Четыре минуты ( ч. 1)

На экране было не его имя, а «Мама», и часы в углу показывали без двадцати два, и Лена поняла всё ещё до того, как поднесла трубку к уху, потому что мама никогда, ни разу в жизни не звонила ей посреди ночи.

— Леночка, — сказала мама неестественно ровным голосом человека, который уже выплакался и держится из последних сил, — Леночка, ты только не пугайся. Папа в больнице, в кардиоцентре, где Тёмин Дима, ему плохо стало ночью, он упал, и скорая его забрала. Он живой, Лена, он в сознании, ему ритм поправили, ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала Лена и не узнала своего голоса. — Мам, я еду, я сейчас еду.

— А девочки как же?

— Я что-нибудь придумаю, мама, я еду.

Она надела пальто прямо на домашнюю футболку и натянула старые кроссовки, а рука сама взяла со стола те ключи, с деревянным домиком, и сунула в карман, к веточке эвкалипта. Потом Лена давила на звонок двери напротив, с латунной цифрой «48», пока не загремела цепочка и в щель не выглянула тётя Валя в бигуди под сеточкой, а у её ног на площадку не просочился рыжий кот.

— Леночка? — Тётя Валя прищурилась без очков. — Господи, ты чего, что стряслось, второй час ночи?

— Тёть Валь, простите меня, пожалуйста, папа в больнице, сердце, его скорая увезла, мне надо ехать, а девочки спят, я их не могу одних, я бы не стала, но мне не к кому...

Тётя Валя уже накидывала стёганый халат и, подхватив кота под живот, как сумку, вышла на площадку.

— Езжай давай, — сказала она коротко, — посижу, чего там, ключи мне только оставь. А Тёма где? — И тут же, взглянув на Лену, осеклась и махнула свободной рукой: — Ладно, ладно, потом, беги.

В такси она так сжимала в кармане ключи, что зубчики впивались в ладонь.

В кардиоцентре было тихо и светло, как бывает в больницах ночью, когда весь свет горит для немногих. Мама сидела у двери реанимации, в пальто поверх халата, в мокрых тапках, и, увидев дочь, только протянула к ней руку, и Лена опустилась на колени и уткнулась лицом в мамины колени, а мама гладила её по голове и шептала: «Ничего, Леночка, живой, живой».

А потом Лена подняла голову и увидела его.

Он стоял в конце коридора, у тёмного окна, и слушал Диму, наклонив голову, небритый, в той же куртке, в мокрых по колено джинсах, с серым от бессонницы лицом, и он её не видел, и все эти четыре дня разом сжались в одну точку и встали у Лены в горле.

— Второй тропонин отрицательный, Тёмыч, — услышала она Димин голос, усталый и довольный. — Чистый, как слеза, не инфаркт, пароксизм фибрилляции на фоне криза, как я и думал. Ритм держит, давление сто сорок на девяносто, утром переведу его в палату. Поживёт ещё твой дед, внуков на рыбалку поводит.

Артём медленно выдохнул, и плечи у него опустились, как у человека, который поставил наконец на землю то, что нёс всю ночь, все девять этажей, и провёл ладонью по лицу, и на ногтях тускло блеснули Катины блёстки.

А потом он повернул голову и увидел её.

Он смотрел на неё через весь гудящий коридор, и между ними было двадцать метров линолеума и всё, что она сказала ему в пятницу. Дима перевёл взгляд с неё на Артёма, кашлянул, сказал: «Я к нему зайду», — и ушёл за белую дверь, и Лена поднялась, и мамина рука соскользнула с её головы.

— Тёма, — сказала она.

Артём стоял у окна и не двигался, просто смотрел на неё.

Эти несколько секунд Лена потом вспоминала много раз, потому что так смотрят на человека, которого давно не видели и не уверены, что узнают, не зло, а осторожно. Потом он опустил руку и пошёл к ним, и Лена сунула руки в карманы, и пальцы сами сомкнулись на деревянном домике, а он остановился в двух шагах, не ближе, и, когда она невольно качнулась ему навстречу, чуть отвёл плечо, так, как отводят его в толпе, чтобы не задеть чужого.

— Он спит, — сказал Артём хриплым, сорванным голосом. — Дима говорит, не инфаркт, ритм сорвался и давление, ему поставили капельницу, он поругался на медсестру и уснул.

— Я слышала, — сказала Лена. — Я всё слышала, Тём.

Он кивнул и посмотрел мимо неё, на Раису Петровну, и было видно, что он рад, что тут есть кто-то третий, на кого можно посмотреть.

Из реанимации вышли Дима и дежурный, Сергей Рашидович Каримов, невысокий, с усталым восточным лицом, и Каримов вежливо, немного нараспев, сказал Раисе Петровне, что всё стабильно, что раньше девяти к мужу не пустят, а ей самой надо лечь, иначе к утру у них будет два пациента. И уже уходя, спросил как бы между прочим: «Он у вас переволновался накануне? Такие вещи редко бывают на ровном месте». Раиса Петровна ничего не ответила, только посмотрела на дочь, и Лена опустила глаза.

— Я не поеду, — сказала Раиса Петровна, — как я его тут одного оставлю?

— Раиса Петровна, он не один, — сказал Дима и присел перед ней на корточки, как час назад. — Он со мной, я до утра на дежурстве останусь, всё равно уже не усну, и если хоть что-то, я вам первой позвоню, честное слово. А вы езжайте домой, поспите хоть три часа, Тёмыч вас отвезёт.

Раиса Петровна посмотрела на Артёма, на дочь и кивнула. Медсестра вынесла пакет с вещами Григория Ивановича, и Раиса Петровна, прижав его к груди, как в пятницу синюю папку, вытащила клетчатую рубашку и нащупала что-то в нагрудном кармане.

Это был листок, сложенный вчетверо, и, развернув его, она увидела золотую рыбку, нарисованную Катиными фломастерами, оранжевую, с круглым синим глазом и короной на голове, и внизу печатными буквами, с перевёрнутой «Я»: «ДЕДУШКЕ ОТ КАТИ ИСПОЛНЯЕТ ЖИЛАНИЯ».

— Он её из рук не выпускал, пока несли, — сказала Раиса Петровна тихо, — всё в кармане щупал, я ему говорю: Гриша, что ты, а он мне: рыбку не потерять бы.

Она посмотрела на рисунок, потом сложила его обратно вчетверо, по тем же сгибам, и протянула не Лене, а Артёму.

— Ты возьми, Тёма, у меня потеряется, я сейчас всё теряю.

Артём взял листок, подержал его в пальцах, на которых тускло поблёскивал розовый лак, и сунул в левый внутренний карман куртки, к нераспечатанному конверту.

Раиса Петровна села сзади, «сзади я привыкла», нарочно оставив Лену рядом с ним, и Артём вёл медленно, как возят что-то хрупкое. Лак у него на ногтях облупился, на безымянном осталась половина, будто кто-то пытался его соскрести и бросил, и Лена вспомнила, как в среду он сидел на полу перед Катиной шкатулкой, смешной, с растопыренными пальцами, а она стояла в дверях с горящими щеками и не видела ничего, кроме собственного стыда.

До самой площади никто не говорил, только сзади мама дышала неровно и иногда шмыгала носом.

— Он у меня спросил, — сказала Раиса Петровна, — когда уже в скорой ехали. Рот у него в маске этой, а он её отодвигает и спрашивает: «Рая, Тёма правда с конференции?» Я говорю: правда, Гриша, правда, лежи, а он посмотрел на меня вот так, знаешь, Лена, как он смотрит, и говорит: «Ну и ладно, главное, приехал», — и глаза закрыл.

Артём глядел на дорогу так неподвижно, что Лена побоялась повернуть к нему голову, потому что всё, что приходило ей на ум, было или слишком маленьким, или слишком большим для этой холодной машины.

— Он знал, — сказала Лена наконец, глядя в лобовое стекло. — Мам, он ведь всё слышал сегодня, через стенку, всё, что мы с тобой друг другу наговорили.

— Знаю, — сказала Раиса Петровна, — я ж не дура. Он всегда всё слышит, твой отец, сорок лет делает вид, что спит, а сам слышит.

И добавила, уже совсем тихо, словно самой себе:

— Вы только при нём не ругайтесь, когда выйдет, что бы там у вас ни было, ему теперь нельзя.

Артём кивнул, не оборачиваясь, и Лена тоже, и ей показалось, что это первое, о чём они с ним договорились за все эти дни.

На светофоре у «Берёзок» ни Лена, ни Артём не смотрели на билборд, и только Раиса Петровна сзади глядела на него, не отрываясь, пока не загорелся зелёный.

Лифт так и не починили, и на третьем этаже, когда мама схватилась за перила, Артём взял её под локоть и дальше вёл, приноравливаясь к её шагу, и что-то ей тихо говорил.

Дверь в квартиру стояла приоткрытой, и Лена присела над рассыпанными фотографиями, просто чтобы куда-то деть руки. С одной, чёрно-белой, с волнистым краем, на неё смотрела она сама, лет пяти, в панамке, на плечах у отца, молодого, черноусого, на каком-то берегу, и отец держал её за обе щиколотки и смеялся, запрокинув голову, а она вцепилась ему в волосы, и этого дня Лена не помнила.

Артём закрыл на кухне форточку, распахнутую для скорой, поставил чайник, а в спальне расправил ладонью смятое одеяло, как расправлял Кате.

Раиса Петровна сидела на табуретке в прихожей, прямо в пальто.

— Это вы в Сосновке, у бабушки, — сказала она. — Тебе четыре было, он тебя весь день на плечах таскал, у него потом шея неделю не поворачивалась. Возьми, если хочешь.

Лена кивнула и сунула фотографию в карман, к ключам и к сухой веточке эвкалипта.

Мама поправила ей воротник пальто, под которым была одна домашняя футболка, и посмотрела снизу вверх, потому что Лена давно уже была выше.

— Футболку-то хоть бы сменила, — сказала мама, — как маленькая.

— Я не подумала, мам.

— Знаю, что не подумала. — Пальцы её на Лениных плечах чуть сжались. — Ты ему не говори ничего лишнего сегодня, Лена, слышишь, ни плохого, ни хорошего, вы оба сейчас никакие. Довези его до дома, пусть он дома переночует, а там видно будет.

Из кухни вышел Артём, и мама посмотрела на него с той же беспомощной нежностью, с какой смотрела на отца.

— Тёма, — сказала она, — спасибо тебе.

— Раиса Петровна, ну не надо.

— Надо. — Она подошла и обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь, в мокрую куртку, туда, где в кармане лежала Катина рыбка. — Я тебе звоню, а ты всегда берёшь, всегда, ты бы знал, Тёма.

Артём стоял, опустив руки, а потом осторожно, словно боялся сломать, положил ладонь ей на спину, подержал и отпустил.

— Ложитесь, — сказал он, — я вам чайник поставил, а утром заеду за вами, к девяти, вместе к нему поедем.

Он наконец посмотрел Лене прямо в глаза и сказал простое и будничное, от чего у неё сжалось горло:

— Поехали, там дети одни.

Навстречу проползла первая снегоуборочная машина, мигая оранжевым, а молчание в салоне было таким тонким, что казалось, любое слово его проломит, но Лена всё равно заговорила первой, потому что знала: если не сейчас, он довезёт её до дома, ляжет на диван, и это молчание затянется, как ледок на луже, и с каждым днём будет становиться толще.

— Мама мне всё рассказала, — сказала она, глядя на свои руки на коленях, — про дом.

Он не ответил, только чуть сбавил скорость.

— Про Жанну Ивановну, про каблуки, про духи, про то, что ты ездил по вечерам, сорок домов, и про счёт, где ты мне на машину копил. — Она говорила тихо и ровно, как читают список, потому что если бы позволила голосу дрогнуть, то не смогла бы договорить. — Я её папку взяла, она у меня дома, на столе, и ключи вот.

Она разжала ладонь, и там лежали ключи, деревянный домик и сухая веточка эвкалипта, и Артём быстро, на секунду, скосил на них глаза.

— Я тебя не просил, чтобы мама, — сказал он. — Я просил, чтобы ты сама спросила.

— Я знаю, мама сказала. — Лена сжала ключи в кулаке. — Я не спросила, Тём, я четыре дня сидела над этими ключами и не спросила, потому что боялась, что ты скажешь правду, а правда будет такая, что я её не вынесу. А правда оказалась такая, что я хуже, чем думала.

— Лен, не надо.

— Надо. Ты же сам сказал в пятницу: «Ты могла спросить», и я могла, а так и не спросила, я проверяла, нюхала, звонила Оле, считала твои задержки, а спросить не спросила. Тём, я ведь тебе в лицо кричала про каблуки шестидесятилетней женщины.

Он даже не повернул головы.

— Шестьдесят один, — сказал он сухо, — она обижается, когда шестьдесят. — И добавил тем же бесцветным голосом, от которого ей захотелось открыть дверь и выйти на ходу: — Ты мне про неё кричала, а я в тот день дом подписывал, под кредит на десять лет, три с половиной миллиона, сорок шесть двести в месяц. Посчитай, Лен, ты же у нас бухгалтер, ты же всё считала, мои задержки, мои звонки, мои субботы, вот и это посчитай.

— Я посчитала, — сказала она еле слышно, — у мамы на кухне.

— И землю посчитай, — он не отрывал глаз от дороги и говорил так, как диктуют цифры, — бабкину, фермеру за полцены, под пастбище, потому что денег не хватало. Я там каждую яблоню знал, и второй такой у меня уже не будет.

Она отвернулась к окну, и в чёрном стекле её лицо плыло поверх снега, и она не вытирала его.

— Где ты был все эти дни? — спросила она. — Ты Ане сказал, там крыша дырявая.

— В деревне, у бабушки. — Он сказал это не сразу и неохотно. — Дома нет больше, Лен, крыша провалилась, внутри снег лежит, и календарь на стене за семнадцатый год, бабушка в ноябре умерла, и никто не перевернул. Я у деда Ивана жил, у соседа, дрова ему колол, он меня мальчишкой на рыбалку брал.

— Ты мне никогда про него не рассказывал.

— Ты не спрашивала, — сказал он и не стал смягчать. — Ты много чего не спрашивала, Лен, да и рассказывать там нечего было: отец по пьяни разбился, мать уехала, что тут рассказывать.

Она знала только одну его фразу, сказанную ещё до свадьбы, «меня бабушка с дедом растили», и никогда не расспрашивала, потому что у неё самой за спиной был Денис и казалось, что про чужие раны лучше не спрашивать, если не хочешь, чтобы спрашивали про твои.

— Я тебе одну вещь скажу, Лен, чтобы ты потом себе ничего не придумывала, — сказал Артём, глядя на дорогу, всё так же ровно. — Я все три ночи у деда Ивана лежал на печке и думал, как мы будем разводиться, не со зла, а всерьёз, по пунктам, как план лечения расписывают: как скажем девчонкам, по каким дням я забираю Катю и Аню, и на этом пункте я каждую ночь спотыкался и начинал весь план сначала, что говорить Ане, чтобы она не решила, что её второй раз бросают. И сегодня в больнице, в коридоре, пока твой отец под капельницей лежал, я опять про это думал. Я сейчас с тобой еду не потому, что у нас что-то решилось, ничего не решилось, я еду, потому что дома две девчонки одни с тётей Валей, а у твоего отца сердце, и при нём нам нельзя. Из-за них, Лен, не из-за тебя.

Лена смотрела в лобовое стекло и не могла вдохнуть. Все четыре дня над ключами она боялась крика, хлопнувшей двери, «уходи», а он говорил о разводе так ровно, как говорят о плановой операции, и это оказалось страшнее любого крика, и ей хотелось сказать «подожди», «не надо», «я всё исправлю», но она понимала, что любое такое слово сейчас будет просьбой, а просить у неё права не было.

— Ты решил? — спросила она сухо, маминым голосом.

Он не отвечал два светофора подряд, и она видела, как побелели у него пальцы на руле.

— Не решил, — сказал он наконец, жёстче. — Решил бы, так сказал бы, я тебе больше врать не буду, даже чтобы пожалеть, я своё наврал на год вперёд. Я не знаю, как с этим жить, Лен, честно не знаю, я его голос слышу каждый раз, как закрываю глаза. Поживём пока ради них, как соседи, а там посмотрим, у кого сколько сил.

Слёзы капали Лене на сжатый кулак.

— Я не прошу, чтобы было хорошо, — прошептала она.

— Я знаю, что не просишь.

Они проехали мост, под которым чернела незамёрзшая ещё вода, и Лена, глядя на эту воду, сказала то, что не собиралась говорить:

— Тём, его больше нет, того, я с ним в понедельник поговорила и сказала, что всё. Он уже с другой, с Инной из нашего отдела, кофе ей в понедельник принёс, при всех. Я не для того говорю, чтобы ты меня пожалел, я просто чтобы ты знал, что там ничего больше нет и не было бы, даже если бы...

— Хватит. — Он сказал это негромко, но так, что она осеклась на полуслове. — Ты мне про Инну зачем рассказываешь, чтобы я за тебя порадовался? Мне плевать, кому он теперь носит кофе, слышишь, плевать, и не смей мне про него вот так, мимоходом, в машине, ночью, между делом, я сейчас про него не выдержу.

Она закусила губу и кивнула.

— Я потом спрошу, — сказал он через несколько секунд, всё так же глядя на дорогу, без всякой мягкости, как назначают пациенту следующий приём. — Сам, когда смогу. Я спрошу, а ты мне ответишь, всё как есть, ладно?

— Отвечу, — прошептала она, и только потом поняла, что это то самое слово, которое Аня сказала ему в пятницу, сидя под одеялом.

У неё в кармане коротко прожужжал телефон, и она увидела, как его взгляд сорвался с дороги вниз, на её карман, быстро, сам, раньше, чем он успел его удержать. Она достала телефон и, не читая, повернула к нему: «Тётя Валя: спят обе, все хорошо». Он посмотрел, кивнул и снова уставился на дорогу и до самого поворота не разжимал челюсти, а Лена поняла, что так теперь будет каждый раз, когда у неё загорится экран: он посмотрит сначала на телефон, потом на неё и будет ненавидеть себя за это, а у неё нет права обижаться.

Больше они до самого дома ничего не сказали. На последнем светофоре он включил радио, громко, какую-то ночную болтовню про пробки, которых в пятом часу утра не было ни одной, и включил не для музыки, а чтобы не слышать, как она дышит рядом.

Тётя Валя открыла раньше, чем Лена достала ключ, с рыжим котом на руках.

— Спят, — сказала тётя Валя шёпотом, прежде чем Лена успела спросить, — обе спят. Маленькая один раз проснулась, пить попросила, я дала, она опять уснула, а старшая, — тётя Валя замялась, — старшая не спала, по-моему, лежала и не шевелилась, я заглядывала. Ну, как там Гриша-то?

— Живой, тёть Валь, не инфаркт, ритм сорвался.

— Ну и слава тебе господи. — Тётя Валя перекрестилась и увидела Артёма, который стоял на пороге, не решаясь войти в собственную квартиру, и вопрос, вертевшийся у неё на языке, проглотила. — А, Тёма, ну и хорошо, ладно, потом.

Тётя Валя пошла к себе.Дверь с латунной цифрой «48» закрылась, и на площадке стало тихо.

Артём разулся, поставив ботинки носками к двери, на секунду замер перед своей серой кофтой на крючке, повесил куртку рядом и пошёл в детскую.

Катя спала поперёк кровати, по подушке рассыпалась дедушкина колода, и червонная дама прилипла к её щеке, и Артём наклонился, осторожно отлепил даму, собрал карты в колоду и положил на тумбочку, а потом поцеловал Катю в тёплую макушку, и она что-то пробормотала и улыбнулась во сне.

Аня лежала, укрытая с головой, и опять не спала, и опять слишком старалась, и Артём сел на край её кровати и положил ладонь туда, где было её плечо, как в пятницу.

— Пап, — сказала Аня из-под одеяла, совсем тихо, не поворачиваясь.

— Я тут, зайка.

— Дедушка живой?

— Живой, утром поедем к нему, спи.

Одеяло дрогнуло, из-под него высунулась худая Анина рука, нащупала в темноте его ладонь и сжала её изо всех сил, и Аня так и уснула, держась за его палец, как тогда, в пять месяцев, а Лена стояла в дверях и не могла ни войти, ни уйти.

Когда Анины пальцы разжались, он вышел мимо Лены на кухню, где горела только лампа над столом, и посмотрел на две чашки, его и её, простоявшие на клеёнке с воскресенья, на папку, на Лену в пальто поверх футболки, и не садился, а стоял у собственного стола, как чужой, не зная, можно ли сесть.

В доме напротив загорелось первое окно, и кто-то в чужой кухне тоже ставил чайник.

Артём взял с полки медную турку, бабушкину, которую когда-то уронили с печки в деревне, где теперь на столе лежит снег, и подержал её, будто взвешивая, потом насыпал не глядя, по памяти, три ложки кофе, налил воды и зажёг газ, и синий венчик огня вспыхнул под медным донцем с тихим хлопком.

Лена сняла пальто, взяла обе чашки и вымыла их тёплой водой, сначала его, потом свою, нарочно медленно, чтобы он не увидел, как дрожат руки. Вытирая белую, с отбитой ручкой, она вспомнила, как он отбил эту ручку в первую их зиму здесь, когда из старых рам ещё дуло: уронил чашку, бросившись к Ане, которая закашлялась во сне, а потом склеил ручку суперклеем, и она всё равно отвалилась, и он сказал, что так даже лучше, так её ни с чьей не перепутаешь.

Он стоял у плиты спиной к ней и глядел на турку, а Лена стояла у стола с двумя мокрыми чашками и не подходила, потому что чувствовала, что ближе, чем на шаг, к нему сейчас нельзя, и смотрела на его спину и на тёмную воду в медном горлышке, которая только начинала дрожать по краям.

Кофе поднялся шапкой к самому горлышку, и Артём снял турку с огня за секунду до того, как он убежал бы, так же, как снимал каждое утро, не глядя, по звуку, налил в свою белую чашку и только тогда увидел, что Лена держит вторую, и помедлил, и молча вылил ей то, что оставалось в турке, на полчашки.

— Я на двоих варю, потому что на одного не умею, — сказал он. — Не придумывай себе ничего.

Он отошёл со своей чашкой к окну и пил там, спиной к ней, а она пила у плиты, и между ними была вся кухня. Он спросил, не оборачиваясь, до скольких сегодня Катя в саду, и сказал, что заберёт сам, а она положила на подоконник, рядом с его локтем, ключи с деревянным домиком, и он посмотрел на них, потом на неё и молча опустил их в левый карман. Это был их первый разговор без слова «развод» и без слова «он», и Лена потом, уже днём, в больничном коридоре, перебирала его по словам, как перебирают мелочь, когда не хватает на проезд.

Потом он вымыл свою чашку, одну, поставил на сушилку, сам, не спросив её, достал с антресоли старое клетчатое одеяло, взял из шкафа запасную Катину подушку в наволочке с единорогами, потому что другой чистой не нашлось, и постелил себе в зале на диване, который был ему короток на целую голову, а Лена стояла в дверях, пока он подтыкал одеяло, по-больничному, углами.

— Я теперь здесь буду спать, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне так лучше, не тебе, а мне, а в девять мне за Раисой Петровной.

Лена не стала спорить. Через десять минут он уже спал на спине, не раздевшись, свесив до пола ноги в шерстяных носках, с головой на розовом единороге, и лицо во сне у него было просто усталое, очень молодое и беззащитное, а когда одеяло сползло, Лена подняла его и укрыла его до подбородка, двумя руками, и ей показалось, что она его никогда не укрывала, укрывал всегда он.

Потом она сидела в спальне на краю кровати, в  домашней футболке,и посчитала то, чего никогда не считала, хотя считала всё, до Катиного кефира: квартира была его, доставшаяся ему от дяди Вити ещё до неё, вместе с выстуженными рамами и долгами за свет, и в документах, которые лежали в шкафу в серой папке, её фамилии не было ни на одной странице. Она никогда об этом не думала, как не думают, чей пол под ногами, а теперь думала только об этом. Если он решит, если через неделю или через месяц скажет «всё» тем же ровным голосом, каким сказал в машине «из-за них», то уходить будет не он, а она, с двумя девочками, и уходить ей было некуда: квартиру на Ленина родители продали, новый мамин дом купил он же, на свой кредит, пусть и не полностью, а мама сказала ей на той кухне, с тем жёстким лицом, которого Лена у неё почти не знала: «Соврёшь ему ещё раз — ко мне не приходи: пустить я тебя пущу, я мать, а смотреть на тебя не смогу». Лена сидела и понимала, что живёт теперь здесь, как живут у родни, из милости, на птичьих правах, пока хозяин терпит, и что чашка, которую она сейчас вымыла, ей больше не принадлежит так, как принадлежала вчера утром. Это было не страшно, а стыдно, ровно и холодно, как в очереди, где тебя все видят, и этот стыд она заработала сама, до копейки.

В девять Раиса Петровна вышла к ним в лучшем бордовом пальто, с подкрашенными губами, с банкой бульона в трёх полотенцах и отцовскими очками, у которых давно болталась дужка: в пятом часу утра она нашла в комоде старую оправу и переставила в неё стёкла. Мама за всю жизнь не сказала отцу «люблю», во всяком случае при Лене, а очки починила.

Отец сидел в палате на шестом этаже, обложенный подушками, серый, с проводком к пищащему аппарату, и ругался с медсестрой, что ему не дают газету, а увидев их, замолчал, и что-то дрогнуло у него в лице и тут же спряталось.

— Ну, явились, — сказал он сипло, — целая делегация. Я ещё не помер, Рая, чего ты накрасилась?

— Молчи уж, — сказала Раиса Петровна и полезла в сумку за бульоном, и руки у неё тряслись так, что Артём молча забрал у неё банку и сам размотал все три полотенца.

Лена взяла отцовскую руку, с синяком от капельницы, и он посмотрел на неё тем взглядом, каким смотрел в детстве, когда она приходила с двойкой и ещё ничего не успела сказать.

— Пап, — сказала она, — прости меня.

— За что? — спросил он. — Это у меня сердце, а не у тебя.

— Ты знаешь, за что, пап.

За окном по карнизу ходил голубь.

— Знаю, — сказал отец, — стены у нас как бумага. — Он перевёл взгляд на Артёма, который стоял у окна с банкой бульона в руках и делал вид, что смотрит на голубя. — А ты, Тёма, с конференции, значит?

— С конференции, Григорий Иванович.

— Ну-ну. — Отец усмехнулся одним углом рта, и Лена поняла, у кого научилась так усмехаться. — Хорошая, видать, конференция была... — Он закрыл глаза, будто устал от этой длинной речи, и сказал уже не открывая их, тихо, почти невнятно: — Вы это, вы меня не жалейте, вы себя жалейте, друг друга. Я тут полежу, я никуда, а вы идите, Рая пусть сидит, ей нравится, а вы идите.

В коридоре они постояли у окна, не глядя друг на друга, и во дворе санитар в оранжевом жилете сгребал снег в аккуратную кучу, а потом, словно передумав, раскидывал её обратно.

— Мне в клинику к двенадцати, — сказал Артём. — Оля всё перенесла, но к двенадцати там с острой болью, такого не перенесёшь.

— Езжай, я с мамой побуду.

— Катю я заберу в четыре.

— Я помню, Тём.

Он посмотрел на санитара и спросил:

— Аню Полина в школу забрала?

— Да, я её разбудила в семь, она сама собралась. — Лена запнулась. — Она спросила, где ты, и я сказала, что спишь на диване, а она ничего не сказала, зашла в зал и постояла над тобой, минуты две, а потом ушла.

Артём ничего не ответил, только кивнул, и у него дёрнулся кадык.

Вечером всё было как раньше, только без неё, и от этого Лене хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Катя, увидев отца в дверях группы, завизжала на всю раздевалку, весь вечер сидела у него на коленях, ела с его тарелки и каждые пять минут спрашивала: «А ты больше не уедешь? А завтра?» — и он терпеливо, каждый раз, отвечал «не уеду, зайчик».

Аня сказала «привет, пап» так, словно он просто вернулся с работы, и ела молча, только иногда быстро поднимала на него глаза, проверяя, не исчез ли, а на Лену не смотрела совсем, будто мамино место за столом было окном, в которое сейчас не на что глядеть.

Когда Лена ставила перед ним тарелку и на секунду, по старой привычке, положила ладонь ему на плечо, он не дёрнулся и не отстранился, а просто замер всем телом, как замирают в кресле, когда бормашина подходит к нерву, а потом снял её ладонь со своего плеча, как снимают чужую вещь, положенную по ошибке, и стал есть дальше. Телефон свой он весь ужин держал у тарелки под ладонью, а её телефон, звякнувший на подоконнике, проводил глазами и тут же отвёл их, будто обжёгся. С ней он за весь вечер сказал три фразы, и все по делу, как сосед по площадке: что завтра заберёт Катю сам, что в квартире перегорела лампочка в прихожей и что Раисе Петровне он позвонит сам, и он сказал «в квартире», а не «у нас», и Лена это услышала. Она мыла посуду и слушала, как он читает Кате про троллей, а потом, когда Катя уснула, как он вполголоса говорит с Аней, о чём, она не слышала, а минут через двадцать скрипнул диван.

Проходя мимо зала, она замедлила шаг, но он лежал на спине, глядя в потолок, и не повернул головы.

— Спокойной ночи, Тём, — сказала она в темноту.

Он молчал так долго, что она уже сделала шаг дальше, к спальне.

— Спокойной ночи, — сказал он.

В спальне она лежала без сна, положив ладонь на холодную простыню, туда, где обычно было его плечо.

Около трёх скрипнул диван, и она услышала, как он прошёл на кухню, босиком, мимо её двери, не включив в коридоре свет, и как на кухне ничего не зажглось, не щёлкнул чайник, не звякнула турка, а наступила такая тишина, по которой было понятно, что он просто стоит у окна и смотрит вниз, на пустой двор и качели. Он стоял так десять минут, двадцать, полчаса, и Лена считала эти минуты по часам-сове, которых не видела, а слышала, как раньше считала его задержки, только теперь не для обвинения, а потому, что больше ничего не могла для него сделать. Она встала, дошла босиком до своей двери и взялась за ручку, и рука у неё на ручке была холодная и мокрая. За этой дверью, в шести шагах, стоял человек, которому было так плохо, как ей не бывало никогда, и когда-то она пошла бы к нему не думая, обняла бы со спины, уткнулась лбом между лопаток, а теперь не могла, потому что утешать его ей пришлось бы от неё самой, а такого права у неё не было, и она это знала так же ясно, как знала, чьей фамилии нет в серой папке. Она простояла у двери столько же, сколько он у окна, и, когда диван наконец скрипнул снова, вернулась в постель и легла на свою половину, лицом к пустой.

В четверг Лена поехала на работу. Кольцо так и лежало в розовой ракушке, и каждое утро она его видела, но не брала, потому что не знала, имеет ли право.

Она ехала писать заявление, две недели за свой счёт: отца выписывают в понедельник, родителям меньше чем через полторы недели съезжать с Ленина, коробки, грузчики, новый дом, в котором она ещё не была, и мама, которая всё теряет. Это была правда, но не вся, а вся правда была в том, что она не могла больше сидеть в стеклянной коробке в двух метрах от перегородки, за которой Инна пила американо без сахара, и слышать по коридору знакомые шаги с чуть заметной оттяжкой на ногу.

Директор подписал не глядя: «Идите, Елена Григорьевна, вы у нас и так за троих». Остаток дня она передавала дела девочке из соседнего отдела, испуганной, с блокнотом с котиками, и Кирилл мимо бухгалтерии не прошёл ни разу, а Инна в обед ушла и вернулась с новым маникюром, тёмно-красным, почти чёрным.

Лена засиделась над зарплатной сверкой. В восьмом часу офис опустел, и, кроме её стеклянной коробки, свет горел только за бежевой дверью, которая никогда не закрывалась до конца, и мимо её стекла, не взглянув в её сторону, прошла к этой двери Инна, на новых тёмно-красных ногтях, с двумя стаканами из кофейни на углу, и Лена посмотрела ей вслед и почему-то не смогла вернуться к цифрам.