К двум часам жара стояла невыносимая. Дмитрий вывалился из «Ниссана» первым, распахнул все дверцы. Рубашка под мышками мокрая, в висках стучит. Измотала его долгая поездка за продуктами.

У сарая творилось что-то невероятное. Катька — его Катька! Которую в Москве чашку за собой сполоснуть не допросишься, молча таскала к бане берёзовые чурки. Вся красная, нижняя губа прикушена, глаза в землю.

— О, доча, — Дмитрий попытался изобразить бодрость, вытаскивая из багажника пакеты. — Молодец какая, дяде Гене помогаешь?

Даже не глянула. Сложила аккуратно дрова под навес и шмыгнула прочь, в глубину сада.

Из столярки вышел угрюмый Геннадий, молча кивнул и забрал из багажника сетку с картошкой.

Ольга выбралась с заднего сиденья бледная, обмахиваясь старым чеком. Районный рынок и духота в «Магните» добили её окончательно.

— Я прилягу, Дим. Голова раскалывается.

Ушла, не поворачиваясь. Гена скрылся в сарае. А Дмитрий так и остался посреди двора с двумя пухлыми пакетами, режущими пальцы.

— Давай, Димка заноси, поможешь мне разложить продукты, раз все деловые такие, — позвала Тамара, подхватывая третью сумку.

В кухне было едва ли прохладней, чем снаружи. В углу мерно трясся пузатый «ЗиЛ».

Дмитрий опустил пакеты на стол. Вытер лоб рукавом. Стыд жёг его ещё с «Магнита». Четыре тысячи двести рублей — копейки же, тьфу, раньше он бы за эти гроши и с дивана не встал. А тут... стоял у кассы как дурак, тыкал банковской картой в терминал. Раз, второй. «Отказ». Очередь сзади ропчет, кассирша смотрит волком, он лепечет что-то про лимиты и безопасность, а потом Тамара просто подвинула его своим широким плечом и молча пикнула своей картой. А ведь еще сам настоял заплатить, идиот!

Тамара нагнулась к нижней полке холодильника, укладывая свинину. Халат на молнии спереди разошёлся, и Дмитрий невольно уставился в глубокий вырез: две огромные, белые титьки, туго стиснутые простым бежевым лифчиком, тяжело колыхались при каждом её движении. Подол задрался, открывая подколенные ямки и полные, белые ляжки.

— Том, ты это... — Он засуетился, выудил из брюк мятую тысячу. Последнюю. — Возьми пока. Там в банке сбой какой-то, я в понедельник человечку своему наберу и всё тебе перекину. С процентами.

Рука с бумажкой предательски дрожала.

Тамара выпрямилась. Ростом они были почти вровень, но рядом с её широкой костью, крутыми бёдрами и мощным бюстом сутулый Дмитрий казался совсем тщедушным. На тысячу она даже не взглянула. Захлопнула дверцу «ЗиЛа», вытерла руки о подол.

— Убери, Димка. На сигареты оставь.

— Нет, ну как же, Том, мы же не нахлебники... У меня проект осенью, я Гене говорил...

— Ой, да брось ты, — перебила она. Тихо так сказала, по-простому. Шагнула ближе, накрыла его кисть своей мягкой, горячей ладонью и загнула его пальцы обратно, зажимая купюру в кулаке. — Перед кем ты тут хвост распушаешь, а? Думаешь, мы слепые с Геной? Катюха-то вчера правду ляпнула, да? Прогорел ты, Димка.

Он открыл было рот. Хотел соврать по привычке про партнёров и логистику, но посмотрел ей в глаза и сдулся. Ольга последние полгода глядела на него как на пустое место. Брезгливо. А Тамара смотрела с такой густой, тёплой бабьей жалостью, что у Дмитрия внутри всё оборвалось.

Он тяжело сел на край плюшевого диванчика, упёрся локтями в колени, закрыл лицо ладонями. Плакать не плакал, конечно, — просто сидел, сгорбившись.

— Всё забрали, Тома, — глухо выдавил он сквозь пальцы. — Вообще всё, суки. Оля со мной в одну кровать не ложится, видеть меня не может. И правильно, и поделом. Какой я мужик без бабок? Я не знаю, куда дальше, Том...

Тамара смотрела на его редеющую, потную макушку, на вздрагивающие плечи. И такая щемящая, снисходительная нежность поднялась у неё внутри — самой жарко стало. С Геной они тридцать лет душа в душу, да только Гена — кремень. От него ласки лишней не дождёшься: пришёл, поел, ночью в темноте навалился молча на пять минут, своё взял и на боковую. Да и то, когда это было! А в Тамаре нерастраченной бабьей похоти и мягкости за годы скопилось через край. И столичный деверь — помятый, напуганный, затравленный холёной женой — вдруг показался ей таким слабым, таким податливым.

Она шагнула вплотную, широко расставила ноги и встала прямо между его разведённых колен, запустив обе руки в его редкие, влажные волосы.

— Ну, будет тебе, будет, — заворковала она, притягивая его голову к себе. — Горе какое нашёл. Живы-здоровы все, и ладно. Дом большой, картошка в подполе своя. Прокормим, не выгоним.

Дмитрий не отстранился. Наоборот, ткнулся мокрым лицом прямо в её мягкий живот, обхватил руками за широкую талию и крутые бока. А когда Тамара уселась на диванчик рядом, увлекая его за собой, он потянулся выше и зарылся лицом в распахнутый ворот её халата, прямо в горячую, потную от жары ложбинку между титек. Какая же она была мягкая! Огромная, сдобная, дородная. После следящей за собой худой, сухой Ольги — как в пуховую перину провалился. Тамара гладила его по затылку, перебирала волосы, приговаривая что-то ласковое, какую-то убаюкивающую чепуху, а Дмитрий дышал ей в мокрую кожу и чувствовал, как в штанах начинает наливаться член.

Он шумно выдохнул, и его губы сами мазнули по крутому белому склону над бежевой чашечкой лифчика. Потом ещё раз, смелее, влажно приоткрывшись и оставляя мокрый след. Его ладони на её боках сжались, спустились ниже и с силой ухватили через тонкий ситец широкие, мясистые ляжки.

Тамара замерла. Дрожать он перестал, дышал теперь тяжело, обжигая ей кожу, и тёрся носом и открытым ртом о её грудь, пытаясь зубами и губами сдвинуть край плотного бюстгальтера.

У Тамары от этой его робкой собачьей жадности между ног сразу сделалось горячо и липко. Ольге он, сломленный, жалкий, наверняка был поперёк горла, а вот Тамару это завело. Мужик. Городской, важный, а тычется в сиську, слюни пускает и руками за юбку цепляется. Милота.

— Ишь ты, маленький — усмехнулась она, глядя сверху, как он слюнявит её лифчик. — Совсем тебя твоя королева голодом заморила, да? По бабьему телу соскучился?

Дмитрий поднял глаза. Мутные, испуганные от того, что он сделал, и что хотел сделать, но на дне такая голодная, пошлая тоска, что Тамара только головой покачала.

Она убрала руку с его затылка. Взялась за собачку молнии на халате и медленно потянула вниз, до самого подола. Полы разошлись, открывая полные колени и полный живот. Тамара завела руки за спину, щёлкнула крючками и стянула широкие, врезавшиеся в кожу лямки лифчика с плеч.

Тяжёлое, налитое вымя вывалилось наружу, мягко колыхнувшись. Две огромные, ослепительно белые дыни с широкими коричневыми блюдцами ареол и крупными, бугристыми сосками, которые тут же набухли и встали торчком.

Дмитрий сглотнул, не в силах отвести глаз от этого манящего бесстыдства. На мгновение он подумал о жене, но лишь на мгновение. Слово “измена” даже не мелькнуло в его сознании.

— Ну, чего пялишься? Иди сюда, маленький, — тихо, с усмешкой скомандовала Тамара и взяла свою правую грудь снизу полной ладонью, чуть приподняла, выставляя тёмный сосок прямо перед его губами, а второй рукой надавила ему на затылок. — Пососи тёти Томину титьку, пососи, маленький. Никому не скажу.

От этих ласковых, особенно грязных слов у Дмитрия окончательно сорвало резьбу. Он глухо застонал, сползая с диванчика на колени прямо между её широко разведённых ног, и жадно, взахлёб насадился ртом на предложенный сосок.

Тамара протяжно, с удовольствием выдохнула, запрокинув голову. Хорошо-то как, господи. Дмитрий присосался к ней, как оголодавший младенец: работал губами и языком, с громким, бесстыдным причмокиванием втягивая в рот твёрдый сосок вместе с широкой ареолой, пуская слюни по белой коже. Вторую грудь он сгрёб пятернёй, пальцы по фаланги тонули в податливой, тяжёлой мякоти, мяли её, сжимали до красных пятен, тискали твёрдую вершину. Тамара смотрела на него сверху вниз, ещё шире раскинув полные ляжки под распахнутым халатом, и чувствовала, как её трусы стремительно намокают, прилипая к мясистым губам.

— Иди, иди сюда скорей, пока никто не увидел.

Дмитрий снова сел на диванчик рядом. Одной рукой она продолжала крепко вжимать его лицо в свои титьки, размазывая его же слюну по его щекам, а вторую опустила вниз, ему в пах.

Светлые летние брюки там стояли колом. Тамара по-хозяйски, всей ладонью ухватила каменный стояк через штаны и крепко сжала. Дмитрий взвыл прямо с её грудью во рту, дёрнулся и принялся слепо тыкаться тазом в её ладонь.

— Тише ты, кобелёк, не скули, — шептала она ему в потную макушку, сама уже тяжело дыша. — Сейчас... Сейчас Тамара тебя подоит как надо. Жена-то, небось, и забыла, как за хрен держаться, брезгует, сучка, а у тебя вон как встало...

Она без спешки расстегнула его ремень, расстегнула брюки и запустила руку прямо в боксеры. Вытащила наружу его член, не такой толстый, как у Гены, но сейчас багровый, вздувшийся венами, с длинной прозрачной ниткой смазки, потянувшейся за её пальцами. Тамара бесстыдно, деловито плюнула себе на ладонь, размазала его горячую смазку со своей слюной по головке, плотно обхватила ствол мягким кольцом полных пальцев и принялась со знанием дела, размашисто надрачивать ему вверх-вниз. От сознания, что она дрочит брату мужа, Тамара потекла ещё сильнее.

Дмитрий сидел, уткнувшись мокрым лицом в огромные, скользкие от слюней сиськи братниной жены, и подмахивал бёдрами в её кулак. В ушах звенело. Между её раздвинутых полных ляжек на него пахнуло густым, тёплым духом зрелой, возбуждённой бабы, а её влажная рука внизу хлюпала, сжимая его член: то туго перехватывала у самых яиц, оттягивая крайнюю плоть, то крутила широким большим пальцем прямо по мокрой щели на головке.

— Хороший мой, сладенький, — приговаривала Тамара шёпотом, глядя, как этот столичный неженка трясётся и пускает слюни на нее. — Соси, соси сиську, не отрывайся. Вкусная тётя Тома, да? Мягкая? Ну давай, Димка, не жмись, маленький, бедненький, спускай мне в ручку, залей мне пальчики, ну...

От этого шёпота и хлюпанья её кулака его выгнуло дугой. Он выронил красный сосок изо рта, ткнулся открытыми губами в мокрую ложбинку между её потных титек, до синяков вцепился пальцами в её жирные, мягкие ляжки выше колен и с тонким скулежом начал кончать. Струя за струёй, густо и горячо выплёскивая сперму прямо в её подставленную горсть, на её пальцы и на собственные спущенные брюки. Тамара не останавливалась, продолжала медленно, туго доить его вздрагивающий член, выжимать из него последние вязкие капли и размазывать их по чувствительной головке, пока ноги у Дмитрия окончательно не разъехались и он не рухнул грудью ей на колени.

Несколько минут в кухне было слышно только, как гудит в углу холодильник, да как всхлипывает, переводя дух, опустошённый Дмитрий.

Тамара не торопилась, хоть и боялась, что может войти муж или, того хуже, Катька. Подождала, пока он совсем затихнет, лениво поглаживая его по мокрой шее свободной рукой. Потом посмотрела на свою белую от его семени ладонь, усмехнулась, дотянулась до стола и взяла вафельное полотенце. Вытерла руку, обтёрла его обмякший, блестящий член. Сама, как малому дитю, заправила всё обратно в трусы, застегнула молнию, затянула ремень.

— Ну вот, — сказала она буднично, укладывая тяжёлые груди обратно в чашечки лифчика и вжикая молнией халата доверху. — Сразу и цвет лица нормальный стал. А то ходил как пришибленный.

Дмитрий так и сидел на полу у её ног, привалившись щекой к её мягкому бедру, и смотрел снизу вверх абсолютно пустыми, покорными глазами. В голове впервые за полгода стояла блаженная тишина.

Тамара потрепала его по щеке и поднялась, одёргивая подол на широком заду.

— Посиди тут, остынь. Вечером мы с Ольгой в «Космос» пойдём, проветримся, а ты дома сиди, с Геной. Нечего тебе там под ногами путаться. А как опять прижмёт... Ну, посмотрим. Понял меня, Димка?

Он послушно, почти радостно закивал:

— Понял, Тома. Спасибо тебе... Как скажешь.