Проснулась Катя в одиннадцатом часу, на липкой от пота простыне. Солнце било в немытое стекло, нагревая комнату до духоты, и Катя поняла, что вчерашний день не был сном. Да, она в этом ужасном, навозном захолустье.

Она спустила ноги на тёплые половицы. Натянула джинсовые шорты на простые белые трусики, сверху — тонкую майку. В Москве, конечно, она бы оделась по-моднее, но здесь для кого стараться?

Дом был пуст. Отцовского «Ниссана» за окном не было. На кухне под вафельным полотенцем ждала миска остывших оладьев, рядом листок из блокнота: Мы с папой и Тамарой на рынок и в Магнит, обед в холодильнике. Помоги дяде Гене, не сиди в телефоне.

Катя фыркнула. Ей вспомнился вчерашний случай за столом, а потом – в душе. Катя пожевала губу.

Нужно было найти телефон.

Она проверила подоконник. Полку у холодильника. Заглянула в шкафчик с приправами. Мобильника не было, а вместе с ним не было и всего остального: сети, музыки, жизни.

Через открытое окно снаружи доносился размеренный звук — шорх, шорх, шорх. Металл по дереву.

Шлёпанцы, веранда, сад. Мимо будки летнего душа Катя прошла, глядя строго перед собой, но всё равно покосилась на кусты смородины — туда, где вчера в темноте мерцал огонёк сигареты. Уши тут же налились теплом. Подумаешь. Показалось ей в темноте, скорее всего. Она дёрнула плечом и зашагала к бревенчатой мастерской в конце участка.

Дверь столярки была распахнута настежь. Внутри — тяжелый пыльный сумрак, стружка на полу. Геннадий стоял боком к двери, весь в работе: вёл рубанком по зажатой в тисках доске. На нём была выцветшая майка, простые рабочие штаны. Телефон лежал там же, между банок с гвоздями, покрытый стружковой пылью.

— Утро доброе, — сказал Геннадий, заметив племянницу.

— Вы зачем мой телефон забрали? — громко спросила Катя с порога.

Рубанок дошёл до конца доски. Геннадий сдул опилки, поставил инструмент и только потом повернул голову. Взгляд из-под тяжёлых век прошёлся по ней сверху вниз. Не торопясь.

Вчера за столом он еле сдержался, глядя, как эта пигалица при всех вытирает ноги о родного отца. Димка — тюфяк, да, Димка стелется, это давно понятно. Но чтобы в его доме девчонка разговаривала со старшими, как базарная торговка...

— Никто не забирал, — сказал он. — Сама бросила, когда выскочила. Выспалась? Мать твоя с утра у Тамары в огороде, а тебя к обеду не добудишься.

— Я вообще-то в отпуске. — Катя шагнула к верстаку и потянулась к полке.

Плечо Геннадия коротко двинулось ей наперерез. Она едва не впечаталась лицом в его потную грудь и отпрянула.

— Погоди-ка, Катерина. Поговорить надо. — Голос ровный, низкий. — Ты вчера отцу при всех можно сказать в лицо плюнула. Тарелку за собой не убрала. Так вот, вечером извинишься. А телефон, еду и постель — отработаешь. За сараем чурки берёзовые лежат, перетащишь к бане и сложишь под навесом.

Катя смотрела на него секунды три, совершенно опешившая, не привыкшая, что ей указывают.

— Какие... чурки? — Она зло хохотнула. — Вы серьёзно? Я вам за тарелку картошки в прислугу не нанималась. Папа перед вами пусть стелется, сколько влезет, а я — нет. Отдайте мою вещь.

Она рванула вправо, пытаясь обойти его и дотянуться до полки. Ладонь Геннадия перехватила её предплечье — просто, без суеты. Сила была несоизмеримая.

— Умерь гонор. Пока под моей крышей, будешь делать, что говорят. Дармоедов я не держу.

От обиды и от того, как легко её отставили, у Кати потемнело перед глазами. Вся накопившаяся злость — на отца, на эту дыру, на собственный стыд — рванулась к горлу.

— Щас, ага! Правильного из себя строите, а сами по ночам у душа трётесь! — Она уже орала. — Думаете, не видела?! Стояли в кустах и пялились в щель, пока я мылась!

Она задержалась и добавила, зло: “Извращенец старый!”

Тишина. Слепень бился о мутное стекло под потолком — тук, тук, тук.

Геннадий выпрямился весь, заходила челюсть под седеющей щетиной.

— Я у себя в саду курю, — глухо сказал он. — Тридцать лет каждый вечер курю. Больно ты мне сдалась.

— Ага, курите! — Катя почувствовала, что попала в точку. — Двадцать минут столбом стояли! Глаз оторвать не могли! Только и можете, что за племянницей подглядывать да руки распускать!

Он молча шагнул мимо неё, захлопнул тяжёлую дверь и накинул железный крючок.

Луч с окошка остался, но света в сарае как будто убавилось вдвое.

Пятясь к верстаку, Катя уже понимала, что перегнула, но ущемлённое достоинство москвички заставило сложить руки на груди, смотреть дерзко.

Ещё мгновение — и её развернули, пригнули поперёк верстака, прижав ладонью между лопаток. Катя ахнула, щека и грудь легли на шершавые доски, засыпанные стружкой. Оба запястья — в одну его пятерню за спину. Всё — за какие-то мгновения.

— Пустите! Вы что, офигели?! — Она дёрнулась, попыталась лягнуть, но он уже прижал её.

Геннадий смотрел сверху на её зад в обтягивающих шортах и дышал через нос, медленно. Оскорбленное достоинство внутри всё ещё клокотало, но уже перемешалось с чем-то тяжёлым, тёмным. Вчера у душа она не закрыла плёнку. Не ушла. А сегодня орёт ему в лицо «извращенец».

— Руки распускать, значит? — хрипло проговорил он. — Раз отец твой ремня пожалел — я доработаю.

Первый шлепок прилетела через плотную джинсу — глухо, тяжело. У Кати от неожиданности перехватило дыхание. Второй, третий.

— Пусти, урод! Я маме скажу! — Она заелозила на верстаке, выгибаясь, молотя ногами. Шлёпанец слетел и унесся в угол. Пяткой она вскользь зацепила его колено.

— Ещё и брыкаешься, — процедил Геннадий.

Через джинсу толку было мало, а брыкание только мешало держать. Не отпуская запястий, он рванул пуговицу на её поясе, дёрнул молнию и стянул шорты одним рывком — по бёдрам, до середины икр, спутав ей ноги тканью.

Прохлада сарая легла на голую кожу. Катя замерла на мгновение — на ней остались только белые хлопковые трусики, врезавшиеся в округлые половинки. Свести ноги не получалось: джинса держала накрепко.

Он на секунду задержал взгляд. Худые, белые ляжки, упругая кожа. Молодая и горячая.

Следующий шлепок лёг уже по тонкому хлопку и голой коже. Звук получился другой — звонче, ярче. Катя взвизгнула и ткнулась лбом в доски.

— Пусти же! Больно!

— Терпи, шмакодявка!

Удар. Ладонь — шершавая, горячая, широкая — ложилась то справа, то слева, захватывая низ ягодиц и верх бёдер. Катя извивалась, скулила сквозь зубы. А потом стала просто дышать. Рот открылся, воздух пошёл рвано, тихо.

Она поняла со стыдом и ужасом, что ей стало хорошо.

Больно, да, но — хорошо. Тянуло внизу, глубоко, неприлично, при каждом шлепке её двигало вперёд и прижимало пахом к жёсткому краю верстака. Вставшие соски под майкой заделись о неструганую доску. Ноги слабели и мелко дрожали.

От следующего шлепка она, сама себе не веря, застонала. Глухо, долго, не как стонут от боли. И зад её сам, безо всякого умысла, подался навстречу ладони.

Геннадий замер с уже занесённой рукой.

Он смотрел на покрасневшие половинки вокруг белой ткани, на красные отпечатки своих пальцев, на её дрожащие плечи. Стояла смирно. Дышала. Он опустил ладонь — уже без удара — и положил её на горячую кожу, сжав упругую ягодицу по-хозяйски, без спешки. Молодая. Упругая. Племянница.

Катя вздрогнула вся, с ног до головы. Бёдра свело.

И тогда он увидел: ниже, там, где тонкая белая ластовица натягивалась между её бёдер.

Ткань была тёмная. Промокла насквозь. Хлопок облепил её и очерчивал складки.

Геннадий медленно провёл большим пальцем по краю мокрой ткани — не снимая, не залезая, просто одним движением по внутреннему шву. Катя перестала дышать. Зажмурилась так, что лицо её сжалось. Она всё понимала. Что стоит перед ним с голым задом, что трусы её говорят за неё. И что дядя Гена тоже возбуждён, как и она. Уши горели сильнее исхлёстанной кожи.

Уголок рта Геннадия дрогнул.

— Вон оно как, — сказал он тихо, с хрипотцой.

Он разжал пятерню на её запястьях и отступил на шаг.

Вставать с верстака Катя не спешила — сначала потому, что ноги не держали, потом потому, что не знала, куда деть лицо. Шорты натянула дрожащими руками. Пуговицу застегнула не с первого раза. Стояла, опустив голову, глядя в стружку у своих босых ног.

Геннадий скинул крючок. Дверь распахнулась, в сарай хлынул раскалённый полдень.

— Телефон полежит тут, — ровно сказал он, кивнув на полку. — Дрова за сараем. По три чурки за раз, спину не рви. Сложишь у предбанника и позовёшь меня, проверю. Поняла?

Ком в горле пришлось проглотить дважды.

— Поняла.

Она проскользнула мимо него в дверь, щурясь от света и чувствуя спиной его тяжёлый, спокойный взгляд. Каждый шаг отдавался на заднице тупым, пульсирующим теплом, а между ног было мокро.

У поленницы за сараем Катя остановилась, прислонилась ладонью к горячей стене и несколько секунд просто стояла, глядя в одну точку.

Вечером он снова будет курить у смородины.

Она взяла первые три чурки, как велел дядя Гена.