Часть 1. Следы на ламинате

Кирилл пришёл около одиннадцати, как приходил теперь почти каждый день, и Лена узнала его по шагам раньше, чем подняла голову от таблицы: во всём офисе только он ходил так, будто старый паркет бывшего хлебозавода постелили лично для него, неторопливо, чуть вразвалку, и девочки из дизайна, мимо которых он проходил, каждый раз на секунду переставали стучать по клавишам. Он поставил ей на стол картонный стакан, латте с корицей, — она как-то обмолвилась, что любит корицу, и он запомнил, — и сказал своим низким, немного насмешливым голосом:

— Доброе утро, главная по деньгам.

— Доброе, — сказала Лена.

Обычно он на этом уходил, оставляя после себя запах кофе и чего-то древесного, дорогого, чем в их городе не пахли мужчины. Сегодня он не ушёл. Присел на край соседнего стола, вытянул длинные ноги в тёмных джинсах и посмотрел на неё внимательно и долго, так, как на неё давно никто не смотрел: не мимо, не сквозь, не на часы у неё за спиной, а прямо в лицо, будто читал там что-то мелким шрифтом.

— У вас что-то случилось, — сказал он.

Это был не вопрос.

— С чего вы взяли?

— Вы третью минуту держите ручку колпачком вниз. И глаза у вас... — он помолчал, подбирая слово. — Выключенные. Как будто вы здесь, а на самом деле где-то очень далеко.

Лена опустила взгляд. Ручка и правда была перевёрнута. Она положила её на стол, ровно, параллельно клавиатуре, и почувствовала, как под его взглядом у неё медленно теплеют щёки, и разозлилась на себя за это, и от злости покраснела ещё сильнее.

— Просто не выспалась, — сказала она.

Ничего не случилось. В том-то и дело, что ничего. Будильник зазвонил в 6:40, как вчера и как год назад, и за стеной уже шумела вода, потому что Артём всегда вставал первым, без будильника, будто внутри у него были свои часы: через минуту щёлкнет чайник, через пять зашипит сковорода, через десять он заглянет в детскую и скажет своим ровным голосом «девчонки, подъём». Она лежала и смотрела на тонкую трещину над люстрой, которую они собирались заделать ещё прошлой весной, слушала, как из коридора Аня кричит, что Катька взяла её расчёску, а Катя кричит, что не брала, и в спальне пахло сыростью октября и соседским табаком из вентиляции. Потом в коридоре она по привычке не посмотрела в зеркало, а потом всё-таки посмотрела: тридцать шесть лет, мамины тёмные глаза, светлые пшеничные волосы, которые она третий год закалывала в узел, потому что так быстрее, и тело, родившее двоих, мягче и тяжелее, чем в двадцать, с полной грудью, которую она прятала под свободными блузками, и широкими тёплыми бёдрами. Когда-то на неё оборачивались на улице. Теперь она сама не помнила, когда в последний раз оборачивалась на себя.

На кухне Артём в домашней футболке, давно тесной в плечах, огромный, широкий, с коротко стриженным затылком и рыжеватой утренней щетиной, переворачивал сырники, и сковородка рядом с ним казалась игрушечной. Её кофе уже стоял на столе, с молоком, ровно столько, сколько она любит, он поставил его, не оборачиваясь. Он был хорошим мужем. Лена говорила себе это часто, иногда вслух, подругам и маме: не пьёт, не кричит, руки золотые, девочек любит одинаково, хотя Аня ему не родная. Двенадцать лет назад он взял её с пятимесячным ребёнком на руках, привёл в эту трёхкомнатную квартиру с высокими потолками и рассохшимися рамами, доставшуюся ему от дяди, и ни разу не дал ей почувствовать, что она здесь не хозяйка. Просто иногда ей казалось, что она живёт рядом с очень спокойным, очень тёплым и очень тихим морем, в котором никогда не бывает шторма.

— Ты вчера опять поздно, — сказала она его спине.

Лопатка на секунду замерла над сковородой.

— Пациент сложный был. Имплант. Затянулось.

— До одиннадцати?

— Лен, — он обернулся и улыбнулся, устало и как-то виновато. — Ну правда. Я потом расскажу.

«Потом расскажу» он говорил уже второй месяц. Аня села за стол уже одетая, с наушником в одном ухе, и молча придвинула к себе тарелку: ей было двенадцать, и она уже умела молчать так, что это было громче любого крика. Катя влетела следом, растрёпанная, в одном носке, и сразу полезла к отцу: «Пап, а можно со сгущёнкой?» — «Можно, зайчик». Лена отпила кофе. Он был идеальным, как всегда, и от этого почему-то хотелось плакать.

А в прихожей, натягивая сапоги, она увидела на светлом ламинате у самой двери два маленьких полукруглых следа. Грязь подсохла, но форма была отчётливой: узкий острый каблук. Она такие не носила уже лет пять, с тех пор как начала ездить на работу на машине и бегать за детьми. Она постояла над ними с сапогом в руке, пока Катя не закричала, что они опоздают, а потом вытерла их влажной салфеткой, сама не понимая зачем, будто это она что-то прятала, а не от неё.

В машине, её старенькой серебристой «Киа», которая по утрам заводилась через раз, Катя рассказывала про Вику из группы, которая принесла в сад хомяка, а Аня смотрела в окно. У школы Лена спросила как бы между делом:

— Девчонки, а папа вчера, когда вернулся, ничего не рассказывал? Про работу?

— Не-а, — Катя пожала плечами. — Он сказал, что устал, и уснул на диване. Я ему мультик включала, а он храпел.

— А звонил кому-нибудь?

— Мам, — Аня повернулась от окна, и голос у неё был ровный, слишком взрослый. — Спроси у него сама.

Лена поймала в зеркале взгляд дочери, внимательный, всё понимающий, и первой отвела глаза, и щёки у неё вспыхнули так же, как сейчас вспыхивали под взглядом Кирилла. «Я просто так спросила», — сказала она, и Аня ничего не ответила. А на светофоре у офиса Лена, как делала теперь каждое утро, сняла обручальное кольцо и положила в кармашек сумки, рядом с помадой. Сказала себе, что мешает печатать.

— Елена, — сказал Кирилл мягко, почти шёпотом, чтобы за перегородкой не услышала Инна. — Я не лезу. Правда. Но вы выглядите как человек, который очень давно ни для кого ничего не значит. Кроме как функция. Мама, жена, бухгалтер. А вы ведь не функция.

У неё перехватило горло. Она отвернулась к монитору и уставилась в таблицу, где цифры плыли и расползались.

— Вы меня совсем не знаете.

— Пока нет, — согласился он. Встал, на секунду коснулся её плеча, просто кончиками пальцев, легко, будто случайно. — Пейте кофе, пока горячий.

Он ушёл, и Лена сидела и чувствовала это место на плече, будто там остался ожог.

— Елена Григорьевна, вы чай будете? — Инна, её помощница, заглянула за перегородку с кружкой в руке, хотя видела стакан и видела, кто его принёс. Двадцать шесть лет, наращённые ресницы, вечно накрашенные губы и привычка смотреть на людей так, будто прикидывает, сколько они стоят. — Ой, у вас уже есть. Кирилл Андреевич теперь всем кофе разносит или только бухгалтерии? — Она чуть помедлила, разглядывая Лену. — Вы какая-то бледная. Не заболели?

— Не выспалась.

— Понимаю, — Инна сочувственно наклонила голову. — Дети, муж, всё на вас. Я бы так не смогла.

В её голосе было что-то, от чего Лене захотелось швырнуть в неё степлером. Но она только улыбнулась.

— Работать надо, Инна.

Кирилл появился в «Линии» три недели назад. Новый креативный директор, переманили из Москвы, и об этом гудел весь офис, занимавший третий этаж бывшего хлебозавода, с кирпичными стенами, трубами под потолком и огромными окнами; девочки из дизайна в первый же день сходили с ним в курилку, хотя половина из них не курила. Лена сначала даже не обратила внимания. Ей-то что, она в бухгалтерии, в дальнем углу, в стеклянной коробке с окнами во двор на мусорные баки, где кирпич зимой тянул холодом так, что под столом приходилось держать обогреватель.

А потом он пришёл к ней сам, подписать какие-то командировочные, она уже не помнила какие, встал у её стола, и она подняла глаза и на секунду перестала дышать. Он был похож на Сашу. Не копия: у Саши были светлые волосы, а у Кирилла тёмные, коротко стриженные, с ранней сединой на висках, хотя ему было едва за сорок. Высокий, поджарый, как бегун, с длинными нервными пальцами в пятнах от маркеров и почти чёрными глазами, которые смотрели прямо и подолгу. Но тот же разворот плеч, та же манера чуть наклонять голову, когда слушает, и та же улыбка одним уголком рта, будто он знает про тебя что-то, чего ты сама про себя не знаешь. Саша Воронцов, десятый класс, первый поцелуй за школой у гаражей, запах его куртки, сигаретный и почему-то яблочный. Он уехал поступать в Питер и пропал, а она ещё год писала ему письма, которые не отправляла. Ей тогда было шестнадцать, и жизнь казалась огромной.

— Вы Елена? — спросил Кирилл. — Мне сказали, вы тут главная по деньгам. Значит, главная вообще.

Она засмеялась, впервые за долгое время по-настоящему, от неожиданности. С тех пор он заходил почти каждый день, то с бумагами, то просто так, с кофе из кофейни на углу, который ставил ей на стол, не спрашивая: «Вы опять с этой бурдой из пакетиков. Нельзя так с собой». Рассказывал про Лиссабон, про ресторанчик на крыше в Тбилиси, про книгу, которую читает. Спрашивал её мнение и слушал ответ. Лена не помнила, когда её в последний раз кто-то так слушал. Артём кивал, говорил «угу», «ну ты не переживай», но это было как разговаривать с очень доброй стеной.

Она посмотрела на свою левую руку. На безымянном пальце белела полоска незагорелой кожи, тонкая, как шрам.

«Я ничего не делаю, — сказала она себе. — Это просто кофе. Просто разговор. Я ничего не делаю плохого».

Но думала она уже не о кофе. Два аккуратных полукруга у самой двери, там, где разуваются гости. Кто-то пришёл, разулся, прошёл в квартиру. Днём, пока она на работе, а девочки в школе и в саду? Она знала его расписание лучше своего: по понедельникам и четвергам с утра до двух, в остальные дни с двух до восьми. «Перестань, — сказала она себе. — Соседка за солью. Мама Вики с хомяком. Курьер». Курьер на шпильках. И вдруг ясно, до тошноты, вспомнилось другое утро, тринадцать лет назад: съёмная однушка на Космонавтов, тест с двумя полосками на подоконнике и Денис, который весь последний месяц приходил поздно и говорил «устал». Денис, который при людях умел быть ласковым, а дома, выпив, бил её и наутро просил прощения. Узнав про две полоски, он стал пить ещё больше, а через пару месяцев, после одной ночи, которую она запретила себе вспоминать, собрал сумку и уже на пороге сказал, что это её проблемы. Она тогда тоже находила мелочи, чужую заколку в машине, чек из кафе на двоих, и тоже говорила себе: «Перестань, это ничего не значит».

Потом оказалось, что значит.

Она отпила остывающий латте, корица осела на крышке, и весь день до вечера у неё в голове, рядом с Кирилловым «а вы ведь не функция», неотвязно стояли два маленьких полукруга на светлом ламинате у двери.

В субботу утром они повезли отца в кардиоцентр.

Записал его Артём. Мама позвонила в тот же четверг, вечером, и сказала растроганно: «Тёма-то твой договорился, к хорошему врачу, без очереди. Золото, а не зять». Лена положила трубку с неприятным чувством, будто её обошли. Это она полгода уговаривала отца сходить к кардиологу и возила его в поликлинику, где участковая, не поднимая глаз, выписывала одни и те же таблетки. А Артём просто позвонил кому-то и всё решил. Как всегда, тихо и без неё.

Родители ждали у подъезда. Отец в старой кожаной куртке, которую мама лет десять грозилась выбросить, тяжело опирался на перила, и Лена с острой жалостью увидела, как он постарел за эту осень. Всегда крупный, шумный, с большими руками, которыми когда-то подбрасывал её к потолку, теперь он сутулился, и губы у него были нехорошего, серого цвета.

— Ну, повезли старика на запчасти, — пошутил он, усаживаясь на заднее сиденье Артёмовой тёмно-серой машины, и закашлялся.

— Гриша, не говори глупостей, — мама поправила ему шарф. — Тёма, спасибо тебе, сынок. Мы бы сами в жизни туда не попали.

— Да ладно вам, Раиса Петровна. Димка нормальный мужик, мы с ним пять лет в общаге в одной комнате прожили. Он на лечебном, я на стоматологическом. Посмотрит как следует.

Мама всю дорогу рассказывала Артёму про давление, про таблетки, про то, что отец ночью опять вставал, потому что не мог дышать лёжа, — рассказывала ему, а не ей.

Кардио центр был новый, стеклянный, похожий на огромный аквариум, и отец в нём сразу притих, оробел, как гость в чужом доме. Дмитрий Олегович вышел к ним сам. Высокий, лысоватый, с весёлыми глазами за тонкими очками. Обнял Артёма, хлопнул по спине:

— Тёмыч! Сто лет! Ты всё такой же, ни грамма не постарел, зараза.

— Ты зато полысел за двоих, — сказал Артём и засмеялся, легко, по-мальчишески. С ней он так давно не смеялся.

Отца увели на обследование, и они почти три часа ждали в коридоре; мама вязала, она всегда вязала, когда нервничала. Один раз у Артёма зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и быстро, слишком быстро, встал.

— Я сейчас.

Он отошёл к окну в конце коридора. Слов Лена почти не разбирала, только тон: тихий, мягкий, почти ласковый. Он улыбался, говоря в трубку. Потом, она увидела это ясно, он обернулся, посмотрел на неё, чуть отвернулся, прикрыв телефон ладонью, и в гулком больничном коридоре до неё отчётливо донеслась одна-единственная фраза: «Потом поговорим, она услышит».

Сердце у неё бухнуло куда-то вниз.

— Кто звонил? — спросила она, когда он вернулся.

— С работы. По пациенту.

— В субботу?

— Лен, ну у людей зубы и в субботу болят, — он сел рядом и взял её за руку. Ладонь была тёплая и сухая, как всегда.

И тут Лена заметила, как мама подняла глаза от вязания и посмотрела на Артёма. Быстро, коротко, с каким-то странным выражением. Почти заговорщическим. И Артём едва заметно качнул головой: мол, не сейчас.

Лена отняла руку.

«Мама знает, — подумала она, и от этой мысли стало холодно. — Мама что-то знает, и они оба молчат».

Потом их позвали в кабинет. Отец сидел на краешке стула, сцепив большие руки на коленях, и у него подрагивал палец.

— Ну что, Григорий Иванович, — сказал наконец врач и снял очки. — Буду с вами честным, вы мужик взрослый. Сердце у вас уставшее. Не катастрофа, но и шутить с ним уже нельзя. Ишемия, аритмия, давление скачет. Таблетки я вам поменяю, это раз. Курить бросаете, это два.

— Да я уже почти...

— Не почти, а совсем, — строго сказал Дмитрий. — И третье. Вы где живёте?

— На Ленина. Возле завода.

— Девятый этаж, — вставила мама. — Лифт через день ломается.

Врач поморщился.

— Вот это плохо. Смог, завод под боком, лестницы. Вам бы, Григорий Иванович, за город. На воздух. Свой домик, тишина, ходить по ровной земле, не по ступенькам. Я серьёзно, вам это лучше любых таблеток будет.

Отец невесело усмехнулся.

— Доктор, какой домик. На мою пенсию только скворечник.

Все засмеялись, кроме Лены.

Она смотрела на отца и вспоминала, как в детстве они каждое лето ездили к бабушке в Сосновку, как отец вставал в пять утра на рыбалку, а вечером пел под гитару на крыльце, и пахло дымом и яблоками. «Вот выйду на пенсию, Раечка, купим домик, и ни ногой больше в этот город». Бабушкин дом потом продали, а пенсия пришла, и вместе с ней одышка, таблетки и девятый этаж с поломанным лифтом.

Лена давно мечтала купить им дом. По ночам листала объявления: домики с верандами, с яблонями, с печкой. Считала. Каждый раз выходило, что не потянуть: девочки, Анины брекеты, папины лекарства, её старенькая машина, и любой кредит на такие деньги съел бы их целиком. И она закрывала сайт с тупой виной, будто это она виновата, что у отца серые губы.

— Тёма, — вдруг сказала мама, и голос у неё был странный, сдавленный. — Ты слышал? На воздух.

— Слышал, Раиса Петровна, — спокойно ответил Артём. — Всё слышал.

Лена посмотрела на мужа. Он сидел с совершенно непроницаемым лицом, только в уголке рта пряталось что-то похожее на улыбку.

И ей вдруг стало так одиноко, будто вокруг были чужие люди, говорящие на языке, которого она не понимает.

На обратном пути отец задремал у мамы на плече. Лена смотрела в окно на мокрые дома и на рекламный щит у дороги: «Коттеджный посёлок „Берёзки“. Ваш дом ближе, чем кажется». На щите улыбалась счастливая семья на фоне деревянного дома с большими окнами.

Она отвернулась.

В сумке, в кармашке рядом с помадой, лежало кольцо. Она так и не надела его с утра.Девочки ждали у соседки, тёти Вали, и Катя с порога начала рассказывать, что у тёти Вали кот умеет открывать холодильник, а Аня молча ушла в детскую и закрыла дверь. Вечер покатился по привычным рельсам: макароны, котлеты из морозилки, Артём с Катей над математикой («Смотри, зайчик, если у Маши было семь яблок...»), стиральная машина, ток-шоу в зале, которое никто не смотрел. А Лена думала о звонке в коридоре кардиоцентра, о маминых глазах над вязанием, о двух полукруглых следах у двери. И ещё почему-то о Кирилле, который сидел на краю соседнего стола и говорил: «А вы ведь не функция».

После ужина она мыла посуду, Артём вытирал и расставлял, так было заведено с первого года. Они стояли рядом, почти касаясь локтями, и молчали.

За окном совсем стемнело, и в чёрном стекле отражалась их кухня, жёлтая от лампы, и они двое у раковины: обычная пара, уже немолодая, он в растянутой футболке, она в домашнем халате с застиранным пятном от какао на кармане.

Лена посмотрела на это отражение, и ей стало страшно, до холода в животе. Это и есть её жизнь? Вот это, навсегда?

Ей тридцать шесть. Не шестьдесят.

Она выключила воду. Вытерла руки. Повернулась к мужу и, не давая себе передумать, обняла его за шею и поцеловала. Не так, как целовала по утрам, в щёку, на бегу. А по-настоящему, глубоко, прижимаясь всем телом.

Артём ответил, сначала растерянно, потом теплее. Его руки легли ей на талию.

— Лен... ты чего? — улыбнулся он ей в губы.

— Хочу тебя, — прошептала она. — Прямо сейчас. Прямо здесь.

Она потянула пояс халата, и он распахнулся. Под ним была только старая ночнушка, она прижала мужа к столешнице, к самому окну, и почувствовала, как у неё самой бешено колотится сердце. Вот так. Здесь, при свете, у чёрного окна, в котором отражаемся мы, и, может быть, кто-то из соседнего дома сейчас смотрит...

От этой мысли у неё внутри всё сжалось сладко и горячо.

Артём замер.

— Лен, — он мягко перехватил её руки. — Ты что. Шторы же открыты.

— И пусть.

— Как «пусть»? — он оглянулся на окно, и Лена увидела в его глазах настоящую тревогу. — Напротив Петровы живут, у них окна прямо на нас. И девочки... Аня не спит, вдруг выйдет за водой?

— Не выйдет.

— Лен, ну перестань, — он улыбнулся, смущённо, почти виновато, как улыбаются ребёнку, который просит мороженое зимой. Запахнул на ней халат. Поцеловал в лоб. — Пойдём в спальню. Нормально, по-человечески.

По-человечески.

Что-то внутри неё тихо погасло, как лампочка, у которой перегорела спираль.

В спальне он закрыл дверь на защёлку, выключил верхний свет и оставил только ночник с тёплым оранжевым абажуром. Лёг рядом, погладил её по волосам, по щеке, и она почувствовала, как остывает в ней то, что вспыхнуло на кухне у чёрного окна, остывает и съёживается, как бумага над свечой.

Всё было как всегда. Как год назад, как пять лет назад. Артём в постели почти не разговаривал, никогда, с самой первой их ночи: ни шуток, ни вопросов, ни тех слов, которые мужчины в кино шепчут женщинам на ухо. Только иногда, когда она вздрагивала под его руками, он выдыхал ей в кожу «маленькая моя» или «Лёнушка», так тихо, что это было больше похоже на дыхание, чем на слова. Всё остальное он говорил руками.

Он снял с неё старую сорочку бережно, через голову, как снимают что-то хрупкое, и положил ладони ей на грудь. Ладони у него были огромные, горячие, шершавые от вечного антисептика, и её грудь, тяжёлая, полная, которую ни один лифчик в магазине не брал с первого раза, помещалась в каждой целиком, вся, от нижней складки до ключицы. Он сжал её сильно, всей пятернёй, так, как умел только он, так что между его пальцами проступила белая кожа, и одновременно провёл большими пальцами по соскам, крупным, тёмным, и они сразу затвердели и заныли. Потом наклонился и взял один сосок в рот, втянул, обвёл языком, медленно, кругами, а второй всё это время держал между пальцами, перекатывал, чуть оттягивал, ровно до той границы, за которой начинается боль. За неё он не переходил никогда. Лена выгнулась ему навстречу, и он тихо выдохнул «Лёнушка» и перешёл к другой груди, и сделал всё то же самое, в том же порядке, и это было так хорошо, что она закусила губу. В его ладонях она всегда казалась себе маленькой.

Его рука пошла вниз: по животу, по мягкой складке над лобком, по светлым волосам, которые она давно не подстригала, и легла ей между ног, вся, накрыв её целиком, как накрывают ладонью замёрзшую птицу. Подержала, тёплая и тяжёлая. Потом его средний палец медленно раздвинул половые губы и провёл между ними снизу вверх, от входа во влагалище до клитора, собирая влагу, и Лена почувствовала, какая она уже мокрая, и он почувствовал тоже.

Потом он спустился ниже.

Он делал это часто, почти каждый раз, и делал хорошо, она знала, что хорошо, лучше, чем кто-либо до него. Он устроился у неё между ног, широкий, тяжёлый, развёл её колени ладонями, поцеловал внутреннюю сторону бедра, там, где кожа самая тонкая, сначала одного, потом другого, и только потом коснулся её языком. Он знал её наизусть. Знал, что сначала надо медленно и широко, всем плоским языком, снизу вверх, от самого входа до капюшона клитора, раз за разом, пока малые губы не набухнут и не раскроются сами. Знал, что потом надо найти клитор и не трогать его прямо, а кружить рядом, дразня, едва касаясь кончиком языка, а когда она начнёт поднимать бёдра ему навстречу, обхватить его губами и держать ровно, посасывая, не меняя ритма, ни быстрее, ни медленнее. Знал, что справа у неё чувствительнее, чем слева. Знал, что в какой-то момент надо ввести в неё два пальца, толстых и длинных, и чуть согнуть их к животу, к той шершавой точке на передней стенке, и надавить, и тогда она перестанет дышать. Он делал всё это, одно за другим, в правильном порядке, и её тело откликалось ему послушно, как откликается хорошо настроенный инструмент на руку того, кто его настроил.

Она кончила быстро, минуты через три. Волна поднялась из глубины живота, клитор забился под его губами, влагалище сжалось вокруг его пальцев раз, другой, третий, бёдра свело, и Лена зажала рот ладонью, чтобы не услышали за стеной, и почувствовала, как он улыбается, не отрываясь от неё, и держит её за бёдра, и не убирает язык, а только смягчает, пока последняя судорога не уходит. Он и это знал: когда остановиться, чтобы не стало больно. Это было хорошо. Это было правда хорошо, и тело её благодарно обмякло.

А внутри почему-то стало пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

Он поднялся к ней, поцеловал в губы, и она почувствовала на его губах свой вкус. Он лёг на неё, большой, тяжёлый, опираясь на локти, чтобы не придавить, и она ощутила бедром его член, твёрдый, горячий и крупный, как всё в нём, под стать широким плечам и огромным ладоням, толстый, тяжёлый, с широкой гладкой головкой. Когда-то, в самом начале, она даже немного его боялась, и он тогда входил в неё по сантиметру, глядя в лицо и спрашивая шёпотом: «Не больно?» Он и сейчас сделал всё так же. Провёл головкой по её мокрым губам, вверх и вниз, раз, другой, приставил к входу и вошёл бережно, медленно, давая ей привыкнуть, и она охнула, когда он заполнил её до конца, растягивая, упираясь куда-то в самую глубину, и на одну секунду ей показалось, что вот сейчас, вот теперь...

Он двигался ровно. Спокойно, глубоко, почти выходя и снова входя до упора, никуда не торопясь, в том самом ритме, который знал за неё лучше неё самой, минуту, пять, десять. Он умел долго и всегда немного гордился этим. Одна его ладонь лежала у неё под затылком, другая на груди, и он сжимал её в такт, сильно и ласково сразу. Он целовал её в шею, в висок, в уголок губ, гладил волосы, разметавшиеся по подушке, и молчал, и только раз выдохнул ей в ухо: «Маленькая моя», и смотрел ей в лицо с такой нежностью, что ей хотелось закрыть глаза. Кровать тихо поскрипывала, ночник ровно светил, и всё было тепло, правильно и надёжно, как всегда.

А она хотела другого.

Она поняла это не головой, а телом, которое вдруг стало подниматься ему навстречу резче, жёстче, требовательнее, будто пыталось само сбить этот ровный ритм. Ей хотелось, чтобы он перестал её беречь. Чтобы этим своим большим членом не ласкал её, а брал. Чтобы схватил за волосы, перевернул, поставил на колени, вжал лицом в подушку и вошёл сзади так, чтобы она вскрикнула, чтобы кровать ударилась спинкой о стену, и пусть бы весь дом услышал. Чтобы сказал ей что-нибудь грязное, стыдное, такое, от чего горят уши. Чтобы было больно, страшно и сладко и неизвестно, что будет через секунду. Ей хотелось не нежности. Ей хотелось, чтобы её взяли, чтобы в ней наконец что-то сорвалось и полетело, как с качелей в самой высокой точке.

Она вцепилась ногтями ему в спину. Он понял это по-своему, поцеловал её в лоб и стал двигаться ещё бережнее и ещё медленнее.

Она закрыла глаза.

И сразу, помимо воли, перед глазами встало кухонное окно, чёрное стекло и чей-то силуэт в окне напротив. Сильные руки, которые не спрашивают разрешения, которые разворачивают её спиной и прижимают голой грудью к холодному стеклу, раздвигают ей ноги коленом... Лица у этого человека не было. У него никогда не было лица.

Но руки были не Артёма.

Лена распахнула глаза. Над ней было лицо мужа, родное, сосредоточенное, с капелькой пота на виске и рыжеватой щетиной на подбородке. Ей стало стыдно так остро, что перехватило дыхание, и Артём принял это за что-то другое, задвигался чуть быстрее, сильнее, а через минуту глухо застонал сквозь зубы, вздрогнул всем своим большим телом, и она почувствовала, как он кончает в ней, долгими горячими толчками, а потом уткнулся ей в плечо и затих.

Пятнадцать минут, подумала она зачем-то, глядя на часы на тумбочке. Ровно пятнадцать.

Она гладила его по спине и смотрела в потолок, на трещину над люстрой. Тело было сытым и отпущенным, ему не на что было жаловаться, и от этого становилось только хуже. А то, чего ей хотелось на самом деле, тяжёлое, тёмное, почти злое, так и осталось внизу живота неразрешённым жаром, и ей было стыдно, что это вообще в ней есть. Хорошие жёны не просят, чтобы их брали за волосы. Хорошие жёны говорят спасибо.

— Тебе было хорошо? — спросил он, приподнимаясь на локте. В голосе была нежность и немного неуверенности.

Лена улыбнулась. Она умела так улыбаться, научилась за эти годы.

— Очень, — сказала она. — Всё хорошо, Тём.

И это даже не было ложью. Это просто не было правдой.

Он поцеловал её в висок, повернулся на бок и через пять минут уже ровно, глубоко дышал.

А Лена лежала без сна и слушала, как капает в ванной кран, который он обещал починить, и как внизу, на улице, смеются чьи-то голоса, молодые, пьяные, живые.

Потом она тихо встала, взяла телефон и ушла на кухню, к тому самому окну.

В мессенджере висело непрочитанное сообщение. Пришло в 23:14.

«Не спится? Я тоже. Как прошёл день у главной по деньгам? — К.»

Она долго смотрела на экран, потом напечатала «Нормально» и стёрла, напечатала «Скучно» и стёрла тоже.

Положила телефон экраном вниз и сидела в темноте, пока не замёрзли ноги.

В понедельник Лена приехала на работу с тяжёлой головой. Сообщение Кирилла так и висело без ответа. Сам он утром прошёл мимо бухгалтерии, кивнул ей через стекло и не зашёл, и Лена весь день прислушивалась к шагам в коридоре и злилась на себя за это.

К обеду офис опустел. Лена осталась одна с актами и остывшим чаем, смотрела на мокрый двор и вдруг вспомнила сентябрь.

Это было месяц назад, в субботу. Девочек забрала мама, они вдвоём заехали в «Меридиан» за покупками и вышли, когда уже темнело. Подземная парковка была почти пустой: гулкий бетон, жёлтые лампы. Артём загрузил пакеты, сел за руль и потянулся к ключу.

И Лена вдруг накрыла его руку своей.

— Подожди.

Она сама не знала, что на неё нашло. Может, фильм, который она посмотрела накануне ночью, тайком, на телефоне, в ванной, с выключенным звуком. Может, то, что они впервые за много месяцев остались вдвоём не дома.

Она перегнулась через подлокотник и поцеловала его в шею, туда, под ухом, где он всегда вздрагивал. Её рука легла ему на колено, потом выше.

— Лен... — он засмеялся, удивлённо и немного нервно. — Ты чего?

— Здесь никого нет, — прошептала она ему в ухо. — Давай. Как раньше. Помнишь, на даче у Светки, в машине...

Это было давно, в их первое лето, когда Аню оставляли у мамы и они ещё сбегали ото всех. Но он помнил, она видела.

На секунду ей показалось, что он поддастся. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах.

А потом он мягко отстранился.

— Лен, тут же камеры, — он кивнул на чёрный глазок под потолком. — Охранник сидит, смотрит. Представляешь, нас потом на ютуб выложат? «Стоматолог Самойлов в машине на парковке». Мне пациенты что скажут?

Он сказал это с улыбкой, по-доброму, будто шутил. И поцеловал её в висок. И повернул ключ.

Лена всю дорогу домой молчала, а он рассказывал, что Кате, кажется, надо к ортопеду.

Лена моргнула. Двор за окном, мусорные баки, мелкий дождь.

Камеры, соседи Петровы, девочки за стеной, пациенты. У Артёма всегда находилась разумная, правильная причина, и каждый раз после этого он целовал её в висок, будто ставил печать: вопрос закрыт. А может, дело вовсе не в камерах. Может, ему просто не нужно. Не с ней.

Лена взяла телефон. Набрала номер клиники «Дентал-Плюс», где Артём работал третий год.

— Добрый день, клиника «Дентал-Плюс», администратор Ольга.

— Оля, здравствуйте, это Елена, жена Артёма Сергеевича. Он сегодня до скольких принимает? Не могу до него дозвониться.

— Ой, Елена, здравствуйте! А Артём Сергеевич по понедельникам только до двух, вы же знаете. И вечерних у него нет, он ещё в прошлом месяце просил его на вечер не ставить. С утра было три пациента, и он уехал. Сказал, по делам.

— По делам, — повторила Лена.

— Да. Что-то передать ему?

— Нет. Спасибо, Оля.

Утром Артём сказал, что опять задержится, часов до десяти: «Сложный пациент, имплант, ты же знаешь».

Сложный пациент. Который закончился в два.

Лена сидела очень прямо и чувствовала, как внутри поднимается что-то холодное и спокойное, как вода в тёмном колодце. С Денисом было точно так же. Сначала задержки. Потом «по делам». Потом сумка в прихожей.

Она открыла мессенджер, где всё так же висело его субботнее «Не спится? Я тоже».

Пальцы на этот раз не дрожали.

«Прости, что не ответила. День был ужасный. И ночь тоже».

Ответ пришёл через минуту, будто он сидел и ждал.

«Так и думал. Пойдём пообедаем? Здесь рядом есть грузинский ресторанчик, там лучшие хинкали в городе. Обещаю не говорить о работе. И вообще ни о чём, о чём вы не захотите».

Лена посмотрела на свою левую руку. Белая полоска на безымянном пальце за эти недели почти слилась с кожей.

«Я имею право, — подумала она. — Если он может, то и я. Это просто обед».

«Пойдём», — написала она.

Ресторанчик назывался «Мимино» и прятался в полуподвале старого дома за два квартала от офиса. Лена сто раз проходила мимо и ни разу не заходила: такие места были для тех, у кого есть время на обеды.

Внутри было тепло и полутемно: сводчатые потолки, кирпич, винные бутылки в нишах, запах жареного мяса и кинзы, и тягучая грузинская песня из невидимых колонок.

Кирилл уже ждал за столиком в углу. Встал, когда она подошла, и помог снять пальто. Просто взял его с её плеч и повесил на крючок. Лена не могла вспомнить, когда ей в последний раз помогали снять пальто.

— Я заказал хинкали, хачапури по-аджарски и сациви, — сказал он. — Если не любите что-то, скажите, я съем сам. Я безразмерный.

Она засмеялась.

— Я всё люблю.

— Вот и отлично. Вина?

— Кирилл, середина дня. Мне ещё акты сверять.

— Бокал красного ещё никому не мешал сверять акты, — он улыбнулся. — Наоборот, цифры начинают сходиться сами.

Она не собиралась соглашаться. И согласилась.