, на полоску света из-под двери, и думала, что можно соврать, что это совсем маленькая ложь, глупая, про шторы, ни про что, и знала, что не соврёт: в то утро на кухне она сказала себе, что больше никаких «почти».

— Ты только не смейся, — сказала она.

— Не буду.

— И не смотри на меня.

— Темно же.

Она не сразу решилась, а потом начала, в подушку, тихо, быстро, чтобы не передумать.

— Когда я в институте училась, мы ещё на Ленина жили, на девятом, ты знаешь, а напротив, через двор, жила пара, которая никогда не задёргивала шторы. Я однажды ночью встала воды попить и увидела их, при свете: она у окна, ладонями в стекло, а он сзади, и им было наплевать, кто смотрит. А я стояла у себя в темноте и не могла уйти, пока они не... и ноги у меня тряслись. — Она перевела дыхание. — И я всю жизнь потом хотела, чтобы это была я, там, в окне, и чтобы на меня смотрели, неважно кто, просто кто-то, и чтобы мне не было стыдно. А потом, уже с тобой, я поняла, что и неважно, кто смотрит, мне важно, кто сзади. Чтобы это был ты и чтобы все видели, чья я. Вот. Я это девочкам рассказала, у Светки, по пьяни, и Светка теперь... «Самойлова, на сцену».

Она замолчала, и тишина была такая, что она слышала, как в зале храпит отец.

— Тогда, осенью, на кухне, — сказал Артём медленно. — У окна. Когда ты ко мне ночью пришла. А я Петровых испугался.

— Да.

— И штору задёрнул.

— Да.

Он молчал, и ладонь у неё на животе не двигалась. Потом она почувствовала, как он дышит ей в затылок, неровно, толчками, испугалась, а потом поняла, что он смеётся, беззвучно, в её волосы, трясясь всем телом.

— Ты обещал не смеяться!

— Я не над тобой. — Он поцеловал её в шею, под самым ухом. — Я над собой. Двенадцать лет, Лен, я задёргивал эту штору, а ты стояла рядом и молчала. — Он хмыкнул. — В тихом омуте.

— Это Ирина так сказала!

— Умная женщина твоя Ирина. Хоть и в леопарде.

Больше он ничего не спросил, не сказал ни «давай», ни «я подумаю», ничего не пообещал, только обнял её крепче и лежал, она чувствовала затылком, как он думает, тяжело, по-своему, как он думал над каждым трудным снимком, прежде чем взять в руки бор. И уже засыпая, сквозь сон, она услышала, как он сказал в темноту, тихо, самому себе:

— Я запомню.

Она не знала тогда, что Артём Самойлов ничего не говорит в темноту просто так. И что это его «запомню», сказанное почти во сне, через полгода обернётся одной ночью, после которой она уже никогда не задёрнет ни одной шторы.