Максим проснулся рано от непривычной тишины, которую нарушало только назойливое жужжание мухи у потолка. За тонкой перегородкой тихо сопела Катя, слышался храп пьяного отца. Осторожно, стараясь не скрипеть, Максим спустил худые ноги на прохладные половицы, натянул шорты с футболкой и, прихватив камеру, вышел на веранду.

Во дворе уже вовсю хозяйничало июньское солнце, в нос ударил запах травы, яркие лучи ослепляли. Максиму определенно нравилось здесь, вдали от гама и притворства Москвы.

Алина стояла у крыльца в коротких домашних шортах и свободной белой майке на тонких бретельках, заплетая густую русую косу. Заметив Максима, она тут же приложила палец к губам и поманила его к калитке.

— О, проснулся! Отлично, пошли быстрее, — зашептала она, перехватывая его за запястье тёплой ладонью. — Сейчас мама проснётся, заставит полоть или банки с погреба таскать. До обеда не отвяжется.

Максим послушно шагнул за ней на улицу, чувствуя, как от её простого прикосновения кожа на руке мгновенно покрылась мурашками.

Субботний городок только просыпался. У колонки на перекрёстке двое пузатых мужичков в майках-алкоголичках и трениках с вытянутыми коленями лениво спорили о чём-то, потягивая утреннее пиво из полторашки. Мимо со свистом пронеслась стайка чумазой ребятни на старых, дребезжащих цепями велосипедах, подняв клубы сухой дорожной пыли, в которой валялась сморенная толстая собака.

Алина шла впереди, легко ступая растоптанными кедами по выщербленному асфальту, который вскоре сменился утоптанной тропинкой через заросший пустырь.

— А куда мы идем?

— Я тебе классное место покажу для фоток. Не отставай!

Максим невольно засматривался на то, как при каждом шаге под тонкой джинсой шортов мягко перекатываются её округлые ягодицы, а в вырезе майки на спине блестит от утреннего зноя гладкая светлая кожа.

— И чего ты вчера весь вечер молчал? — спросила она, обернувшись через плечо. Солнце било ей в спину, подсвечивая золотистым пушком круглые плечи и выбившиеся из косы пряди. — Я думала, в Москве все парни наглые. Тебе, кстати, сколько лет-то?

— Двадцать, — Максим поправил ремень тяжёлого фотоаппарата на шее. — Да я вообще не особо разговорчивый. Мне смотреть проще.

— Это как? На что смотреть? Типа подглядывать любишь? — Алина издала короткий смешок.

— Нет! — смутился Максим. — На всё. На дома, на людей. Когда человек не знает, что его снимают, он настоящий. В объектив все сразу притворяться начинают.

Алина с интересом взглянула на него. Странный он всё-таки. Вчера за столом, когда она ради шутки тронула его ногой, он так испуганно замер, что ей даже стало немного неловко. А сейчас шёл рядом — высокий, лохматый, с красивыми длинными пальцами на дорогой камере. Совсем не походил на местных пацанов, которые после двух банок коктейля сразу лезли лапать за задницу. С Максимом было легко и почему-то волнительно, хотя где-то на краю сознания и мелькала царапающая мысль: «Двоюродный брат ведь, родня, только вчера встретились».

Тропинка вывела их за старые гаражи и круто побежала вниз, к заросшей речной запруде. Склон был осыпающимся, песчаным. Максим спустился первым и, не раздумывая, подал Алине руку. Она, улыбнувшись (“Какой джентельмен!”) опёрлась на его ладонь, но в самом низу подошва кеда поехала по влажной глине, и она с тихим вскриком навалилась прямо на Максима. Он едва устоял на ногах, подхватив её за талию.

На пару секунд она оказалась прижата к нему вплотную. Мягкая, горячая, пахнущая свежестью. Максим почувствовал сквозь тонкую ткань своей футболки упругую тяжесть её груди, ощутил ладонями жар её поясницы и тут же смущённо разжал руки, отступая на шаг.

— Извини.

В голове кольнуло: «Дурак, чего замер, она случайно оступилась». Но сердце заколотилось где-то в самом горле, а в паху предательски потянуло.

— Пришли, — сказала Алина.

Вид и правда был красивый: чистая вода блестела на солнце, у дальнего берега запруды сгрудились утки, солнечные лучи золотили зелень крон и высокой травы. Было тихо, пусто. Хорошо. Максим поднял объектив, сделал пару снимков, пока Алина спускалась к воде. Скинув кеды, она зашла по щиколотку, удовлетворенно застонала.

— Ну, я же говорила?

— Да, здесь классно. Это... спасибо, что показала.

— Пофотаешь меня? — вдруг сказала она. — У меня ни одной нормальной фотки нет, всё только на телефон в зеркале. А камера у меня паршивая.

— Давай, — сразу оживился Максим.

Видоискатель вернул ему привычную уверенность. Стекло объектива работало как защита: через него можно было не пряча глаз, разглядывать Алину. Сначала она дурачилась — делала строгое лицо, упирала руки в крутые бока, смешно надувала пухлые губы. Максим тихо смеялся и щёлкал затвором.

А потом улыбка сошла с её лица. Она потянулась всем телом к солнцу, закинув руки за голову, и от этого движения белая майка туго натянулась на пышной груди. Тонкий хлопок просвечивал на ярком свету, чётко обрисовывая крупные, полные полушария без лифчика и тёмные кружки ареол с бугорками сосков. Короткие шорты плотно врезались в полные ляжки.

— Так хорошо? — спросила она.

У Максима пересохло во рту. Пальцы на кольце фокусировки стали влажными. Он приближал зум, жадно выхватывая объективом капельки пота в её глубокой ложбинке, влажные приоткрытые губы, плавный изгиб бедра. Он понимал, что рассматривает сестру совсем не по-родственному, но оторваться от видоискателя было выше его сил.

Алина слышала мерные щелчки затвора и кожей чувствовала его пристальный, тяжёлый взгляд. Ей безумно нравилось, как он на неё смотрит — не сально, как мужики у магазина, а заворожённо, будто она была чем-то невероятным. От этого молчаливого восхищения внизу живота разливалось густое, тягучее тепло, а соски под майкой отвердели и начали сладко ныть от трения о ткань. Захотелось подразнить его ещё сильнее, перейти черту и проверить, насколько хватит его столичной скромности.

Она обернулась и, глядя прямо в чёрный кружок объектива потемневшими глазами, медленно потянула за тонкую бретельку майки. Та соскользнула с круглого плеча. Вырез косо провис до самой середины груди, обнажая крутой, ослепительно белый склон плоти.

— Так красиво? Я настоящая? — тихо спросила она, сама вдруг замирая от собственной дерзости. Внутри шевельнулся лёгкий испуг: «Что я творю? Мы же в двух шагах от посёлка, и он мой брат...»

Максим медленно опустил фотоаппарат. Камера повисла на ремне, оттягивая шею. Он смотрел на неё уже без всяких линз, растерянными глазами, и Алина вдруг поняла, что доигралась: воздух между ними в тени ивняка стал таким густым и горячим, что отшутиться уже не выйдет.

Она вышла из воды и молча опустилась на прогретые солнцем доски старых мостков, поджав под себя мокрые ноги. Максим подошёл и сел рядом, нервно теребя ремешок камеры.

— Покажешь, что вышло? — голос у неё дрогнул, став совсем тихим, почти шёпотом.

Он включил экран и повернул камеру к ней. Алина наклонилась ближе, опираясь ладонью о доски прямо у его бедра и прижимаясь горячим голым плечом к его руке. Спущенная бретелька так и осталась висеть на предплечье, и теперь, когда она склонилась к дисплею, широкая горловина майки окончательно отвисла в сторону.

В нескольких сантиметрах лица Максима, в тени под тонким хлопком, открылась вся её тяжёлая, налитая грудь с крупным, набухшим розовым соском. Она тяжело вздымалась в такт её сбившемуся дыханию. В висках у Максима застучало, шорты в паху стали мучительно тесными. Мелькнула последняя трусливая мысль: «Нельзя, сейчас даст по рукам, обидится или, чего хуже, тёте Тамаре расскажет». Но запах её нагретой кожи, речной воды и то, что она сама замерла и не поправляла майку...

Он медленно, словно во сне, поднял руку. Пальцы мелко подрагивали. Замерев в паре сантиметров от сбившейся ткани, Максим поднял взгляд на её вспыхнувшее румянцем лицо и еле слышно, пересохшими губами спросил:

— Можно?

Алина затаила дыхание. Внутри всё оборвалось и ухнуло вниз. Ум подсказывал, что надо прямо сейчас засмеяться, толкнуть его в плечо и обратить всё в шутку, но тело не слушалось, откликаясь на его близость горячей пульсацией между бёдер. Глядя в его испуганные, восхищенные глаза она сглотнула и едва заметно кивнула:

— Можно.

Она сама чуть подалась вперёд, навстречу его руке. Тёплые пальцы Максима осторожно скользнули под край майки и легли прямо на голую, прохладную кожу. Алина прерывисто, со всхлипом выдохнула и прикрыла веки, когда его ладонь — сначала робко, а через секунду уже смелее и жаднее — накрыла всю упругую тяжесть её груди. Она ощущала, как дрожит его рука, как его большой палец неумело, но безумно приятно надавливает и гладит твёрдую бусину соска, сжимая мягкую плоть. Максим не мог надышаться, чувствуя под ладонью живое, податливое тепло.

Где-то наверху, за старыми гаражами, вдруг громко затрещал мотор мопеда и раздались звонкие мальчишеские голоса.

Алина вздрогнула, распахивая затуманенные глаза, и мягко перехватила запястье Максима прямо у себя на груди. Он резко убрал руку.

— Прости...

— Нет... Не извиняйся. Все хорошо.

Несколько секунд они просто сидели, тяжело дыша и глядя друг на друга в упор. Неловкость быстро испарилась, оставив только общее, одно на двоих головокружение.

Алина медленно натянула бретельку на плечо, встала и обулась. Когда Максим поднялся следом, всё ещё пытаясь унять дрожь в пальцах, она подошла к нему вплотную, поправила перекрутившийся ремень тяжёлой камеры на его шее и, лукаво блеснув тёмными глазами, тихо прошептала:

— Просто тут днём народу много шастает, увидят ещё. Ты сегодня ночью опять на чердак приходи, ладно? Когда все уснут. Там остальные фотки и досмотрим... никто мешать не будет.