К восьми вечера жара наконец спала. Тамара выплыла на крыльцо при полном деревенском параде: кофточка под леопарда с золотом, чёрная юбка в обтяжку, на ногах — лодочки на толстом каблуке, в ушах — тяжёлые цыганские кольца.

— Ген, ну пойдём с нами хоть на часок! — крикнула она во двор. — Шашлыка возьмём, посидим как люди!

Геннадий сидел на перевёрнутом ведре у сарая, ковыряя отвёрткой разобранный водяной насос. Даже головы не поднял.

— Идите сами, бабоньки. Мне насос вот перебрать надо, иначе завтра без воды останемся. Да и спать я лягу пораньше, устал.

Тамара махнула рукой и отвернулась. Геннадий коротко глянул на занавешенное окно комнаты, где с самого обеда безвылазно сидела притихшая Катя, а потом перевёл взгляд на бочку летнего душа в яблонях. Дела у него сегодня во дворе ещё будут. Попозже, когда стемнеет.

Дмитрий сидел тут же, на нижней ступеньке крыльца, тихий и благостный. С обеда он вообще перестал суетиться, все прогуливался по саду да полмалкивал, что ужасно раздражало Ольгу.

— Иди, Олюш, конечно, проветрись с Томой, — закивал он с заискивающей улыбкой. — Мы тут с Геной по-мужски посидим.

Ольга посмотрела на его лысеющую макушку, сутулые плечи, и внутри привычно кольнуло брезгливостью. Господи, вот размазня. Она молча поправила на плече тонкую лямку тёмно-синего платья. В Москве она в таком могла выйти в приличный ресторан, но здесь, на фоне облупленных заборов, обтягивающая широкие бёдра ткань и глубокий вырез на тяжёлой груди смотрелся неприлично дорого.

***

Кафе «Космос» стояло на краю старого городского парка: длинная одноэтажка бывшей советской столовой, наспех обшитая серым сайдингом. Над входом мигала кривая вывеска, на которой последняя «С» давно перегорела.

Внутри стойкий запах из кухни мешался с дешёвой китайской цветомузыкой, а под низким потолком лениво вращался облезлый зеркальный шар. За пластиковыми столиками, накрытыми липкими клеёнками с прожжёнными от сигарет дырками, гудели местные отдыхающие: раскрасневшиеся тётки с начёсами, мужики в рубашках с коротким рукавом, заправленных в спортивные штаны, редкая молодежь с запотевшими бокалами пива. Из двух огромных, обтянутых войлоком колонок у бара ритмично похрипывали «Руки Вверх!»: «А он тебя целует, говорит, что любит...»

Когда Ольга вошла следом за Тамарой, ближайшие три столика замолчали. Мужики уставились на неё без всякого стеснения, прямо с вилками у открытых ртов. Ольга высоко вздёрнула подбородок, брезгливо прошла по заляпанному кафелю пола и села на жёсткий пластиковый стул в углу. Контингент, конечно... Не Москва, прямо скажем. Однако она бы соврала, если бы сказала, что голодные мужские взгляды, прилипших к её декольте, ей не польстили.

Тамара тут же развила бурную деятельность: притащила бутылочку коньяка, тарелку с нарезанным кружками огурцом и жирный свиной шашлык на бумажной тарелке. А через десять минут к их столику без приглашения подошёл Виктор — мужик, приходивший что-то одолжить у Геннадия вчера.

Сегодня он был без своего камуфляжа, в простой чёрной рубашке, расстёгнутой почти до середины волосатой груди, и старых джинсах. Отпустив Тамаре плоский комплимент, он тяжело опустился на стул прямо напротив Ольги, положил на клеёнку жилистые руки и уставился на неё в упор.

— Ну, за гостей дорогих, — сказал он, блеснув золотой коронкой, и опрокинул стопку, не дожидаясь дам.

Ольга пила кислый коньяк маленькими глотками, так, чтоб не обидеть Тамару, морщилась и избегала взгляда Виктора. Там под «Краски» уже вовсю трясли телесами местные бабищи. Разговор не особо клеился, Ольга скучала, и Тамара после третьей рюмки замахала кому-то рукой за соседним столом:

— Ой, Оленька, я на минутку отойду? Там же Зинка с почты. Я быстро! — и уплыла в толпу, оставив их вдвоём.

Виктор не сводил с Ольги тяжёлых, чуть прищуренных глаз. Смотрел нагло — сначала в лицо, потом медленно опускал взгляд в вырез, на грудь четвертого размера. Ольга чувствовала себя раздетой. Хотелось одёрнуть вырез или пересесть, но гордость не позволяла показать, что этот деревенский мужлан её смущает.

В колонках сменилась пластинка. Завыл пошлый, до дыр заезженный “Владимирский централ”.

— О, нормальная музыка пошла, — сказал Виктор, оживившись. Он молча поднялся, обошёл стол и, не спрашивая, взял Ольгу за запястье своей жёсткой, шершавой ладонью.

— Я не танцую, — холодно сказала Ольга, пытаясь освободить руку.

— Со мной потанцуешь. Пошли, не ломайся, чё ты, — он потянул её вверх. Устраивать сцену и вырываться на глазах у всего зала было бы неприлично. Поджав губы, Ольга встала и с видом королевы, делающей одолжение челяди, вышла с ним на полутёмный пятачок перед колонками.

Она положила ладони на его твёрдые, сухие плечи, собираясь держать дистанцию. Как бы не так.

Виктор сгрёб её за талию обеими руками и одним движением вжал в себя. Ольга ахнула, упёршись полной грудью в его, а его широкие ладони тут же скользнули ниже по гладкому шёлку платья, бесцеремонно легли на её широкие ягодицы и с силой сжали их, притирая её пах прямо к своему бедру.

У неё перехватило дыхание. Надо было немедленно оттолкнуть его, обозвать нахалом и уйти. Но ноги вдруг стали ватными, а тело, которое полгода не знало мужских рук, кроме жалких попыток Дмитрия помять её в темноте под одеялом, предательски поплыло от этого грубого, хозяйского нажима. Его пальцы мяли её задницу через тонкую ткань на глазах у половины посёлка, и от этого бесстыдства соски под кружевом лифчика мгновенно набухли.

Виктор наклонил голову к её уху, коснувшись колючей щетиной её гладкой, ухоженной щеки, и хрипло, вполголоса выдохнул:

— Ну чего ты из себя недотрогу корчишь, Оля? Думаешь, я вчера на кухне не видел, как ты мне сиськи свои вываливала? Муж-то твой — импотент столичный, сразу видать, а ты баба в соку, у тебя ж там между ног со вчерашнего дня течёт, небось, ждёшь, когда нормальный мужик за задницу возьмёт...

Слова хлестнули, как пощёчина. Правдой хлестнули, и от того более унизительной, что сказана она была каким-то колхозником с золотым зубом.

Вся московская спесь Ольги взвилась на дыбы. Она резко дёрнулась назад, вырываясь из его рук, и со всего размаха влепила ему звонкую пощёчину прямо по небритой скуле.

Пара за соседним столиком даже жевать перестала. Виктор медленно повернул голову. На тёмной скуле проступало бледное пятно, но в глазах не было ни капли обиды, только нехороший, пьяный блеск. Он провёл языком по золотой коронке и криво усмехнулся.

Ольга, трясясь от ярости и стыда, схватила со стула сумочку и, забыв про Тамару, цокая каблуками по битому кафелю, выскочила из душного зала на улицу.

Над посёлком уже висела густая июньская ночь. Чтобы не идти по освещённой центральной улице мимо пьяных компаний у магазина, Ольга свернула на старую, заросшую акациями парковую аллею, которая вела прямиком к их переулку.

Её колотило. «Скотина! Быдло неотесанное! Да как он посмел вообще рот открыть!» — неслось в голове, пока она почти бежала по выбоинам старого асфальта. Но злилась она не только на него. Больше всего её бесило то, что тонкие чёрные кружевные трусики под платьем намокли. Этот мужлан угадал. Он раскусил её за пять минут, как дешёвку.

Позади на гравии вдруг раздались быстрые, тяжёлые шаги.

Ольга дёрнулась, хотела ускориться, но не успела. В самом тёмном месте аллеи, под разбитым фонарём, жёсткая рука перехватила её за локоть, крутанула на месте и с глухим стуком впечатала спиной в дощатую стену старого сарая под нависшими ветвями сирени.

— Пусти! Я сейчас кричать буду! — зашипела Ольга, пытаясь свободной рукой ударить Виктора по лицу.

Он легко поймал обе её кисти, сжал и пригвоздил к доскам над её головой. Он навалился на неё, зажимая между стеной и своим тяжелым телом.

— Ори, — спокойно, прямо в губы ей сказал Виктор. — Всё равно никто не услышит, там музыка гремит. За пощёчину отвечать надо, москвичка.

— Ты что себе позволяешь, урод?! Я замужем! — выдохнула она, извиваясь всем телом и чувствуя, как его твёрдый пах вжимается ей в живот.

— За кем ты там замужем? За этим кастратом пузатым, который у Гены на шее сидит? Да, я знаю всё, слухи быстро расходятся. — Виктор коротко, зло хохотнул в темноте.

Перед глазами Ольги на секунду всплыло потное, жалкое лицо Дмитрия в машине, его бегающие глазки, его дряблые руки. Мысль об измене, о том, что это неправильно, мелькнула и тут же сгорела без остатка. Какая измена, если мужа у неё давно нет, одна фамилия в паспорте. А перед ней стоял злой, сильный самец, от которого разило коньяком и куревом.

Свободной рукой Виктор без всяких церемоний ухватил тонкую бретельку её дорогого платья и рванул вниз. Следом его загрубевшие пальцы залезли под чашечку кружевного лифчика и грубо, одним движением вывалили наружу её тяжёлую, полную грудь.

Ольга захлебнулась воздухом, когда он сгрёб её мягкую плоть, сжал до боли, а два жёстких пальца прищемили и оттянули крупный, стоящий колом сосок.

— Ах ты сука холёная, — прошипел Виктор, впиваясь ртом в её шею, кусая кожу и слюнявя ключицу, а потом припал губами прямо к вывалившейся груди, жадно и грубо прикусив ареолу зубами. — Не танцует она... Стой смирно, блядь, когда мужик делом занят!

Ольга застонала, запрокидывая голову на шершавые доски сарая. Всё её столичное воспитание слетело, как шелуха. Ей было больно от его щетины, от пальцев, которые лапали нежную кожу груди, но от того, как по-скотски, без малейшего уважения к её статусу он тискал её в темноте за сараями, у неё темнело в глазах от возбуждения.

Его рука скользнула с груди вниз, сгребла в кулак подол шёлкового платья и задрала его выше пояса, обнажая в темноте её широкие, белые бёдра. Ладонь легла прямо на мокрые трусы.

— Вот те и недотрога, — с грязным удовлетворением протянул Виктор, проводя пальцами по скользкой ткани между её ног. — Да у тебя тут болото, Олька. Течёшь, как сучка, а по морде бьёшь. Не дело.

Он не стал снимать бельё, просто сдвинул кружевную полоску вбок и без всякой подготовки с влажным хлюпаньем вогнал два длинных, толстых пальца на всю длину прямо в её горячую, истекающую соком щель.

У Ольги подкосились колени. Она бы рухнула в пыль, если бы он не держал её за руки над головой и не прижимал бедром к стене. Виктор начал двигать рукой резко, насаживая на свои грубые пальцы так, что в тишине аллеи стояло отчётливое, пошлое чавканье.

— Ну? Чего молчишь, королева? — шептал он ей в открытый рот, глядя в упор, как она бьётся на его руке. — Нравится, как мужик тебя пальцами ебёт? Это тебе не с мужем под одеялом киснуть... Поди ещё и кончишь сейчас, шлюха московская?

От этих грязных слов, от боли в выкрученных запястьях и от того, как глубоко и жёстко его мозолистые пальцы распирали её изнутри, Ольгу накрыло. Она вцепилась зубами в воротник его чёрной рубашки и затряслась всем телом, глухо мыча и изливаясь прямо на его жёсткую ладонь, сжимая его пальцы внутренними мышцами.

Виктор дождался, пока она затихнет. Потом вынул мокрые, блестящие пальцы из её промежности, бесстыдно мазнул ими по её припухшим губам и щеке, заставляя вдохнуть собственный резкий запах, и разжал хватку на её запястьях.

Ноги Ольгу не держали, а Виктор и не думал её ловить. Наоборот, положил обе тяжёлые ладони ей на голые плечи и с силой надавил вниз, заставляя опуститься на колени прямо на утоптанную землю перед ним.

Ольга подняла затуманенный взгляд. Прямо перед её лицом, в полумраке звякнула пряжка ремня, разошлась ширинка джинсов. Виктор вывалил наружу свой член: длинный, толстый, чуть кривоватый, с крупной тёмной головкой и густой порослью у основания. Пахло от него резко: потом, табаком... мужиком.

— А теперь за пощёчину отработаешь, Олюшка, — спокойно, по-хозяйски сказал Виктор. Он запустил пятерню в её уложенные тёмные волосы на затылке и притянул её лицо к своему паху. — Открывай ротик шире. Покажи, как в Москве хуй сосут.

Ольга смотрела на этот грубый, вздувшийся венами член в сантиметре от своих губ. Какая-то далёкая часть сознания ужаснулась: она, Ольга, стоит на коленях в дорожной пыли за сельским клубом, с вывалившимися из платья сиськами, а деревенский сосед собирается трахнуть её в рот. От этой стыдной, запредельной, грязной мысли внутри всё снова сжалось от похоти.

Она сама, дрожащими руками ухватилась за его бёдра в джинсах, послушно открыла рот.

Виктор не стал церемониться. Подался тазом вперёд, проталкивая тяжёлую, солёную головку по её языку сразу глубоко, до самой глотки. Ольга подавилась, из глаз брызнули слёзы, по подбородку на вывалившуюся грудь потекла густая слюна, но Виктор крепко держал её за волосы, не давая отстраниться.

— Вот так, шлюха, — хрипел он сверху, глядя, как холёная столичная баба давится его членом, стоя перед ним на коленях. — Глубже бери, не ленись, горлом работай... Ишь, какая ротик горячий...

Он начал двигать бёдрами, размашисто трахая её в рот, придерживая за затылок. Ольга захлёбывалась слюной, кашляла, слёзы размазывали тушь по щекам, а одна её рука сама собой снова нырнула под задранный подол платья и принялась бешено тереть мокрый клитор под хлюпающие звуки собственного рта. Подстилка... Шлюха... Неужели ей нравилось, что он вытирает об неё ноги и использует как дешёвую девку?

Долго Виктор не продержался. Через пару минут его пальцы в её волосах сжались в кулак, он с хриплым матом вжал её нос прямо в свою колючую паховую шерсть, забив член до упора в узкое горло, и кончил. Густые, горячие, горько-солёные толчки ударили прямо в глотку. Ольга судорожно глотала, давясь и всхлипывая, а когда он выдернул член, ещё две тяжёлые белые струи прыснули ей прямо на подбородок, на губы и стекли по шее в ложбинку между грудей.

Виктор тяжело выдохнул, постоял над ней пару секунд, глядя сверху вниз на её перемазанное спермой и слюной лицо, потом небрежно вытер обмякшую головку о её же приоткрытые губы и убрал хозяйство в штаны.

— Ну, бывай, соседка, — бросил он буднично, застёгивая ремень. — Иди умойся, а то импотент твой не поймёт. Ещё увидимся.

Он хохотнул, подмигнул ей и развернулся, насвистывая, зашагал прочь по тёмной аллее.

Ольга ещё долго сидела в пыли на коленях, привалившись плечом к сараю, тяжело дыша, размазывая пальцами его липкое семя по своей груди и не до конца понимая, что же сейчас произошло и к чему это может привести.