Пощёчина ( ч.2)

Дальше она ничего не решала. Макс подошёл первым, взял её за затылок широкой ладонью, повёл в комнату и поставил на колени у кровати, прямо на пол. Он расстегнул джинсы, достал член и сказал сверху, уже без всякой неуверенности: «Рот открой», и она открыла. Он намотал её волосы на кулак и вошёл ей в рот, держал, пока она не подавилась, давал вдохнуть и начинал снова. Слёзы текли по щекам вместе с тушью, а она смотрела на него снизу и не отводила глаз.

— Вот так, сука, — сказал Макс ласково, почти удивлённо. — Глубже бери. Умница.

— Ебите меня, — выдохнула она, когда он дал ей вздохнуть, хрипло, сама не узнав своего голоса. — Все. Пожалуйста.

Вадика, позвали из кухни, и он, растерянный и жадный, кончил ей в рот почти сразу, с изумлённым стоном, и Гоша загоготал: «Глотай, спермоприёмник», — и она глотала, и это слово ударило её так, что внизу живота всё загорелось, потому что впервые в жизни её назвали тем, чем она сама разрешила себе быть, и это было не обидно, а точно.

Потом её переворачивали и ставили, куда им было удобно, и она больше ничего не выбирала. Тимур один раз спросил: «Живая? Ещё?» — и она ответила: «Ещё». А потом её не стало совсем: никакой Инны, никакой Иры, никакого Стаса, никакого стола в кабинете. Осталось только тело, которому не надо было ничего решать.

Впервые за много лет ей не нужно было никем быть: ни хорошей дочерью, ни невестой, ни Инной Викторовной за перегородкой. Нужно было только чувствовать, и она чувствовала себя живой.

Она уснула между Максом и Тимуром, поперёк кровати, и последнее, что она помнила, была тяжёлая рука Макса у неё на животе, тёплая, сонная, как мешок с песком.

Проснулась она в седьмом часу от холода. Макс храпел на полкровати, Тимур спал, отвернувшись к стене. Пахло потом, спермой и перегаром. На бёдрах засохло и стянуло кожу, проступали синяки, болело всё: киска, задница, челюсть, горло, колени, и в голове всё ещё бил подвальный бас.

Она выбросила порванные трусики в ведро под раковиной, мимо спящего на кухонном диванчике Вадика, подобрала с линолеума платье и стояла в тесной ванной под очень горячей водой, тёрла себя чужим ментоловым гелем, внутри и снаружи, и вода в сливе была мутной. Она ничего не чувствовала, ни стыда, ни радости, как будто ночью из неё что-то вынули и не положили обратно.

В такси пожилой водитель посмотрел в зеркало на её мокрые волосы, рыжую шубу поверх короткого платья, голые синие ноги и молча включил печку на полную.

Мама спала, и Инна на цыпочках, как в шестнадцать лет, прошла мимо её храпа с присвистом в свою маленькую комнату с розовыми обоями, которые всё собиралась переклеить, с плюшевым зайцем на полке, и села на кровать, в шубе, в сапогах.

И тут её прорвало. С того вечера, когда Стас сидел на краю кровати в куртке, она по-настоящему плакала всего два раза, беззвучно, не плакала, когда отнесла в комиссионку белое платье, не плакала на столе под Кириллом Андреевичем и этой ночью тоже. А теперь упала лицом в подушку с вышитой мамой ромашкой и зарыдала, как не рыдала с тех пор, как отец однажды ночью разбил о стену её любимую куклу, взахлёб, кусая подушку, и сама не понимала, о чём. Не о ночи: ночь была её, она сама её хотела и не жалела о ней. Плакала она о том, что ни один из этих четверых ни разу, ни на секунду не посмотрел на неё так, как Артём Сергеевич под фонарём смотрел на свой нелепый букет, и что так на неё не посмотрит никто и никогда. Она сделала это всё нарочно, чтобы доказать себе, что любви нет, и доказала, и теперь лежала в шубе на кровати и не знала, как с этим доказательством жить.

За стеной заворочалась мама, скрипнула кроватью, спросила сонно: «Инночка, ты?» — и Инна зажала себе рот обеими руками и затихла, и лежала так, не дыша, пока мама снова не захрапела.

В субботу они повезли в «Берёзки» первые коробки.

Это придумала Раиса Петровна: Гриша в понедельник выписывается, и нечего ему лезть через «Посуду» и «Книги Гриши», так пусть Тёма, если не трудно, свозит хотя бы половину. Мама звонила ему, а не ей, и раньше Лену бы это задело, а теперь от этого только сжималось что-то в груди, тихо и благодарно.

Поехали всей семьёй, Аня вышла в прихожую первой, в серой куртке, с рюкзаком, будто собралась не на два часа за город, а куда-то надолго. Лена посмотрела на рюкзак и промолчала. Под билбордом у «Берёзок» дочь проводила щит долгим, непонятным взглядом.

Дом стоял в конце улицы, у самого леса, и Лена узнала его раньше, чем Артём сказал «вот»: кирпичный, светлый, в два этажа, под тёмной металлической крышей, с низким широким крыльцом в три ступеньки и голой чёрной антоновкой в шапках снега. Калитку Артём открыл маленьким ключом с деревянным домиком.

Катя побежала к яблоне, проваливаясь по колено в снег, а Раиса Петровна стояла у калитки, и губы у неё шевелились: она считала ступеньки: одна, две, три.

— Три, — сказала мама вслух. — Гриша сможет. Три сможет.

Внутри было тепло, за стенкой ровно гудел газовый котёл, пахло свежей краской и почему-то старыми яблоками, всё было сделано, не богато, а хорошо, по-людски, не хватало только мебели, и Лена, которая шла сюда, как идут смотреть чужую покупку, остановилась в прихожей, потому что на светлом косяке, на уровне её глаз, карандашом, его мелким почерком было написано: «Порог убрать. Г. И. — ходунки?» Дальше она шла за ним с коробкой в руках и уже не могла не читать. «Розетку ниже, чтобы не нагибаться», — у стены, где ещё не было кровати. «Поручень!» — в ванной внизу, дважды подчёркнуто. В маленькой комнате, окном прямо на лес, пол был тёплый, она почувствовала это сквозь носки, и на подоконнике тем же карандашом стояло: «Кресло сюда. Солнце с 9 до 12», — и Лена поняла, что он приезжал сюда по утрам, в разные дни, и смотрел, сколько солнца достаётся этому окну, а она в те дни обедала в «Мимино».

Наверх она поднялась одна, пока он носил коробки, и наверху было светло и гулко, две комнаты под скошенным потолком, и на двери той, что выходила окном на яблоню, скотчем был приклеен листок из блокнота: «Девчонкам. Летом». На стене у окна тем же карандашом стояло: «Две кровати. Ане — у окна, она любит у окна». Лена стояла в пустой комнате, где когда-нибудь будут спать её дочери, пока снизу не позвала мама, и думала, что во всём этом доме, исписанном его карандашом, нет ни одной записки про него самого.

Куртку Артём снял после третьей коробки и бросил на подоконник в кухне, и, когда Лена переложила её, чтобы поставить коробку с надписью «Посуда», из внутреннего кармана выскользнул конверт и упал ей под ноги. Она подняла его машинально, как поднимают чек, и прочитала раньше, чем успела запретить себе читать: «Самойлову Артёму», а в углу, круглым женским почерком с наклоном влево, «Голубева Я. С., ул. Заводская, 12». Конверт был нераспечатанный, мятый, тёплый от куртки, и Лена стояла с ним посреди пустой кухни, и в ней поднимался тот самый холод, который неделю назад поднимался в нём, когда он нюхал её волосы.

Артём вошёл с коробкой и увидел конверт у неё в руке.

— Тём, — сказала она, следя, чтобы голос не дрогнул. — Кто такая Голубева?

Он поставил коробку на пол и взял у неё конверт, не дёрнув, аккуратно, двумя пальцами, как берут у ребёнка спички, и убрал обратно во внутренний карман.

— Потом, — сказал он.

Это было самое короткое слово, какое он мог сказать, и оно ударило её под дых сильнее, чем ударило бы любое имя: так, наверное, звучало для него каждое её «отчёт». Можно было найти Заводскую в телефоне, позвонить Оле, спросить у мамы, у Жанны, у кого угодно. Она не стала. Она молча пошла за ним через прихожую и думала только одно: она будет ждать, пока он скажет сам, даже если это будет самое длинное «потом» в её жизни.

— Это будет папина, — сказала она тихо, остановившись в дверях маленькой комнаты.

— Я так думал, — сказал Артём, не оборачиваясь. — Внизу, без лестницы, и пол тёплый. Ему тепло надо.

Он поставил коробку с надписью «Книги Гриши» у окна и выпрямился. Лена подошла к нему, встала рядом и посмотрела в это окно, на лес, на синие тени на снегу, на дорожку следов, которую Катя протоптала к яблоне и обратно, и сказала, не глядя на него:

— Тём. Спасибо.

Он ответил не сразу, всё так же глядя в окно:

— Это не мне. Это им.

— Нет, — сказала Лена. — Это тебе.

Она постояла, глядя на свежие обои, и сказала то, ради чего, может быть, и пошла за ним в эту пустую комнату:

— Я утром внесла платёж. По твоему кредиту. Ближайший. С той карты, где премия лежала, на Анины брекеты и на «когда-нибудь». Мама дала номер договора, я её полчаса уговаривала. — Она говорила быстро, будто сдавала отчёт, чтобы он не успел перебить. — Брекеты подождут до весны, я с ортодонтом договорилась. Это не потому, что я... не чтобы откупиться. Просто это и мой дом тоже. Мои родители. Мой долг. Я не хочу, чтобы ты его один нёс, как всё остальное.

Он повернулся к ней, и она увидела, как у него дёрнулся угол рта, и на этот раз было ясно, что от злости.

— Забери, — сказал он. — Переведи обратно и верни Ане её брекеты. Мне от тебя сейчас ничего не надо, Лен, ни денег, ни спасибо, мне надо только, чтобы дети ничего не видели. Вот это ты для меня можешь сделать, если хочешь что-то сделать.

— Не заберу, — сказала Лена. — Это мои родители, и платить я буду, хочешь ты или нет. Ты никогда ни о чём не просишь, поэтому я и не стала тебя спрашивать.

— Ты меня вообще не спрашиваешь, — сказал он. — Ни про что. Это я уже понял.

Он обошёл её в узком проёме, не задев даже рукавом, и уже на пороге она сказала ему в спину: «Я спросила, Тём. Про Голубеву. Ты сказал „потом“». Он остановился, и она видела, как у него напряглась спина под свитером. «Это другое», — сказал он, не оборачиваясь, и вышел во двор, где Катя кричала, что Аня кидается снегом, а Лена осталась одна в пустой комнате с тёплым полом и смотрела в окно на лес, пока не перестали гореть щёки.

Аня ни в кого не кидалась. Она сидела на верхней ступеньке крыльца, с рюкзаком у ног, который так и не сняла, и смотрела на дорогу, уходящую от дома в сторону станции. Лена потом много раз вспоминала этот взгляд. Тогда она подумала, что Аня просто устала.

Весь обратный путь они молчали: Катя уснула в кресле с варежкой во рту, Аня смотрела в окно, а дома он сразу ушёл в ванную, и куртка его висела на крючке, и Лена, проходя мимо, видела, как оттопыривается у неё слева внутренний карман. Она уложила Катю, постояла у Аниной двери, за которой было тихо, и пришла на кухню, где он мыл термос, и не выдержала, сказала то, что весь вечер стояло у неё в горле, и сказала совсем не так, как собиралась.

— Я не спрашиваю, кто она, Тём. Я спрашиваю: она есть?

Он закрыл кран.

— Кто — она?

— Голубева Я. С. Заводская, двенадцать. Почерк женский, круглый, я же видела. Ты конверт с собой носишь, ты его у меня из рук забрал и в карман спрятал, как улику. — Голос у неё поднимался, и она его не останавливала. — Ты полгода ездил по вечерам и молчал, а я, как тогда с Денисом, сама дорисовала женщину, хотя теперь знала, что это была Жанна и дом, и всё равно не могу остановиться. Хорошо. А теперь конверт, и опять «потом». Может, у тебя и там дом? Может, там тоже кто-то есть, кого ты от меня бережёшь?

Он повернулся с термосом в руке, и по его лицу она поняла, что сказала что-то, чего нельзя было говорить, но не поняла что.

— Ты, — сказал он очень тихо. — Ты меня спрашиваешь, есть ли у меня кто-то. Ты.

— Да, я. Потому что я хотя бы сказала тебе правду, на кухне, всю. А ты...

— Правду, — повторил он. — Ты сказала правду, когда тебя к стенке приперли. Когда я под фонарём с ключами стоял, а ты у него на диване лежала. Это не правда была, Лен. Это ты попалась.

Термос он поставил на сушилку донышком вниз, вытер руки, повесил полотенце на крючок у плиты и вышел, и Лена, ещё не понимая, пошла за ним и увидела, как он встаёт в прихожей на табуретку и снимает с антресоли старую синюю спортивную сумку, с которой ездил в деревню.

— Тём. Ты что?

Он не ответил. Он собирал сумку так, как раскладывал перед приёмом инструменты, ничего не забывая и ничего не роняя: две рубашки, сложенные по шву, свитер, бельё, носки парами, бритву, зарядку, книгу с трамвайным билетом между страниц, папку с документами из ящика стола, — и всё это молча, по порядку, ни разу на неё не взглянув, и эта точность была страшнее, чем если бы он швырял вещи как попало. Лена стояла в дверях спальни, смотрела на его руки, и ей хотелось схватить их, и она не смела.

— Куда ты? Тём, ночь на дворе. Куда?

— К твоим.

Она не поняла.

— К маме твоей, на Ленина. — Он сунул бритву в боковой карман и застегнул его. — Она там одна с коробками, отец в больнице, ей ночью страшно. Посплю у неё.

— К моей маме, — повторила Лена. — Ты от меня уходишь к моей маме.

— А куда мне ещё, Лен? — Он поднял на неё глаза, первый раз за весь вечер, и в них не было ни злости, ни обиды, только такая глухая усталость, что ей стало холодно. — У Андрюхи двое детей в двушке, у Димы смена. У других мужиков в такую ночь мать есть. А мне некуда. Ты это знала, когда за меня выходила. Мне некуда, кроме вас.

Он взялся за молнию и потянул, и молния поехала по сумке длинно, сухо, и от этого звука у Лены свело живот и стали ватными колени, и она схватилась за косяк: этот звук она знала, из другой прихожей, из той ночи тринадцать лет назад, о которой никому, даже ему, не рассказывала. Он ничего не заметил, а она ничего не сказала.

— Пап?

В коридоре стояла Катя, босиком, в пижаме, с мятой щекой, и щурилась на свет.

— Пап, ты опять на конференцию?

— Нет, зайчик. — Он присел перед ней на корточки, и заговорил обычно, по-домашнему, и от этого Лене захотелось завыть. — Я к бабушке Рае. Дедушка в больнице, а у неё там шкафы, коробки, ей одной ночью страшно. Я у неё посплю, а завтра вы ко мне приедете, будем коробки таскать. Хорошо?

— А мне с тобой можно?

— Завтра. Пошли спать.

Он отнёс её в детскую на руках, и Лена слышала, как Катя сонно спрашивает про Рыжего тёти Вали, а он отвечает, и потом стало тихо.

Аня не спала. Когда он вышел из детской, она стояла у своей двери в джинсах и в той же серой кофте, что и днём, будто и не ложилась, и смотрела не на него, а на сумку у вешалки.

— Ты же обещал, — сказала она.

— Я обещал, что от тебя не уйду, Ань. — Он откашлялся. — Я от тебя и не ухожу. Завтра увидимся.

— А от мамы?

Он ничего не ответил, и это было хуже любого ответа. Аня кивнула коротко, сама себе, как кивают, когда получают подтверждение тому, что и так знали, ушла к себе и закрыла дверь без хлопка. А когда он вернулся в ванную за забытой щёткой, дочь выскользнула в прихожую, присела над сумкой, расстегнула боковой карман, сунула туда что-то белое, сложенное, и так же беззвучно исчезла. Лена её не окликнула и не стала смотреть, что там: у неё больше не было права заглядывать в чужие карманы.

Артём надел куртку, взял сумку и остановился на пороге.

— Ты вернёшься? — спросила она.

По его лицу было видно: он сам не знает ответа и врать не хочет.

— Не знаю, — сказал он. — Закрой за мной на нижний.

Дверь он придержал, как придерживал всегда, чтобы не хлопнула и не разбудила девочек, и от этой привычки, которая осталась при нём даже сейчас, Лена сползла по стене на пол прихожей, рядом с пустым местом на полке, где только что стояли его ботинки и сидела так, пока внизу не завёлся мотор.

Она не ложилась. Она сидела на кухне, где на сушилке стоял его термос донышком вниз, и не звонила, потому что не знала, что можно сказать человеку, которого сама выставила из дома одной фразой про «там тоже кто-то». Она представляла, как он едет по ночному городу мимо билборда с домом, как поднимается пешком на девятый этаж, потому что лифт так и не починили, как мама открывает ему в халате с васильками, и от этой картины ей было больнее, чем от всего, что она успела придумать про Голубеву. Не Светка, не Андрей, не женщина с круглым почерком, а мама, её мама будет греть ему чай.

Ночью она дважды заходила к девочкам: Катя спала с дедушкиной колодой под подушкой, а Аня лежала лицом к стене, одетая, поверх одеяла, и во второй раз Лена увидела, что глаза у неё открыты, и молча укрыла её пледом, и Аня не обернулась. Под утро Лена легла в зале на его диван, на подушку с розовым единорогом, которая ещё пахла им, и в первый раз за все эти дни поняла по-настоящему, всем телом, что он может не вернуться.Телефон зазвонил в начале первого. На экране было «Мама».

— Он у меня, — сказала Раиса Петровна без всякого «здравствуй», сухим, ночным, деловым голосом. — Спит на твоём диване, в маленькой комнате. Я ему постелила.

— Мам...

— Поел. Я котлеты разогрела, он две съел и спасибо сказал. И ничего не рассказывал, не бойся, я не спрашивала. Поставил сумку в прихожей и говорит: «Раиса Петровна, можно я у вас переночую? Мне больше некуда». Больше некуда, Лена. Ты понимаешь, что ты сделала, или нет?

— Понимаю, — прошептала Лена.

— Не понимаешь. — В трубке было слышно, как тикают на Ленина часы в прихожей, те самые, под которые Лена засыпала в детстве. — У него, кроме нас, никого. Мать бросила, бабка с дедом на кладбище, дядька тоже. Я его не ради тебя пустила, а ради него, он нам с Гришей как сын. Ты бы хоть раз подумала, куда ему идти, когда в платье к этому своему ехала.

— Мам, он вернётся?

— Не знаю. Я бы на его месте не вернулась. — И уже другим голосом, тише: — Не звони ему и не приезжай. Утром Андрея со Светой позову, пусть с ним коробки таскают, ему сейчас мужики нужнее, чем ты. Девочек к обеду привезёшь. Всё, спи.

Она положила трубку первой.

Лена сидела с погасшим телефоном и думала о том, что там, на Ленина, в маленькой комнате с обоями в мелкий цветочек, где она в девятом классе мечтала о Париже и о квартире под крышей, спит сейчас её муж, а мама на цыпочках подходит к его двери послушать, как он дышит, как подходила когда-то к ней, и что её дом, её мама и её диван были сейчас на его стороне, а она, Лена, осталась по другую.