Крышка ч.2

В пятницу, ровно через неделю после «Подвала», Инна снова навела стрелки до висков, и мама у зеркала уже не спросила, куда.

Всю неделю она сидела за перегородкой напротив стеклянной коробки, где девочка с котиками боязливо звала её «Инна Викторовна». Кабинет за бежевой дверью пустовал: Кирилл взял больничный, а директор сообщил, что он «рассматривает предложение из Москвы». Марина приносила американо, Инна выливала его не попробовав.

По ночам она вспоминала ту ночь без стыда: у Макса ей впервые не надо было никем быть. Утром нужно было снова становиться Инной Викторовной, дочерью, девочкой за перегородкой. К пятнице голод вернулся, только теперь она знала, что он бывает сытым.

И в пятницу, выливая в раковину очередной Маринин американо, она подумала, что, может, дело в мужчинах и ей нужно что-то совсем другое, чего она ещё не пробовала.

В «Мяте» было тише, чем в «Подвале», и дороже, и публика была другая: девушки в оверсайз-пиджаках, парни с крашеными ногтями, дым от кальянов, неоновая вывеска в форме листика над баром. Инна пила джин с тоником маленькими глотками, потому что после «Подвала» её два дня мутило от одного запаха текилы, и смотрела на людей.

Девушка подсела сама: невысокая, тонкая, платиновый ёжик, колечко в носу, ветка сакуры на шее, чёрная водолазка. Она держалась так, будто бар и весь город принадлежали ей, а она ещё решала, принимать ли подарок.

— У тебя ресницы нарощенные, — сказала она вместо «привет». — Классно сделаны. Только ты под ними прячешься. Это видно с другого конца зала.

— Я не прячусь, — сказала Инна. — Я так моргаю.

— Ты так моргаешь, как будто извиняешься. — Девушка взяла у неё из руки стакан, отпила, поморщилась. — Джин-тоник. Господи. Это напиток для тех, кто хочет напиться, но чтобы мама не узнала. Бармен! Две «Пенициллин». — Она повернулась к Инне. — Ника.

— Инна.

— Инна, — повторила Ника, пробуя на вкус. — Тебе идёт. Строгое имя. Как у учительницы, которую все в классе хотели.

Она была татуировщицей, студия досталась от отца, «я там только иголками машу». Рассказывала про клиентку, перекрывшую имя мужа розой с шипами, про мужчину с метро на спине и про отцовские переводы с комментарием «на глупости». Инна перестала успевать следить и просто смеялась.

— А ты чем занимаешься? — спросила Ника. — Кроме того, что моргаешь виновато.

— Работаю. В «Линии», это рекламное агентство. Сижу за перегородкой, печатаю.

— В «Линии», — повторила Ника, и что-то мелькнуло у неё в глазах, быстрое, как рыбка под водой, и пропало. — Это где креативный директор такой, с небольшой сединой? Из Москвы?

Инна поставила стакан.

— Был, — сказала она. — Уезжает вроде. Ты его знаешь?

— Видела один раз, — легко сказала Ника. — В баре. Он всем рассказывал про Тбилиси. Есть такие мужчины, знаешь, у которых в голове одна пластинка, и они её ставят каждой новой женщине, как будто это свидание, а это у них дискотека. — Она чокнулась с Инной. — За тех, кто слушает пластинку до конца из вежливости. За нас, дур.

Инна засмеялась, громче, чем хотела, и Ника засмеялась вместе с ней, и Инне показалось, что они смеются над одним и тем же человеком и что это их сразу породнило.

Ника касалась её руки, когда смеялась, потом колена, а потом заправила ей за ухо прядь волос, легко, как имеют право с рождения, и посмотрела в глаза.

— Ты же не по девочкам, да? Я по лицу вижу.

— Не знаю, — честно сказала Инна. — Я не пробовала.

— А хочешь?

Инна посмотрела на её быстрые смеющиеся глаза, на серьгу в носу, на ветку сакуры, уходящую под ворот водолазки, и подумала, что ей интересно, где эта ветка кончается.

— Хочу, — сказала она. — Наверное.

— «Наверное» мне нравится больше, чем «да», — сказала Ника. — Честнее. Только учти: у меня дома одно правило, там я хозяйка, и не в смысле посуду мыть, а в смысле я говорю, ты делаешь, всё, что скажу. Если не хочешь, скажи сейчас, я тебе ещё коктейль закажу, такси вызову, и расстанемся подругами.

Инна молчала, и щёки у неё горели всё сильнее. Неделю назад на чужой кухне она сказала четырём мужикам «делайте со мной что хотите», и это было последнее, что она решила в ту ночь, и это было лучшее, что она решила за много лет.

— Хочу, — сказала она. — Ты говоришь, я делаю.

— Умница, — сказала Ника и поднялась. — Поехали.

Ника вызвала машину: чёрный «Мерседес» с молчаливым Рустамом. «Папа считает, что с Рустамом я хорошая девочка». Всю дорогу её рука лежала у Инны на бедре под подолом, не двигаясь, как на своей вещи.

Старый дом на набережной был без лифта, шесть этажей пахли сыростью, окно на площадке разбито. «Лифт папа купить не смог, — сказала Ника. — Пришлось бы весь дом покупать».

За железной дверью оказалась квартира с чёрной кухней и широкой кроватью. Над ней торчал стальной крюк; у зеркала висел ошейник. Инна отвела глаза, а внутри сладко и страшно сжалось. Серый кот посмотрел на неё презрительно и ушёл в ванную.

Ника бросила ключи на мраморную стойку. Квартира, была куплена на отцовские деньги; она говорила об этом без стеснения.

Ника поставила телефон у книг, экраном к комнате, и включила музыку. «Для атмосферы». Инна не придала этому значения.

Ника встала перед ней посреди этого тёплого каменного пола, не касаясь, и сказала спокойно, как говорят официанту:

— Снимай платье. Не торопись.

Инна раздевалась под её взглядом. Ника смотрела, как на вещь, которую уже решили купить, и от этого дрожали пальцы. Когда Инна осталась голой, она не знала, куда деть руки.

— Руки за спину, — сказала Ника. — Вот так. Умница.

Ника обошла её, провела пальцем по позвоночнику и поцеловала мягко, медленно, без торопливой мужской хватки. У Инны подогнулись колени.

— На колени, — сказала Ника ей в губы, будто услышала.

Инна опустилась на тёплый камень. Ника разделась: узкое тело, серебро в сосках, змея вокруг пупка, сакура, спускавшаяся к рёбрам.

— Нравится? — спросила Ника.

— Да, — сказала Инна шёпотом.

— Тогда покажи. — Ника запустила пальцы ей в волосы и притянула её лицо к себе, к самому лобку. — Лижи. Ты знаешь как. У тебя такая же.

Инна лизала сначала неумело, потом Ника стала направлять её за волосы: «Вот тут, кошечка». Инна держала руки за спиной, потому что так велели, и сама текла, хотя её не касались. Ника кончила и засмеялась.

— Ну вот. А говоришь, «наверное». На кровать. На спину. Ноги шире.

Ника знала её тело заранее: доводила до края и останавливалась, смеялась и начинала снова. Инна кончила громко, удивлённо, глядя на рыжее облако в окне.

— Ещё, — сказала Ника. — Я не разрешала заканчивать.

Она достала страпон, пристегнула ремни привычным движением и встала над кроватью.

— Попроси.

— Пожалуйста, — сказала Инна и не узнала своего голоса.

— Красивее.

— Пожалуйста, хозяйка. Выеби меня.

— Вот, — сказала Ника. — Совсем другое дело.

Она вошла медленно, потом перевернула Инну на живот и взяла сзади, держа за волосы. «Смотри на меня. Чья ты?» — «Твоя, хозяйка». Она остановилась только когда Инна задрожала вся, со слезами.

Потом Ника курила у окна в потолке, а кот лёг Инне на ноги. Музыка играла, и Инна думала: может, вот оно.

— Пойдём в душ, — сказала Ника и, проходя мимо полки, взяла телефон с собой. — Музыку.

Под тёплой водой Ника мыла ей спину пеной с запахом инжира. Телефон стоял среди флаконов у зеркала, и Инне было почти спокойно.

— Слушай, — сказала Ника ей в ухо, ниже, вкрадчивее. — Хочу одну вещь. Скажи, если нет.

— Что?

— Хочу на тебя пописать. — Ника сказала это просто, как говорят «хочу апельсин». — Мне это очень нравится. У меня есть девочка, Женя, ей очень нравится. Ты сядешь, а я сверху. Нет так нет, я пойму кошечка.

От виски и усталости шумело в голове. В двенадцать лет она на коленях мыла пол за отцом, не дошедшим до туалета, чтобы мама не увидела. С тех пор это было самым стыдным. Если теперь она сама выберет дно, ниже которого ничего нет, оттуда её уже никто не столкнёт: нельзя унизить того, кто выбрал сам.

— Да, — сказала она. — Хозяйка.

Ника выключила воду. Инна опустилась на колени на мокрый пол, и Ника встала над ней, расставив ноги, держась рукой за стеклянную стену, и посмотрела сверху, и улыбнулась.

— Открой свой ротик, — сказала она.

Инна открыла рот. Горячая струя ударила сначала на грудь, потом в рот. Она закрыла глаза и глотнула сама, без команды, а когда всё кончилось, показала Нике пустой рот.

Ника засмеялась, громко, с удовольствием, запрокинув голову.

— Полижи меня, умница, — сказала она. — Там ещё осталось.

Инна слизала последние капли. Ника гладила её по мокрой голове и смеялась, а потом перестала.

Ника отступила, и весёлое лицо сменилось скучающим, холодным.

— Ну ты и шлюха. Думала, хоть поморщишься, а ты лакаешь. Мне такие неинтересны. Вставай. Пошла вон.

— Что? — Инна не поняла и так и стояла на коленях на мокром полу, и с волос у неё текло. Слово попало точно туда, на тот пол в прихожей, под которым, как ей казалось, уже ничего нет, и оказалось, что есть.

— Вон, говорю. Мне нравиться девочки которые скулят и брыкаються. А послушная у меня уже есть, моя Женечка. Вон отсюда!— Ника рывком подняла её за локоть и повела мокрую, голую, через комнату. Инна не сопротивлялась, потому что не верила.

Ника вытолкнула её на холодную площадку. Дверь захлопнулась, потом открылась: на кафель полетели платье, колготки, шуба, сапоги, сумочка. Помада раскатилась по ступеням. Трусиков не было.

— И не звони мне, — сказала Ника в щель и засмеялась.

Дверь захлопнулась опять, щёлкнул замок, и из-за двери донёсся смех.Она одевалась под голой лампочкой на мокрое тело, путаясь в застёжках; колготки порвались на колене. Помаду не стала поднимать и спускалась, считая ступени, чтобы не думать.

Она не вызвала такси: не могла, чтобы водитель обернулся на запах. Пошла семь километров пешком, на шпильках, в шубе поверх влажного платья. Мокрые волосы немного смерзлись и стучали по воротнику. Ей было стыдно не своего «да» — до последней секунды ей было хорошо, — а того, что её выставили голой, как мусор, и она даже не закричала. На мосту она посмотрела на чёрную воду: просто мост, просто холодно...

Дома она стояла под горячей водой, пока не перестали стучать зубы. Платье и шубу утром выбросила...

В понедельник Кирилл вышел сдавать дела. Загорелый, он кивнул всем сразу и закрылся за бежевой дверью. Инна не подняла головы.

В среду, через пять дней после Никиной квартиры, её встретили в офисе взгляды.

Она поняла не сразу: верстальщик слишком громко поздоровался, девочки из соцсетей замолчали и спрятали телефон, менеджер по «Северному» оглядел её с ног до головы. Кто-то хрюкнул от смеха. Она шла к перегородке, чувствуя взгляды кожей.

Бежевая дверь в конце коридора была приоткрыта. Кирилл Андреевич сидел за своим столом, тем самым, и смотрел на неё сквозь щель спокойно, с лёгкой, почти ласковой улыбкой, одним углом рта.

Марина зашла за ней в туалет на третьем этаже, где всё так же мигала лампа над зеркалом, закрыла дверь и встала, прислонившись к ней спиной, без чашки, без сиропа в голосе.

— Инн, — сказала она. — Там видео ходит.

— Какое? — спросила Инна и сама услышала, что спрашивает так, как спрашивают в поликлинике про анализ, когда по лицу врача уже всё понятно.

Марина не ответила, и Инна смотрела на неё в зеркало и не могла вдохнуть.

— Это он, — сказала Марина. — Кирилл. Ему кто-то прислал, в понедельник ночью, с какого-то левого номера. А он вчера в курилке показал. Верстальщикам, Пашке с «Северного». «Смотрите, говорит, наша скромница». Улыбался. А дальше ты знаешь, как у нас. Как радио. — Она отвела глаза. — Я не смотрела. Честно. Мне Люда из бухгалтерии пересказала, и я ей сказала, чтоб заткнулась.

Инна поняла всё: «В „Линии“? Это где креативный директор с сединой?» — и быстрая тень в Никиных глазах. Теперь та ночь сложилась целиком: телефон у книг, второй среди флаконов, Никино «попроси красивее». Её не выбрали и не разлюбили — из неё заранее сделали материал для видео, спокойно, как из вещи, а потом отправили тому, кому было нужно.

Она достала телефон и написала Нике: «Зачем», но сообщение ушло и не дошло, повисло одной серой галочкой, потому что номер был заблокирован, а профиль исчез, словно не было ни его, ни квартиры под крышей, ни кота, ни окна в небо.

Недавно здесь плакала Лена, а Инна подавала полотенца и хотела, чтобы Кириллу стало как ей. Теперь он ответил тем же, хуже. Она рассказала Марине про четыре минуты сама. А её не спросили ни у полки с телефоном, ни здесь.

— Инн, — сказала Марина. — Это статья, между прочим. Обоим. И ей, и ему. Хочешь, я с тобой схожу. Куда надо.

Инна молчала, глядя на своё лицо в зеркале, белое, без ресниц, которые она перестала наращивать.

— Нет, — сказала она наконец. — Не пойду. Там это будут смотреть ещё. Следователь, кто там ещё бывает. Протокол напишут, с подробностями. Я не хочу, чтобы ещё хоть один человек это видел. Пусть лучше так.

Марина не стала спорить, а просто вышла, и Инна слышала, как её каблуки простучали по коридору не к залу, а к кабинету директора.

Через час директор вызвал Кирилла. Тот вышел бледный, с прежней улыбкой, и пошёл собирать вещи. Зал, вчера хихикавший над телефоном, перестал его видеть. Марина сказала негромко, но для всех:

— Ну ты и скотина, Кирилл.

Он ушёл в тот же день, с картонной коробкой, в которой торчала рамка от московской премии. Ни с кем он не попрощался, и с ним никто.

Вечером Марина довезла её до дома: «Завтра приходи. Пусть смотрят. Через неделю надоест». Через неделю и правда надоело, хоть и не всем.

Дома она вспоминала Никино «попроси красивее» и собственное «да». Нике нужно было кино, где кто-то стоит на коленях, и Инна была реквизитом. Она думала, что отдаёт, а её брали. Ей было хорошо до конца, и она не стала врать себе об этом. Но искала она не дно, а человека, который спросит, как прошёл день, и запомнит её кофе.

Больше Инна никуда не ходила. Вечерами смотрела с мамой сериалы и ела котлеты, а мама радовалась и боялась спросить.

Через пять недель после «Подвала», в середине декабря, она поняла, что месячные не пришли и уже не придут.

Она заметила, когда в автобусе замутило от духов и пришлось выйти на мороз. Четверг: Кирилл, стол, презерватив в корзине, цел ли или нет— она не посмотрела. Пятница: Макс, Тимур, Гоша, Вадик. «Резинки не надо, мне сегодня всё равно».

Вечером она купила в аптеке два теста, потом вернулась и купила третий, и фармацевт, пожилая женщина в очках на цепочке, только посмотрела на неё поверх очков так, как, наверное, смотрела на сотни девушек.

Две полоски проступили сразу, на всех трёх, ярко, не оставляя никакого «может быть».

Инна сидела на краю той же ванны, держа три теста веером, как карты, и в голове было пусто и звонко, как в нежилом подвале. Она не знала, чей он, и не знала даже, у кого спрашивать, потому что у тех четверых не знала даже фамилий, а пятый, с сединой, завязал свой презерватив узлом и бросил под стол, к черновикам, и улыбался теперь где-то одним углом рта.