Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

Оставшиеся 4 главы романа "Достоинство рабов" ( а именно 13-ю, 14-ю, 15-ю и 16-ю главы) любезно согласился перевести переводчик с ником "Сталь". Огромное ему спасибо за это решение.

13-я глава вышла оооочень длинной. Мне искренне жаль переводчика.))

При публикации сохранил аутентичный стиль перевода переводчика. В текст вставлены иллюстрации, которые также были сгенерированы переводчиком осуществившим перевод этого непростого текста.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 13. Удовольствие.

“Философия требует умеренности — не пытки; а умеренность не должна быть непременно неопрятной”. Сенека, «Нравственные письма к Луцилию», письмо 5.

Глава 1. Бараний хаос на ферме Моро.

Ужаснее всего в преодолении искушения было то, что это совсем не ощущалось победой.

Это было похоже на то, как если бы тебя оставили наедине с тем, от чего ты отказался. Наверное, в постели. И связанным.

Несколько недель после той закусочной Марк прожил в состоянии странного изнеможения. Он выиграл спор у собственного тела и в награду получил лишь ещё один день, когда придётся спорить с ним заново. Он рано вставал. Вкалывал как проклятый. Платил по счетам. Слушал, как Эмма рассказывает о социальных катастрофах среди второклассниц, и излагал свои соображения с торжественностью заключения Верховного суда. Помогал Ноа строить из пластиковых кирпичиков сооружения, попиравшие все известные принципы инженерного дела, а потом умудрялся похвалить размах конструкторского замысла.

Он был полезен, всегда находился рядом и, как все сходились во мнении, держался очень хорошо. Так люди говорили, когда не знали, что ещё сказать о мужчине, который не развалился на части каким-нибудь публичным и крайне неудобным для окружающих образом.

Марк держался очень хорошо. Он ненавидел эту фразу.

Держаться очень хорошо означало не звонить Анне в полночь. Не отвечать, когда после того, как дети уснули, она писала ему что-нибудь нежное и опасное. Не проезжать без причины мимо старого дома. Не заходить внутрь без конкретной цели; если уж заходить, то ненадолго и желательно в присутствии ребёнка с рюкзаком.

А ещё это означало не путать Эллисон со спасением.

Он не ездил к ней в квартиру в те вечера, когда в трейлере становилось слишком тихо, а тело вспоминало, что ему одиноко. Он не позволял её доброте стать заменой мужеству, а её желанию — доказательством того, что он исцелён. Не задерживался слишком долго у неё на пороге, не принимал каждое приглашение, не притворялся, будто она не может причинить ему боль лишь потому, что она не Анна, или будто он не может причинить боль ей лишь потому, что он не с Анной.

[Здесь и далее «трейлер» — не прицеп, а недорогой жилой дом, который доставляют на участок в готовом или почти готовом виде; в США такие дома называют manufactured homes или mobile homes — дословно, модульные или переносные дома. Ассоциируются с бедностью]

Держаться очень хорошо означало: когда Анна улыбалась ему над головой Ноя и вся их разрушенная жизнь вставала между ними, словно комната, в которой стол всё ещё накрыт к ужину, он вежливо кивал и уходил, прежде чем вежливость успевала превратиться в воспоминание.

Это означало потом возвращаться в трейлер. Закрывать дверь. Оставаться в тишине.

По крайней мере, трейлер был честен. Даже слишком честен. Его убожество было совершенно неспособно утешить. Тонкие стены дребезжали на ветру. Вентилятор в ванной издавал звуки, похожие на предсмертный хрип механического животного. Пол был наклонён ровно настолько, чтобы упавшие ручки укатывались к кухонному уголку и скапливались там под шкафчиком вместе с крошками, потерянными монетами и крошечными пластиковыми туфельками от никому не известных игрушек, дожидаясь следующего дня, когда Марк затеет уборку.

Летом жара превращала сон в наказание.

Зимой казалось, что холод имеет что-то лично против него.

Марк твердил себе, что неудобство — ещё не увечье. Одно из тех изречений, которые он научился повторять, так до конца в них и не поверив. Неудобство — ещё не увечье. Одиночество — не смерть. Желание — не приказ. Боль — не доказательство.

Иногда по ночам все эти изречения оказывались бесполезны.

Иногда он лежал на дешёвом матрасе, закрыв глаза рукой, а маленький оконный кондиционер выкашливал в комнату влажный воздух, и Анна проходила сквозь него, яркая, как жар лихорадки. Не жестокая Анна. Не та Анна, что в кабинете доктора Мерсер предлагала упорядоченную супружескую измену. Даже не та Анна, что сидела напротив него за столиком в закусочной и просила утешить её, потому что мир стал таким холодным.

Другая Анна. Первая Анна. Может быть, настоящая Анна, скрытая под болезнью.

Жена, которая помнила имена всех детских мягких игрушек и каким-то чутьём — или колдовством — могла найти в доме любую пропажу. Женщина, которая когда-то уснула, положив ладонь ему на грудь, словно его сердцебиение доказывало, что мир по-прежнему устроен правильно. Женщина, чьи волосы пахли шампунем и летним дождём. Женщина, которая его предала, да, но ещё и женщина, которую он любил так долго, что любовь к ней уже не казалась ему чувством.

Она казалась частью тела. Повреждённым органом, который всё ещё работает.

И всё ещё отравляет его.

Он не хотел вернуться к ней. Он хотел вернуться в то время, когда всего этого ещё не было.

В этом и заключалась ловушка. От женщины можно отказаться. От времени — нельзя.

К августу жара воцарилась над округом с библейской неумолимостью. Пастбища выгорели. Ручьи обмелели. Собаки лежали под грузовиками, высунув языки. Даже мухи казались менее резвыми, одурманенные влажностью и навозом. Каждый день Марк заканчивал работу с прилипшей к спине рубашкой и ехал домой сквозь такой густой воздух, что закат выглядел словно в синяках.

В четверг вечером, когда над западными полями как раз начала собираться гроза, у него зазвонил телефон. Он едва не оставил звонок без ответа — так устал, да и код был из другого города. Но всё же ответил, потому что жизнь приучила его бояться упущений.

— Алло?

— Это Марк Рейнольдс?

Голос был молодой, женский и очень плохо скрывал панику.

— Меня зовут Анжелика Моро [Имя Анжелика (фр. Anglique) и фамилия Моро (фр. Moreau) — французского происхождения]. Простите, пожалуйста, что беспокою. Родители дали мне ваш номер. Сказали, вы знаете нашу ферму.

Марк стоял в кухонном уголке перед открытым холодильником и смотрел на упаковку яиц, горчицу, полбанки солёных огурцов и контейнер со вчерашней едой, чья санитарная безопасность вызывала сомнения. Его вдруг развеселило, что он подошёл к холодильнику с некоторым предвкушением этой еды, а теперь задумался, что это говорит о его жизни.

— Ферму Моро? Да, я бывал там несколько раз.

— Да. Я приехала домой с учёбы. Из медицинского университета, а не из школы — предупреждаю, прежде чем вы сделаете выводы по моему голосу.

Он моргнул.

— Я не делал никаких выводов.

— Вы замолчали, как человек, который их делает.

— Я замолчал, потому что пытался вспомнить, не ваш ли отец владеет коллекцией сломанных тракторов «Аллис-Чалмерс» [Allis-Chalmers — американская компания, некогда выпускавшая сельскохозяйственную технику; её старые тракторы теперь нередко коллекционируют], которые надеется когда-нибудь починить.

— Он самый. Говорит, что у них есть характер и скоро у него дойдут до них руки. На деле он сейчас в круизе у берегов Италии, а в том сарае впору подхватить столбняк.

Марк невольно улыбнулся.

— Я знаю эту ферму, — сказал он. — Что случилось?

В трубке что-то зашумело. Может быть, ветер. Или дождь застучал по металлу.

— Бараны прорвались.

Марк закрл холодильник.

— Сколько?

— Все шестеро.

— На какое пастбище?

— На южное.

— То, которое с овцами?

— Со всеми овцами.

Он закрыл глаза. Марк знал, что у Моро дорогие овцы. Нескольких из них продали на аукционе больше чем за три тысячи долларов каждую. Эти овцы не должны были спариваться как попало — пары для них должен был подбирать компьютерный алгоритм.

— Сколько их?

— Тридцать две. Может, тридцать три, если Агата ещё жива. Утром она выглядела мёртвой, но потом укусила меня, так что мнения расходятся.

Марк посмотрел в окно трейлера. Небо стало зеленовато-серым — цвета надвигающейся беды.

— Давно это случилось?

— Не знаю. Может, час назад. Может, два. Я сидела дома за учёбой и не следила, потому что родители сказали, что здесь никогда ничего не происходит. Это была их первая ложь. Вторая — что овцы мирные.

— Овцы мирные. Бараны — засранцы. Отцу звонили?

— Да. Они сейчас в международных водах и наверняка пьют что-нибудь с зонтиками [Имеются в виду коктейли с декоративными бумажными зонтиками]. Мама принялась молиться. Папа произнёс несколько слов, которых при семейных обстоятельствах я от него прежде не слышала. Потом они велели позвонить вам, потому что вы знаете ферму и потому что Метеор вас любит.

Марк снова посмотрел на небо.

Метеор. Хороший пёс. Но Марк знал, что прошло уже больше года, а пастушьи собаки стареют быстро. Год назад Метеору было семь или восемь, и он приближался к пенсии. Марк полагал, что теперь он скорее охраняет камин, чем пасёт овец.

[В оригинале пса зовут Comet — Комета. В переводе было решено назвать его Метеором, чтобы имя подходило по роду]

— Метеор ещё работает?

— Только благодаря Метеору я ещё не выпустила всё стадо на волю и не сменила имя.

— Сколько ему теперь?

— Девять, кажется? Сам он утверждает, что четыре. Его бёдра не согласны.

Над полями прокатился гром. Анжелика резко вдохнула.

— Я понимаю, что прошу о многом, — сказала она. — Но папа говорит, если эти бараны станут спариваться без разбора, весь сезон пойдёт насмарку. Родословные. Сроки. Генетическое планирование. Было сказано много слов. Взывали даже к графикам. Мама что-то сказала о пересадке эмбрионов, а потом попросила его перестать усугублять ситуацию.

Марк посмотрел на рабочие ботинки у двери.

— Насколько сильно пострадал забор?

— Я не знаю, как описать это технически.

— Опишите нетехнически.

— В том месте, где забор раньше верил в себя, теперь шестиметровая дыра.

Он подхватил ключи.

— Буду через десять минут.

— О, слава богу.

— Выведите Метеора во двор, пусть настроится на работу, но не позволяйте ему одному гонять овец в грозу. Надо поберечь его силы. И не ходите на пастбище, где бараны.

— Этот урок я уже усвоила.

— Вы туда ходили?

— Один из них выглядел смирным.

— Который?

— Большой белый. Горбатый нос. Глаза убийцы.

— Наверное, Гектор.

— Он пытался меня убить.

— Гектор всегда так делает.

— Ненавижу Гектора.

— Все ненавидят Гектора, но овцы находят его чертовски привлекательным.

Она коротко рассмеялась — запыхавшись и с облегчением. Смех был приятный. Марк это заметил и тут же пожалел.

И тут начался дождь — он так яростно забарабанил по крыше трейлера, что заглушил всё вокруг.

Когда Марк приехал, ферма Моро походила на акварель, которую уничтожает непогода. Дождь косо летел в свете дворовых фонарей. За домом возвышался старый белый амбар — широкий и суровый, — и всякий раз, когда молния распарывала небо, его крыша вспыхивала серебром. За ним тянулись пастбища, тёмные лоскуты грязи, травы и движущейся шерсти.

Метеор встретил его раньше Анжелики.

Пёс вынырнул из дождя серым призраком, прижавшись к земле; глаза сверкали, мокрая чёрно-белая шерсть облепила изящный механизм его тела. В трёх метрах от Марка он остановился, уставился на него и чихнул.

— Ты постарел, — сказал Марк. — Как и я.

Метеор оскорблённо гавкнул.

— Ладно. Стал солиднее.

Тогда пёс подошёл, ненадолго прижался мокрой головой к бедру Марка и повернулся к пастбищу, словно на приветствие уже потратили более чем достаточно времени.

Анжелика стояла на крыльце в дождевике, слишком дорогом для места, где поблизости были овцы. Высокая, темноволосая, без косметики, она обладала эффектной красотой, которая ни у кого не спрашивала разрешения. Не отточенной, смертоносной красотой Анны. Не симметрией, выверенной, как оружие. Красота Анжелики была теплее и необузданнее — её оживляла прежде всего выразительность, а не совершенство черт. Из собранных волос выбились пряди. На щеках блестели капли дождя. Один рукав был заляпан грязью. В одной руке она держала фонарь, в другой — бейсбольную биту, причём и то и другое с явным недоверием.

— Вы Марк?

— Очевидно, да, иначе Метеор не позволил бы мне войти.

Она перевела взгляд с него на Метеора. Пёс уже занял место слева от Марка и всё внимание устремил на тёмное поле. Он хотел, чтобы люди прекратили разговаривать.

Выражение лица Анжелики изменилось.

— Ох.

— Вот именно, — сказал Марк. — Сейчас вы увидите в действии одно из величайших достижений человечества. Человек превратил волка в орудие, а природа отчего-то вознаградила его, превратив орудие в поэзию.

— Звучит... благоговейно.

— Сейчас поймёте почему.

Её взгляд скользнул по его лицу. Не грубо. Не заигрывая. Изучающе. Марк узнавал такой взгляд у людей, умевших обращаться с животными. Это была не подозрительность. Это было внимание.

— Ладно, — сказала она и, ступив под дождь, задрожала от холода. — Тогда постараемся его не разочаровать.

Совсем рядом треснула молния. Метеор снова гавкнул, на этот раз резко.

— Верно, — сказал Марк. — За работу.

И они принялись за дело.

На следующие три часа весь мир сузился до дождя, шерсти, грязи, проволоки, фонарей и блистательной живой геометрии Метеора.

Здесь не требовалось ничего толковать. Не было ни адвоката, ни психотерапевта. Не было скрытых побуждений, которые нужно выкапывать из-под других побуждений. Овцы находились не там, где нужно. Забор был сломан. Баранов следовало отделить. Собаке требовались чёткие команды. Женщине рядом с ним требовались указания, которым она могла довериться, — от мужчины, которого прежде никогда не встречала и который внезапно распоряжался на её собственной ферме.

Это было почти умиротворяюще. Не легко, но умиротворяюще.

Метеор двигался, словно мысль, обретшая мышцы. Каждая линия его тела служила определённой цели. Уши, плечи, хвост, стремительные низкие броски сквозь потемневшую от дождя траву — всё в нём было создано, чтобы читать стадо и реагировать прежде, чем паника успеет обрести порядок.

Марк подавал ему команды короткими свистками и старыми словами — не столько забытыми, сколько сохранёнными в теле, там, где полезные умения порой ждут своего часа тысячелетиями. Между такими людьми, как Марк, и такими собаками, как Метеор, издавна существовал уговор: работай честно, прикрывай товарища, не делай лишних движений, не красуйся, пока ворота ещё открыты. Это была не любовь как украшение. Это была любовь как мастерство; доверие, выраженное в выборе мгновения, напоре, сдержанности и общей серьёзности дела, которое необходимо закончить.

И Метеор принимал каждую команду с пугающей серьёзностью, срываясь в стремительные рывки, не по возрасту быстрые. Он растягивал стадо, сжимал его, не давал напору перерасти в панику и дважды с оскорблённым изяществом преградил путь Гектору.

Анжелика наблюдала за Марком, хотя он оказался прав: главной звездой представления был Метеор.

Поначалу она слушалась, потому что боялась усугубить катастрофу. Потом — потому что Метеор его слушался. И наконец — потому что Марк знал, что делает.

И это последнее изменило весь вечер. К тому времени, когда первые два барана оказались отделены от стада и загнаны в загон, Анжелика уже перестала оспаривать каждое указание и начала их предугадывать. Она открывала ворота прежде, чем он просил. Подносила переносные секции ограды. Водила лучом фонаря по периметру и предупреждала, если какой-нибудь баран шёл в атаку.

Да, предупреждала их обоих, потому что к этому моменту Марк и Метеор уже стали телохранителями друг для друга. Метеор то и дело бросал стадо и со всех ног мчался к своим людям, рыча и хватая нападавшего барана за ноги, пока тот не сдавался и не сворачивал. Не потому, что пёс действительно мог причинить вред барану вшестеро тяжелее себя, а потому, что бараны знали: пёс никогда не сдаётся. Не перестаёт кусать. Не прекращает нападать. Каждый такой вызов становился битвой Давида с Голиафом, которую Давид снова и снова выигрывал лишь потому, что был самым упорным животным на поле.

Тем временем Марку дважды пришлось вмешаться. В первый раз он бросился на барана и задержал его до появления Метеора, спасая Анжелику; во второй спас уже самого Метеора, потому что знал: бараны способны переломить пополам доску сечением пять на десять сантиметров и с той же лёгкостью переломят псу хребет.

— Не зевай, старик! — крикнул Марк с полной уверенностью, что теперь Метеор понимает каждое его слово.

К полуночи они отделили четырёх баранов, а ветер усилился настолько, что дождь летел почти горизонтально.

К тому времени Анжелика уже в совершенстве овладела искусством осыпать Гектора проклятиями со всё более конкретной богословской убеждённостью. Куртка Марка промокла насквозь. Он по колено увязал в грязи. Плечо болело после двух попыток побороть баранов. Однажды молния ударила так близко, что все животные застыли на месте, включая Метеора, явно уязвлённого своим испугом.

К часу удалось отделить всех шестерых.

К половине второго забор залатали так, что до утра должен был простоять.

Без двадцати два Анжелика прислонилась к воротам — волосы прилипли к лицу, дождь капал с кончика носа — и рассмеялась. Не изящно и не обязательно привлекательно, но как человек, который только что избежал смертельной опасности и обнаружил, что в мире всё ещё есть место нелепости.

— Гектор, — выдохнула она, — военный преступник.

— Гектор — племенной баран.

— Так ещё хуже. Мы разводим военных преступников!

— Похоже на то.

Она медленно сползла по воротам и уселась в грязь.

Марк посмотрел на неё.

— Я бы там не садился.

— Всё нормально. Я достигла совершенно нового уровня отношений с грязью.

Метеор подбежал к ней и сел напротив, тяжело дыша. К своему удивлению, Анжелика заметила в его глазах усталость.

— Ты, — сказала она, — настоящее чудо.

Метеор принял это как нечто само собой разумеющееся. Потом посмотрел на Марка. Анжелика проследила за его взглядом.

— Он вас любит.

— Он любит каждого, кто даёт чёткие команды и честную работу, — ответил Марк, опускаясь на колени, чтобы почесать Метеора за мокрыми ушами.

— Нет, — сказала она. — Команды он уважает. А вас любит.

Марк не знал, как на это реагировать, и потому просто встал.

— Давайте его высушим.

Дом Моро оказался ещё больше, чем ему помнилось. Камень, старое дерево, нелепых размеров окна, кухня, достаточно просторная для судебного заседания. Они вошли, заливая дождевой водой сланцевые плиты пола: сначала Метеор, затем Анжелика, потом Марк; все трое пахли грязью, шерстью, мокрой псиной и победой.

Едва войдя, Анжелика остановилась и оглядела себя.

— Боже мой.

Марк проследил за её взглядом.

Она промокла насквозь. Как и он. Рубашка холодно липла к груди и плечам, отяжелевшие от воды джинсы тянули вниз, а один ботинок издавал тихий непристойный звук при каждом переносе веса с ноги на ногу.

Метеор яростно отряхнулся.

— Метеор, — сказала Анжелика, а пёс посмотрел на неё с откровенным презрением к правилам поведения в доме.

Марк ладонью стёр дождь с лица.

— Он прав. Проблема в нас.

Анжелика рассмеялась, запыхавшаяся и измученная, а потом, похоже, внезапно вспомнила, что сейчас два часа ночи и они вдвоём стоят на огромной кухне её отца, промокшие до нитки, а адреналин всё ещё бушует в обоих, словно вторая непогода.

Смех оборвался совсем не так, как начался.

— Я принесу полотенца, — сказала она.

— Хорошая мысль. И спасибо!

Она исчезла в коридоре и вернулась с охапкой полотенец, шерстяными носками и сложенной фланелевой рубашкой.

— Папина, — пояснила она, протягивая рубашку.

Марк посмотрел сначала на неё, потом на рубашку.

— Со мной всё в порядке.

— Вы насквозь промокли. Это даже слышно.

— Это в основном ботинок.

— Вы не будете сидеть на моей кухне в этой рубашке. Замёрзнете.

— Не хочу брать одежду вашего отца.

— Это очень благородно и очень глупо. — Она сунула рубашку ему в руки. — Ванная вон там. Переодевайтесь. А для вашей рубашки я что-нибудь найду.

Он заколебался. Выражение лица Анжелики смягчилось, но лишь немного.

— Переодевайтесь, пока не подхватили пневмонию и не сделали ситуацию неловкой.

Он взял рубашку.

— Разумно.

В ванной он стянул с себя насквозь промокшую ткань и на мгновение замер под резким светом маленькой лампы; теперь, когда работа закончилась, его знобило ещё сильнее. Рубашка оказалась слишком широка в плечах и коротка в рукавах, зато сухая. Сухость казалась чудом.

Когда он вернулся, Анжелика тоже успела переодеться. Ничего соблазнительного: толстовка, сухие легинсы, мокрые волосы закручены в полотенце. И почему-то от этого обстановка стала ещё опаснее. В отсутствии игры была своя сила.

Она увидела на нём рубашку и улыбнулась.

— Папа будет в ярости оттого, что на вас она смотрится лучше.

— Ничего подобного.

Она прошла мимо него к плите — достаточно близко, чтобы он почувствовал запах дождя в её волосах и чистого хлопка толстовки. Он отступил на какой-нибудь сантиметр; она это заметила и озадаченно улыбнулась.

Метеор лежал у плиты на полотенце, которое становилось всё грязнее, и не спускал с Марка глаз, словно всё ещё считал надзор необходимым.

Анжелика заварила чай и достала из холодильника поднос с закусками. Сыр, крекеры, холодная курица, виноград, миска оливок, завёрнутая в бумагу половина багета. В два часа ночи, после дождя, баранов и грязи по щиколотку, всё это выглядело воплощением цивилизации.

Она протянула Марку кружку.

— Спасибо.

— Не за что.

— Нет, — сказала она. — Я серьёзно. Спасибо вам.

Он коротко кивнул.

— Вы бы сами со всем разобрались.

— Я бы погибла на том поле. А Гектор постоял бы над моим трупом и отправился знакомиться со своим гаремом.

Марк рассмеялся. Она внимательно смотрела, как он смеётся. Это он тоже заметил. На кухне стало тихо, лишь дождь постукивал в окна.

Метеор пошевелился и вздохнул, словно разочарованный тем, как медленно соображают люди. В конце концов, даже с середины кухни он мог учуять всё то, что ни один из них никогда не осмелился бы произнести вслух.

— Вам стоит отправить отцу фотографии баранов в отдельных загонах, — наконец сказал Марк.

— Уже отправила. В ответ он прислал восемь восклицательных знаков. А потом написал, цитирую: «Передай Марку мою вечную благодарность, а ещё пусть не прикасается к моей дочери».

Марк поперхнулся чаем.

Анжелика с полсекунды сохраняла серьёзное выражение лица, а потом улыбнулась.

— Последнюю часть я от себя добавила.

— Я так и подумал.

— Нет, не подумали.

— Нет. Не подумал.

Она снова рассмеялась, на этот раз тише.

Марк опустил взгляд в кружку. Рубашка уже согрелась от его тела. Рубашка её отца. Её кухня. Её пёс спит у плиты. Напротив стоит женщина, которая доверилась ему в темноте, среди обезумевших животных, сломанного забора и нескончаемого дождя, а теперь глядит на него мокрыми волосами и усталыми глазами, будто эта ночь открыла перед ними узкую дверь, которую ни один из них не собирался искать.

Прислонившись к столешнице, Анжелика изучала его.

— Сколько лет вашим детям?

Вопрос не должен был его удивить. Люди такое спрашивают. Обычные люди. Но в два часа ночи, на кухне богатой женщины, после спасения программы разведения овец посреди грозы с помощью чудо-пса обычные вопросы звучали непривычно.

— Семь и пять.

— Девочка и мальчик? Вы похожи на отца девочки и мальчика.

— Что это значит?

— Пока не знаю. Скажу, когда решу.

— Быстро вы ставите диагнозы.

— Один из моих талантов.

Он невольно улыбнулся. Что-то в ней постоянно вызывало у него улыбку. В этом заключалась первая опасность.

Часть 2. Анжелика.

Вторая опасность возникла неделю спустя, когда она позвонила, потому что временный забор требовалось заменить, а её родители, судя по всему, решили, что международные воды освобождают их от обычных обязанностей землевладельцев. Третья — ещё через два дня, когда она позвонила, потому что Гектор так и не научился уважать никого из них, кроме Метеора, а Метеор стал ждать у ворот всякий раз, когда грузовик Марка сворачивал на дорогу.

К концу августа Марк провёл на ферме Моро пять вечеров.

К Дню труда [День труда в США отмечают в первый понедельник сентября; неофициально он знаменует конец лета] Анжелика начала выдумывать проблемы. Он знал, что они выдуманные, потому что звучали всё менее правдоподобно.

Как-то днём она позвонила, потому что бункер для корма [большая ёмкость для хранения и дозированной выдачи сухого корма скоту] «издаёт звук».

— Какой звук?

— Нехороший.

— Бункеры не издают звуков.

— Этот издаёт нехорошие.

Когда он приехал, кормовой бункер стоял молчаливый и величавый. Рядом, скрестив руки на груди и с невинным выражением лица, стояла Анжелика в джинсах и свитере.

— Перестал, — сказала она.

— Неужели?

— Наверное, испугался.

— Меня?

— Метеора.

Метеор, лежавший в тени, один раз стукнул хвостом по земле. Он чувствовал, что два человека понемногу приближаются к тому, о чём молча вопили друг другу с первой встречи.

Марк должен был немедленно уехать, но вместо этого пошёл вместе с ней осматривать ограду. Анжелика расспрашивала о детях, о трейлере, о работе, о прежней жизни; поначалу она не произносила слово «развод». Она умела по-врачебному подбираться к боли окольными путями, а потом без предупреждения надавить на синяк.

— Вы всё ещё её любите? — спросила она.

К тому времени они стояли у нижнего пастбища, и поздний солнечный свет золотил спины овец.

— Да, — сказал Марк.

Анжелика кивнула, словно он лишь подтвердил то, что ей уже было известно.

— Это делает меня глупцом?

— Нет, — сказала она. — Это делает вас невероятно удобным.

Он посмотрел на неё. Она встретила его взгляд слишком спокойно.

— Вы слишком молоды, — сказал он.

— Мне двадцать шесть.

— Вы студентка-медик. Разве вам не полагается сейчас где-нибудь учиться или дежурить, не смыкая глаз?

— У меня сейчас курс психиатрии.

И тогда ему тоже следовало уехать. Но вместо этого он смотрел, как она подходит ближе.

Он не отступил достаточно быстро; это было не то же самое, что податься вперёд, но всё равно было ошибкой.

— Анжелика.

— Да?

— Это плохая идея. Вы почти ничего обо мне не знаете.

— Я знаю, что вы приехали в грозу, потому что вас попросили мои родители. Знаю, что Метеор вам доверяет. Знаю, что, когда я перепугалась, вы не выставили меня дурой. Знаю, что вы печальны так, что людям хочется обращаться с вами бережно, только вот бережность мне не очень хорошо даётся.

— Последнее становится всё очевиднее. И ваша лесть через овчарку не сработает.

— Немного уже работает. Вы ничего не можете с собой поделать. Вы уважаете Метеора и уважаете то, что я доверяю его мнению.

Он выдохнул.

Она улыбнулась.

— Идите домой, Анжелика.

— Я и так дома. Это ферма моих родителей, — хихикнула она.

Он усмехнулся. Она и вправду окончательно его запутала.

— Верно. Тогда я пойду домой.

— Хорошо, — сказала она, призывно приоткрыв губы. Теперь она стояла совсем близко.

Ни один из них не двинулся, зато Метеор встал, потянулся и ушёл прочь, словно ему наскучила человеческая бестолковость. Анжелика тихо рассмеялась.

— Даже пёс считает, что вы затягиваете.

Марк посмотрел на Метеора: тот улёгся в нескольких метрах от них спиной к людям, демонстрируя подчёркнуто профессиональное отвращение.

— Он рабочий пёс, — сказал Марк. — Он ценит эффективность.

— Так послушайтесь его.

— Я слушаюсь.

— Нет. Вы стоите и высчитываете нравственный вес поцелуя, будто составляете график опеки над детьми.

Он снова посмотрел на неё. Анжелика улыбалась, но теперь уже не шутливо. Поддразнивание завело их настолько далеко, насколько могло. Теперь под ним скрывалось нечто более первобытное. Такое желание, которое не спрашивало позволения на своё существование.

— Вы всё ещё её любите, — сказала она. — А я слишком молода, слишком из высшего общества, слишком студентка-медик, слишком склонна выбирать безрассудные моменты и, вероятно, слишком доверяю мнению своего пса о мужчинах.

— Верно.

— Но вы хотите меня поцеловать.

Он ничего не ответил. Просто позволил тишине ответить за него — и ответить неубедительно, — а её улыбка вновь смягчилась.

— Я не хочу вас использовать, — наконец сказал он. — И не хочу превращать одиночество в роман. Но больше всего я не хочу начинать то, чего не смогу закончить.

Она на мгновение растерялась.

— Последнее звучит уже тревожнее, но, кажется, я поняла, что вы имеете в виду.

Он невольно рассмеялся.

— Вот что сейчас произойдёт, — сказала Анжелика.

— Звучит зловеще.

— Крайне зловеще. Мы впустую потратили целую неделю моего цикла психиатрии, хотя я предельно ясно дала понять, чего хочу, а ваше тело совершенно недвусмысленно выдало ваши желания. Поэтому времени и дальше ходить вокруг да около у нас не осталось. В следующие десять секунд вы решите, будете меня целовать или нет.

— Анжелика.

— Нет. Слушайте внимательно. Можете поцеловать меня и тем самым сохранить остатки своего достоинства. А можете так и стоять здесь, благородный и терзающийся, и пережить унижение, когда первой вас поцелую я.

Он уставился на неё. Она вскинула одну бровь.

— И, Марк? Когда я вас поцелую, то предельно ясно покажу, что правильно сделала.

Это не должно было сломить его. Но сломило.

Он лишь раз взглянул в сторону Метеора, который демонстративно отвернулся, обеспечивая им пастушеский эквивалент уединения.

А потом Марк потянулся к ней. Он дал ей время передумать, хотя оба знали, что она этого не сделает. Более того, ему стало интересно, меняло ли это прекрасное, уверенное в себе создание хоть когда-нибудь своё решение.

Его рука коснулась её талии — сперва осторожно, затем уверенно. Анжелика судорожно вдохнула, и этот тихий звук сокрушил последние остатки его сопротивления.

Он поцеловал её.

Первое прикосновение было почти слишком нежным — скорее вопрос, чем ответ. Потом Анжелика шагнула ближе, её ладонь легла ему на грудь, и поцелуй стал теплее, перестал быть чисто умозрительным и утратил всякий интерес к превосходным доводам против самого себя.

На миг исчезли и развод, и трейлер, и старая рана, которая оценивала его из темноты.

Осталась только Анжелика. Её мягкие губы. Её маленькая ладонь, прижатая к его груди. Изгибы её тела, прижавшиеся к его бёдрам. Поразительный факт: в одно и то же мгновение он желал и был желанным.

Когда он слегка отстранился, то взглянул на неё, оставаясь достаточно близко, чтобы любое отступление стало отдельным заявлением. На этот раз улыбка не казалась чем-то, что удалось спасти из-под обломков.

— Вы понимаете, что всё это непросто.

— Да, — выдохнула она, всё ещё приоткрыв губы в ожидании продолжения.

— Я хочу сказать, для меня это очень непросто.

— У меня цикл психиатрии, — нетерпеливо прошептала она. — Для всего непростого у меня отведена целая полка.

— Это не утешает.

— И не должно, — ответила она, подаваясь вперёд.

Они снова поцеловались, и на этот раз она застонала в его дыхание.

Теперь первой отстранилась Анжелика и посмотрела в сторону дома.

— Вам стоит войти.

Всё тело Марка будто разом вспомнило о существовании последствий... и страха.

— Это дом ваших родителей.

— Да.

— Они уехали.

— Очевидно.

— И они мне доверяют.

Анжелика уставилась на него так, словно он начал объяснять птице логарифмы.

— Это было бы...

— Весело?

— Предательством.

Она рассмеялась. Поначалу беззлобно. Но потом всё сильнее.

— Боже мой.

— Что?

— Вы серьёзно.

— Конечно, серьёзно.

— Моих родителей нет дома, Марк. В этом весь смысл. Это буквально мем. Фраза «моих родителей нет дома» должна заставить вас бегом броситься к дому.

— Мне не четырнадцать.

— Нет, — сказала она, оглядывая его с головы до ног. — Это уже установлено.

Он одарил её взглядом. Она невинно улыбнулась — только ничего невинного в этой улыбке не было.

— Я хочу сказать, — продолжила она с великим терпением, — что, когда взрослая женщина приглашает взрослого мужчину войти и особо отмечает, что её родителей там нет, общественно ожидаемая реакция — не этическая экспертиза гостеприимства между поколениями.

— Они однажды меня накормили.

— Сейчас их нет дома, чтобы вас кормить.

— Они доверили мне свою ферму.

— Они доверили вам овец, Марк, а не целомудрие своей дочери. Мне, напоминаю, двадцать шесть, и пылинки с меня никто не сдувает.

Он закрыл глаза.

— Эта фраза была придумана, чтобы сделать мне больно.

— Она была придумана, чтобы вам помочь.

— Не помогла.

— Помогла. Вы улыбаетесь.

Он и правда улыбался. Едва заметно и почти против воли. И в основном от ужаса, которого не мог ей объяснить.

Анжелика взяла его за руку.

— Идёмте в дом, — сказала она, потянув его за собой. — Мы войдём, потому что мне холодно, вы ведёте себя нелепо, и даже Метеор уже махнул на нас лапой.

И в самом деле: Метеор, стоявший в нескольких метрах, один раз оглянулся и без них продолжил путь к дому.

— Видите? — сказала она. — Он думает, что вы ссыкло.

Марк позволил ей увлечь его на один шаг. Потом ещё на один.

— Это плохая идея, — сказал он.

— Да, — ответила она, оглядываясь на него и по-прежнему держа за руку. — Но не все плохие идеи одинаково плохи. Эта плохая идея принесёт нам удовольствие, а потом от неё не будет никаких плохих последствий. Вот увидите.

Он не ответил. Впереди их ждал дом — огромный, залитый тёплым светом, без родителей в поле зрения и без философа-моралиста у двери.

— Ну же, — сказала она, сжав его руку. — Начнём с чая, и вы сможете предавать моих родителей постепенно.

Марк невольно рассмеялся. А потом позволил ей втащить себя внутрь.

Она заперла за ними дверь ключом на шёлковой ленте, которой её мать помечала ключ от фермерского дома, отличая его от ключей к амбарам, сараям и хозяйственным постройкам. На вкус Марка, щелчок прозвучал слишком уж окончательно. Запирала ли она вообще когда-нибудь эту дверь — здесь, в глуши?

Похоже, от страха у него слегка поехала крыша. Нужно было успокоиться.

— Они будут на Азорах до четверга, — сказала она. — Или до пятницы. Я перестала читать письма, когда там стало слишком часто повторяться слово «экскурсия». Так что да, дом... — Она посмотрела на известняковую столешницу [Столешницы из полированного известняка дороги и требуют особого ухода; здесь эта деталь подчёркивает достаток семьи], на развешанные по размеру медные сковороды. — Временно оставлен без присмотра. Но мы можем вести себя настолько по-взрослому, насколько захотим. Хорошо? Никакого давления.

Как и обещала, она поставила чайник, а потом повернулась к нему.

Пока чайник нагревался, она стащила через голову толстовку и бросила её на стул, будто в комнате стало жарко, хотя этого не произошло. Под толстовкой оказалась облегающая майка — достаточно плотная, чтобы под неё можно было не надевать бюстгальтер, и крайне плохо изображавшая непринуждённость. Хлопок высоко поддерживал её груди, оставляя их раздельными, а вырез был достаточно глубок, чтобы открыть взгляду пышные изгибы и ложбинку между ними.

Когда она потянулась за кружками на верхней полке, ей пришлось встать на цыпочки, и майка поползла вверх вместе с ней. Джинсы были скроены в соответствии с представлением её матери о приличиях: высокая талия, тёмная ткань, никаких деталей, призванных притягивать взгляд, — и потерпели полное поражение. Джинсовая ткань вступила в борьбу с её телом и проиграла. Она так туго обтянула её высокие полные ягодицы, что их изгиб менял линию спины; шов глубоко врезался между ними — круглыми, тяжёлыми, натягивающими ткань, — и было совершенно очевидно, что под джинсами нет ничего, кроме голой кожи. Когда Анжелика вытянулась, над поясом показалась узкая полоска светлой кожи, а когда опустилась — снова исчезла.

Внезапно она стала выглядеть слишком зрелой женщиной для кухни, которая кормила её ещё девочкой.

Она без спешки поставила кружки на столешницу. Ничего не сказала. Она знала, какой эффект произвело это движение, и позволила ему смотреть; одна рука всё ещё опиралась на полку, вес смещён на одно бедро, чтобы очертания её тела оставались доступными взгляду на секунду дольше, чем требовалось.

— Молока? — спросила она у шкафчика.

— Как пьёте вы.

— Опасный подход. — Она поставила перед ним кружку, наклонившись над столом, и оказалась достаточно близко, чтобы он почувствовал холод, ещё не сошедший с её кожи, и ясно увидел: между ней и его взглядом не было ничего, кроме майки. Соски затвердели. Она заметила, что он это заметил, и не изменила позы.

— Вы притихли.

Он чуть было не улыбнулся, но улыбка замерла на губах. Тогда он глубоко вдохнул.

— В этой части мне не хватает практики.

— В чаепитии?

— В этом. — Он слегка повёл рукой, охватывая кухню, сковороды, её. — С тех пор как... в общем... неважно. Прошло много времени. Просто я...

Он умолк и снова глубоко вдохнул. Подумал о том, чтобы сбежать, но тут понял, что не знает, куда она повесила ключ. Подумал просто выпрыгнуть в окно, однако окна здесь наверняка были из тех дорогих, что лишь отбросят его обратно на пол униженной кучей.

Ещё более униженной. Он осознал, что уже чувствует себя униженным, хотя пока ничего даже не случилось.

— Осторожничаете, — наконец сказала она. — Вы хотели сказать, что осторожничаете.

— Я утратил сноровку. «Осторожничаю» звучит так, будто это мой выбор.

Она с секунду это обдумывала, а потом просто кивнула. Вместо того чтобы сесть напротив, обошла стол. Чай рядом с ними испускал пар, забытый обоими. Она встала у его колена, положив руку на спинку стула, и позволила ему любоваться снизу: тяжестью грудей под хлопком, узкой талией, тем, как низко сидели джинсы на плоском животе.

— Тогда будьте осторожны, — сказала она. — А не извиняйтесь заранее. Я пригласила вас не для того, чтобы смотреть, как вы просите прощения у кружки.

Он нерешительно положил ладонь ей на талию; загрубевшая от работы рука ощущалась даже через ткань майки. Она накрыла её своей и передвинула на пару сантиметров выше, пока его большой палец не оказался у нижнего края груди. Её дыхание изменилось. Руку она не отвела.

— Так лучше, — сказала она. — Допивайте чай, если хотите. Я не обижусь, если не станете. Я... уже очень готова к вам... С тех пор как днём я провела время в ванной наверху, я не думала ни о чём, кроме вас.

Он растерянно посмотрел ей в глаза.

— Да, звучит странно, но именно там я решила: хватит, я попытаюсь. — Она не отводила взгляда. — И поэтому побрилась. Для вас. Я стояла в своей маленькой ванной и думала: если мне удастся заманить его за дверь, я не хочу, чтобы нам хоть что-нибудь мешало.

Он посмотрел на её рот, потом на майку, затем на собственную руку, которую она туда поместила.

— Вы не понимаете, о чём просите.

— Я понимаю, что предлагаю. С поцелуем мы уже разобрались. Чаем я отдала дань цивилизованности. С цивилизованностью покончено.

Она сняла его руку со своей талии лишь затем, чтобы не отпускать и потянуть его за собой. Мягко, но настойчиво.

Они выбрали гостевую комнату без свадебной фотографии её родителей — не потому, что Анжелика пряталась, а потому, что там была кровать побольше и действительно работала батарея. Она закрыла дверь пяткой. Какое-то время они просто стояли: в тишине его нервы вопили во весь голос, а её соски проступали сквозь хлопок.

— Я ещё могу проводить вас обратно к грузовику, — сказала она. — Это был бы учтивый выход. Я не хочу учтивого выхода.

— Я тоже. Просто... — Он выдохнул. — Прошло столько времени. Я всё думаю: вот окажусь здесь и не буду знать, что делать.

— Тогда начните отсюда. — Она взялась за край майки и потянула вверх. Груди вырвались на свободу — тяжёлые, снизу бледные, с напряжёнными розовыми сосками. Она бросила майку и расстегнула джинсы, одним движением стягивая их вместе с трусиками. Когда Анжелика выпрямилась, то осталась обнажённой, гладко выбритой; кожа между ног порозовела и уже блестела от влаги. Изгибы, на которые майка лишь намекала, поставили точку в споре: талия, бёдра, тяжёлые полные ягодицы, ляжки, казавшиеся мягкими, пока она не переносила вес с одной ноги на другую. Она медленно обернулась, позволяя ему увидеть всё, и посмотрела через плечо так, словно сам этот поворот был вопросом.

Его руки замерли в воздухе.

— Господи.

Он сам не заметил, как забыл обо всём страхе, который до сих пор грыз его изнутри. Конечно, страх никуда не делся — это было бы слишком просто. Но в эту самую секунду Марк о нём не думал.

Его сознание до краёв, и даже через край, заполняло то, что видели его глаза и с трудом постигал разум. Невозможно тонкая талия — словно кто-то туго стянул её и забыл отпустить. Груди, как у Летиции Касты [французская модель и актриса, прославившаяся в том числе своей пышной фигурой], — полные, высокие, почти чрезмерные над этой узкой талией; бледные снизу, они слегка покачивались, когда Анжелика поворачивалась. Подтянутый живот, казавшийся мягким лишь до тех пор, пока на него не падал свет, — неожиданно спортивный среди столь поразительных изгибов; при каждом вдохе под кожей едва проступали мышцы. А потом — просвет между бёдрами, до неприличия чётко обрамлявший её лоно: невероятно нежные, тугие, совсем крошечные половые губы, гладко выбритые, разгорячённо-розовые, уже влажные, словно всё остальное тело было создано лишь для того, чтобы привести взгляд именно к ним.

Он не мог понять, как все эти части могли принадлежать одному телу. И не мог отвести глаз.

— Можешь прикоснуться, — сказала она, едва не заставив его вздрогнуть. — Я хочу, чтобы ты прикоснулся. Я одеваюсь скромно, потому что не люблю, когда меня разглядывают... но с той самой ночи, когда мы встретились, я умирала от желания показать себя тебе.

Он положил ладони ей на талию. Тёплая. Провёл большими пальцами под её грудями и почувствовал, как изменилось её дыхание, ещё прежде, чем приподнял их, ощутив тяжесть. Она издала звук, не совсем похожий на смех.

— Слишком?

— Нет. До «слишком» ещё очень далеко, — выдохнула она.

Сначала он поцеловал её — как тогда, на крыльце, только медленнее; одна рука распласталась у неё на пояснице, другая поддерживала тяжесть груди, а большие пальцы гладили мягкую кожу чуть ниже сосков, так и не касаясь их.

Она нетерпеливо простонала ему в рот. Он не обратил внимания. Поцеловал уголок её челюсти, потом шею сбоку, потом место, где шея переходила в плечо, — раскрытыми губами, неторопливо, пока его большие пальцы выводили бессмысленные круги в одном вздохе от того места, где она хотела их почувствовать. Когда она выгнулась, пытаясь сократить расстояние, он вместо этого снова поцеловал её в губы; она коротко рассмеялась — уже совсем разбитая наслаждением — и заёрзала, прижимаясь к нему.

— Марк.

— М-м. Прости, что я вообще сомневался... ты во всём была права.

— Не меняй тему... ты нарочно это делаешь.

— Я давно не практиковался, — сказал он, и она телом почувствовала эту ложь. Его губы переместились к её уху. Он не столько посасывал мочку, сколько дышал на неё, и вырвавшийся у Анжелики звук был до неприличия жадным.

Его большие пальцы по-прежнему не касались её сосков. Они проходили рядом — так близко, что она чувствовала их жар и шероховатость, — а потом отступали к нижней стороне грудей, приподнимали их, изучали вес и отказывали ей в главном. Теперь она уже переминалась с ноги на ногу, сжимала бёдра, а по груди поднимался румянец.

— Пожалуйста, — попросила она, и голос прозвучал тоньше, чем она рассчитывала. — Я хорошо себя вела. Заварила чай. Я... Боже. Просто...

Он снова поцеловал её плечо. Потом другое. Вверх по шее. Ухо — и там наконец легко прихватил зубами; она застонала и вцепилась обеими руками в его рубашку. Только тогда его большие пальцы скользнули выше и едва, всего один раз, задели соски — и она пошатнулась.

— Ещё, — сказала она. — Пожалуйста, Марк.

Он заставил её подождать ещё один поцелуй — долгий, медленный, в губы, — пока она ёрзала и тихо ругалась ему в рот. А потом наконец наклонился и взял сосок в рот: сперва прижал плашмя язык, затем осторожно втянул губами, и всё её тело выгнулось дугой. Другая его рука скользнула по изгибу её попки, легла на неё и чуть развела ягодицы, не проникая внутрь. Она подалась назад ему в ладонь и произнесла что-то нечленораздельное.

Он ласкал её грудь ртом ровно столько, чтобы почувствовать, как она задрожала, потом выпустил сосок — мокрый, затвердевший — и поцеловал кожу рядом, словно вдруг вспомнил о каком-то другом деле. Свободная рука уже опустилась ниже. Он взвесил в ладони полную округлость её ягодицы и не столько сжимал, сколько изучал её: медленно проводил пальцами по нижнему изгибу, там, где она переходила в бедро, чувствовал жар в ложбинке. Она подалась назад ему в руку. Он позволил одному пальцу лениво двинуться вдоль расщелины, пока ещё не раздвигая её, просто прошёл по линии вниз и обратно вверх, пока её дыхание у его воротника не стало рваным.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— А ты прогуливаешься. — На этих словах её голос сорвался, стал мечтательным и далёким. — По моей заднице. Словно у тебя впереди вся ночь... это чертовски волшебно...

Тогда он чуть раздвинул её ягодицы — совсем немного, — и шероховатая подушечка пальца скользнула по гладкой внутренней коже, а затем отступила, прежде чем прикосновение успело превратиться в обещание. Она издала звук, от которого при свете дня наверняка бы отреклась. Он повторил — ещё ленивее, обводя круги, но не проникая внутрь; ощущая, какая она горячая, как всё пытается насадить себя на его руку и как он не позволяет ей найти нужный угол. Когда она выругалась, он поцеловал её плечо и перешёл ртом к другой груди, обделённой вниманием, взял сосок всё с той же неспешностью — плашмя прижал язык, потом втянул сильнее, и её пальцы стиснули его волосы.

Его палец продолжал описывать медленные круги. Вниз между ягодицами — чуть твёрже, уже чуть влажнее от неё, — и снова вверх. Не внутрь. Пока нет. Теперь она уже по-настоящему извивалась, пойманная между его ртом и рукой, не зная, за каким прикосновением тянуться.

Он выпустил сосок, поцеловал грудь снизу и снова поднялся к её губам. Поцелуй стал глубже. Она чувствовала вкус его терпения, ненавидела его, обожала и всё равно раскрывалась навстречу, застонав, когда палец между её ягодицами намеренно надавил — всего раз — прямо на сжатое колечко мышц, а потом отступил.

— В постель, — сказала она ему в губы. — Пожалуйста. У меня был целый план: я должна была всем командовать, а ты его полностью испортил.

Она обеими руками вцепилась в его рубашку и, не прекращая целовать, заставила его отступить на три шага к матрасу. Он упёрся под коленями в раму и сел, а она тут же забралась к нему на колени, оседлав его и не отрываясь от его губ. Старое лоскутное одеяло собралось складками у неё под коленями. Она вернула его руку к своей заднице и прижала туда — наконец именно туда, где хотела ощущать её вес.

— Вот здесь, — выдохнула она, упираясь лбом в его лоб. — Теперь можешь истязать меня сколько душе угодно, злодей... а я-то думала, что ты милый, хороший парень...

Он коротко и низко рассмеялся ей в губы, и этот звук, похоже, удивил его не меньше, чем её. Его рука осталась там, куда она её положила, широко охватывая полную округлость задницы, не столько стискивая, сколько взвешивая. Другой рукой он заправил ей волосы за ухо с нежностью, никак не вязавшейся с пальцем, который по-прежнему праздно лежал в жаре, волнами исходившем из ложбинки между ягодиц.

— Я и есть милый, хороший парень, — пробормотал он у её мягких горячих губ. — В этом-то и проблема. Милые, хорошие парни не забывают, на чём остановились.

Прежде чем она успела ответить, он снова медленно поцеловал её, и во время поцелуя его палец возобновил своё ленивое движение: вниз по расщелине, лёгкое давление на тугое колечко мышц, пауза, затем прочь, вверх по выпуклости одной ягодицы и назад. Она покрутила бёдрами у него на коленях, стараясь устроить прикосновение именно там, где хотела, но нашла лишь твёрдый ствол его члена под джинсами, плотно прижатый к её обнажённой, влажной киске. От этого соприкосновения она ахнула ему в рот. Он не подался бёдрами вверх. Позволил двигаться ей, а сам продолжал мучительно неточно водить пальцем.

— Злодей, — сказала она, когда он позволил ей перевести дух. Её лоб всё ещё касался его лба. — Подтверждаю. Чай отменяется.

Он наклонил голову и снова неспешно взял в рот ближайший сосок, обводя его языком, а свободная рука скользнула вверх по её бедру и остановилась совсем рядом с тем местом, где она истекала влагой. Большой палец гладил мягкую кожу с внутренней стороны. Не клитор. Пока нет. Она заёрзала, беспомощно качнувшись, и головка его члена через джинсовую ткань толкнулась в неё так, что Анжелика выругалась.

— Чай можно выпить потом, — пробормотал он, не выпуская её сосок, — когда ты скажешь мне, чего хочешь.

Она судорожно вдохнула.

— Марк, засранец. Ты знаешь, чего я хочу. Прикоснись ко мне. Как следует.

— Через минуту. — Он перешёл к другой груди, с тем же терпеливым втягиванием губами, и позволил пальцу между её ягодицами надавить чуть сильнее — ровно настолько, чтобы она почувствовала, как под нажимом поддаётся тугое кольцо мышц, но не настолько, чтобы палец вошёл внутрь. Она застонала, вцепившись ему в плечи. Когда он поднял голову, её сосок был набухшим, блестящим. Он легко, словно извиняясь, поцеловал его, а потом снова глубоко поцеловал её в губы, и обе его руки наконец нашли своё место: одна охватывала её попку, другая плашмя легла на низ живота, основанием ладони едва задевая верх лобка.

Она потянулась за нажимом, а он отодвинул ладонь на полдюйма и улыбнулся ей в губы, услышав её яростный звук.

— Ненавижу тебя, — сказала она, смеясь, измученная. — У меня была речь. Я собиралась быть утончённой. А теперь сижу у тебя на коленях, заливаю твои джинсы и даже не могу добиться, чтобы ты... Боже. Пожалуйста. Я побрита, выставлена напоказ и досконально исследована в постели. Все формальности соблюдены.

Тогда он посмотрел на неё — по-настоящему посмотрел: на румянец у неё на груди, на то, как бёдра снова и снова сжимаются вокруг его ног, как крошечные обнажённые губы прижаты к грубой ткани. Прежний страх мелькнул и не нашёл, за что зацепиться. Она уже дрожала, а он едва начал.

— Ложись, — тихо сказал он. — Если уж мне суждено разрушить твой план, мне нужен простор.

Она легла на спину и раздвинула бёдра; вид её — гладкой, блестящей от влаги, с набухшими внутренними губами — заставил его член мучительно напрячься под джинсами, а к возбуждению примешалось почти сценическое волнение. Раздеваться он пока не стал. Поцеловал внутреннюю сторону одного колена, затем выше, обходя середину, пока она не приподняла бёдра.

— Марк.

— Я здесь.

— Необязательно превращать это в церемонию. Крыльцо у нас уже было. И, строго говоря, чай тоже.

— Знаю. — Он посмотрел на неё снизу вверх. — Но твоё тело кажется чудом... и я ничего не могу поделать с желанием поклоняться ему... ты не против?

Она закусила губу и резко кивнула.

И тогда умолкла. Никто и никогда не брал её вот так. Никогда — с такой безграничной неспешностью. Каждый парень, каждый мужчина до него разворачивал её, словно игрушку рождественским утром.

Марк делал нечто совершенно иное. Он настраивал её, как инструмент, и она чувствовала: когда он наконец соберётся сыграть, то заставит её петь. Под бравадой и возбуждением ей было слегка страшно оттого, что сейчас она окончательно потеряет над собой контроль, что бы это ни значило.

Он поцеловал внутреннюю сторону одного колена. Потом другого. Потом выше — мягкую кожу бедра, раскрытыми губами, ничуть не торопясь добраться до цели. Она подвинулась. Он последовал за движением, не награждая её, блуждая губами по складке там, где нога соединялась с бедром, по нежному месту рядом с лобком — достаточно близко, чтобы она чувствовала жар его дыхания, но не облегчение от языка. Её бёдра приподнялись. Он мягко прижал их к постели предплечьем и снова поцеловал бедро с внутренней стороны — выше, потом мучительно ниже, словно потерял её.

— Марк.

— Я всё ещё здесь...

Она уже настолько промокла, что чувствовала прохладу влаги на коже при малейшем движении воздуха. Тонкий блеск покрывал крошечные голые губы, собирался каплей и стекал. Она извивалась, и одеяло шершаво скребло под ней. Он смотрел и не ловил эту каплю. Покусывал мягкую внутреннюю сторону бедра, едва царапал зубами, успокаивал место губами и приближался ещё на малую долю. Её живот напрягся. Бёдра попытались сомкнуться вокруг его плеч, но он удержал их раскрытыми; большие пальцы гладили её по краям, не по центру, обрамляя то, к чему он всё ещё отказывался прикоснуться.

К тому времени, когда его рот оказался прямо над ней, влага уже текла по-настоящему — выплёскивалась всякий раз, когда она сжималась вокруг пустоты; её дыхание стало тонким и высоким. От мучительного отсутствия прикосновения она была близка к судорогам. Её руки успели вцепиться и в подушку, и в простыню, и в его волосы, но ничто не помогало.

И тут он нашёл её центр... и не взял его.

Он вдохнул. Медленно, ртом, словно весь смысл заключался в её запахе. Тёплый выдох омыл её набухший клитор и тугие маленькие губы под ним, и она дёрнулась так сильно, что кровать отозвалась скрипом. Он повторил. Только воздух. Затем едва ощутимо провёл краем нижней губы вдоль одной стороны её лона — не поцелуй, лишь мимолётное касание. Прикусил мягкую кожу чуть выше того места, где он был ей нужен, осторожно, и отстранился прежде, чем она успела податься ему навстречу. Ещё один выдох — на этот раз прохладнее, — и она издала звук, которого сама устыдилась.

— Пожалуйста, — взмолилась она в пространство.

Так не могла звучать женщина, которая всё спланировала на этот вечер.

— Ты... Боже. Ты просто дышишь. Я сейчас кончу от одного твоего дыхания. Так нельзя... Марк.

Он снова едва коснулся её, легчайшим движением губ рядом с клитором, и почувствовал, как всё её тело пытается устремиться в это прикосновение. Он всё ещё не лизнул её. Остался там, с приоткрытыми губами — теперь и его дыхание сбилось, — и позволил ей дрожать.

Он ещё немного ласкал её одним дыханием, потому что перестать совсем было бы милосердием, а милосердия он сейчас не чувствовал. Он чувствовал... голод. Яркая, пышная чувственность этой молодой женщины пробудила в нём аппетит, который он слишком долго почти не позволял себе замечать. А теперь, вырвавшись на свободу, этот аппетит казался ненасытным.

Ему хотелось поглотить эту нимфу, безжалостно насытив чистым наслаждением.

И тогда её коснулся кончик его языка. Не лизнул. Просто прижался в одной точке рядом с клитором и оставался там, пока её бёдра не задрожали, а тихий звук в горле не оборвался. Он провёл языком вниз по одной набухшей губе — так же медленно, как целовал её на крыльце, — и вверх по другой, обходя место, к которому она всё пыталась прижаться. Она истекала влагой. Её вкус обрушился на него, и ему пришлось закрыть глаза.

— Ох, блядь, — прошептала она. — Ох, блядь, это... не надо. О господи, Марк. Не надо...

Он не прекращал.

Теперь он лизнул её по-настоящему — одним долгим плоским движением от мокрого входа вверх, через клитор, — и её бедро дёрнулось так резко, что ударило его по плечу. Он повторил, тем же путём, с тем же терпением, и почувствовал, как она раскрывается под его языком, как расходятся крошечные губы, и их влага покрывает язык. Когда он наконец плотно обхватил её ртом и втянул — сначала нежно, потом чуть сильнее, — она вскрикнула и обеими руками вцепилась в покрывало.

Он удерживал её раскрытой большими пальцами и, насколько мог, наблюдал, как она набухает под его языком. Всякий раз, когда она тянулась за ним, он ослаблял нажим. Всякий раз, когда хныкала, возвращал его — обводил кругами, трепетно задевал, а затем снова медленно втягивал губами, отчего напрягался её живот. Два пальца без предупреждения скользнули внутрь — так легко, ведь она была насквозь мокрой, — согнулись и нашли точку, от прикосновения к которой она перестала дышать. Он не отступил. Язык и пальцы двигались всё в том же неспешном ритме. Не быстрее. Безошибочно.

— Марк... Марк, я не могу... если ты... я сейчас...

Фраза оборвалась. Она окаменела, а затем её сокрушительно затрясло — дрожь зародилась в киске и прокатилась по бёдрам, животу, вырвалась через горло. Она кончила со звуком, какого ещё не издавала ни в одной комнате, — высоким, сорванным, почти изумлённым; её тело ритмично и сильно сжималось вокруг его пальцев, а он не отрывал от неё рта — ласкал мягче, когда она вздрагивала, сильнее, когда того требовала волна. Оргазм не достиг пика и не закончился. Он накатывал валами. Второй спазм настиг её ещё до того, как отпустил первый, и она беспомощно рассмеялась; смех надломился и превратился в стон наслаждения, бёдра дёргались, пятки впивались в одеяло.

Он лизал её всё это время. Она вцепилась в его волосы и удерживала на месте, а затем кончила снова — слабее и ярче, на излёте первого оргазма; её бёдра дрожали так сильно, что отзывалась кровать. Когда она наконец попыталась оттолкнуть его за лоб, в этом движении почти не было силы; она смеялась, и в уголках глаз стояли слёзы.

— Перестань. Перестань, я не могу... Боже. Я ног не чувствую. Ох, блядь.

Он один раз едва поцеловал её клитор, и она взвизгнула, рассмеялась и закрыла лицо подушкой. Его рот был мокрым. Пальцы всё ещё оставались внутри неё, ощущая, как трепещут и затихают отголоски наслаждения. Пока он ими не двигал. Положил щёку ей на дрожащее бедро и позволил вернуться — вдох за вдохом.

Когда он поднял голову, его рот блестел от влаги.

Она уставилась на него так, словно вся неделя их флирта была лишь отвлекающим манёвром.

— Ты даже рубашку не снял.

— Я был занят.

— Иди сюда. — Её руки дрожали у него на ремне. — Я хочу тебя в себе. Хотела с того самого мгновения, когда ты поцеловал меня так, словно боялся, что крыльцо может отозвать разрешение.

Он позволил ей раздеть себя. Его член выскочил на свободу — толстый, налитой, уже влажный на кончике. Она обхватила его рукой и умолкла.

Мысли хлынули обратно.

Всё разом. Маленький. Недостаточно хороший. Рогоносец.

Больше всего его мучило, о чём она думает, сидя перед ним, обхватив член руками и тяжело дыша.

Она разочарована?

Гадает, как сказать ему, что ничего не получится?

Или... старается не рассмеяться?

К счастью для Марка, он был так возбуждён, что эрекция пережила все эти мысли и даже тот ужасный миг, когда она посмотрела на него снизу вверх и прошептала: «Послушай».

Он закрыл глаза, готовясь услышать её извинения. Утешения. Объяснения.

— Послушай, Марк, я знаю, с точки зрения заботы о здоровье это неправильно... но у меня уже несколько месяцев никого не было. Почти год. И, насколько я понимаю, у тебя тоже...

Он лишь смотрел на неё: она нервно глядела снизу вверх и продолжала гладить его член.

— Но я принимаю таблетки... и готова поставить правую руку на то, что мы оба чисты. Презервативы у меня есть. Я купила, специально на сегодня. Но не хочу их. Ты можешь... просто... заняться со мной любовью?

Он ошалел. Что она только что сказала?

— Марк? Ты меня слышал?

Он понял, что должен ответить, и, должно быть, какая-то другая часть мозга всё-таки включилась, потому что он ответил:

— Э-э... моя бывшая... она делала мне минет... прости.

Анжелика изумила его, раздражённо зарычав.

— Как давно?

— Два... три месяца назад?

Теперь она вдруг стала гладить быстрее и поползла выше по кровати, увлекая его за собой.

— Никаких симптомов?

— Нет...

— Да пошло оно, Марк. Просто... твой член потрясающий на ощупь. Это уже лучший секс в моей жизни. Я не стану всё портить. Просто... ложись сверху. Завтра пойдём в церковь и исповедуемся.

Теперь она хватала его, тянула к себе... вид у неё был слегка безумный.

Он обнаружил себя над ней; её пышные изгибы прижимались к нему снизу с такой нереальной чувственностью, словно ему снился эротический сон. Она была истинной богиней, и казалось, всё её тело приглашает его войти.

— Полегче, — прошептала она, когда он опустил на неё часть своего веса, а она обвила его ногами. — Ты мужчина, не мальчик... сначала полегче...

Он осторожно вошёл. Она судорожно вдохнула, впиваясь ногтями ему в плечи. Он остановился. Она покачала головой.

— Даже не вздумай. Всё хорошо. Он у тебя толстый, милый. Просто медленнее. Я хочу тебя всего, но нежно и неспешно.

Он глухо простонал, медленно погружаясь в неё, и она простонала в ответ, уже приближаясь к вершине.

— Вот так, Марк, — хихикнула она, — помни: я создана для комфорта, а не для скорости...

Он погрузился до конца, и её гладкий лобок прижался к нему. Несколько мгновений он не двигался. Страх всё ещё жил в нём, маленький и холодный: он кончит слишком быстро; за годы после ухода Анны утратил всякую сноровку; женщина такой красоты почувствует его неопытность и из вежливости ничего не скажет.

Анжелика описала бёдрами небольшой круг, и холодный комок ослаб.

— Вот здесь, — прошептала она. — Не двигайся. Я чувствую, как ты пульсируешь. Это непристойно. Я в восторге.

Он медленно двигался в ней. Длинные толчки — почти полностью выйти, затем снова войти, пока бёдра не соприкоснутся. Каждый раз из неё вырывался мягкий, словно выбитый движением звук. Когда её глаза затрепетали, он в конце толчка потёрся о её клитор. Она схватила его за руку.

— Вот так. Ничего не меняй. Пожалуйста... о Боже... не меняй.

Он сохранил угол, подложив одну руку ей под задницу. На пояснице у неё выступил пот. Она кончила без предупреждения, так сильно стиснув его, что ему пришлось сжать зубы, а её голос был наполовину всхлипом, наполовину хихиканьем.

— Ох, это не прекращается. Я не могу... — прошептала она с почти паническим испугом и снова начала приближаться к вершине.

Он слегка приподнялся над ней, а она была уже слишком далеко, чтобы чему-либо возражать. Миссионерская поза превратилась почти в сидячую; он поднялся достаточно высоко, чтобы её груди вдруг прекрасно задрожали у него под грудью, и угол проникновения сразу изменился. Стало глубже — основание его члена при каждом движении прижималось к её клитору.

— Ох, — произнесла она ошеломлённо. — Ох, это... оставайся. Оставайся так.

Он остался. Одна рука опустилась и нашла её сосок — не стиснула его, а всё тем же терпеливым большим пальцем, которым он ласкал её прежде, стала обводить кругами, слегка пощипывать, перекатывать, пока она не выгнулась и это движение не загнало его глубже. Другой рукой он поймал её ступню. Анжелика моргнула — наполовину смех, наполовину вопрос, — а затем он поднёс её к губам и провёл языком по своду.

Она так резко дёрнулась, что сжала его член внутри себя.

— Марк...

Он не ответил. Медленно вобрал в рот один палец ноги — так же, как наконец взял губами её сосок, — провёл языком по нижней стороне, а сам в том же неспешном ритме входил в неё движением бёдер. Рука у неё на груди не останавливалась: сосок, потом мягкая тяжесть груди, потом снова сосок — немного сильнее, когда она ахала. Он перешёл к следующему пальцу. Она дрожала, пойманная сразу между тремя ощущениями, ни от одного из которых не могла защититься.

— Так не... люди так не... ох, блядь, ох, блядь, я чувствую это в клиторе, как это вообще...

Он слегка провёл зубами по подушечке пальца на её ноге и толкнулся вверх, прямо в точку G, с нажимом — и она распалась на части.

Не как в первый раз — не резким ударом. Это было долгое, беспомощное излияние: всё её тело пыталось взобраться на него, свернуться, отпрянуть и в то же время остаться ровно там, где был его рот. Она всхлипывала и смеялась, соски затвердели под его пальцами, ступня беспомощно выгибалась под его языком, а её лоно сжималось вокруг него волнами, которые, казалось, не знали, как прекратиться. Он не сбивался с ритма. Язык на пальцах её ноги. Большой палец на соске. Член глубоко внутри, покачивается, а она ушла куда-то за пределы слов и возвращалась очень долго.

Когда ей удалось сфокусировать взгляд, она плакала и улыбалась, покачивая головой из стороны в сторону по покрывалу.

Только тогда он нарушил ритм. Двигался быстрее, всё ещё касаясь её пальцами, потому что не мог вынести мысли о том, чтобы закончить без неё. Она кончила ещё раз — слабее и ярче, хихикая сквозь наслаждение, трепеща вокруг него, пока не исторгла оргазм и из его тела. Он погрузился до конца и кончил с низким стоном, изливаясь глубоко внутри, пока она удерживала его ногой и тихо, совершенно обессиленно смеялась ему в шею.

Они так и остались лежать. Его член размяк внутри неё. Она водила пальцем по его плечу и вздрагивала от слабых отголосков, довольная собой и всё-таки совершенно обессиленная.

— Значит, — хрипло произнесла она, — потерял сноровку.

— По-видимому, не безнадёжно.

— Другое измерение, — сумела она выговорить со смешком. — Ты отправил меня в другое измерение при помощи моей ступни. Никому не расскажу. Меня упекут в психушку.

И тут, словно по волшебству, она просто устроилась у него на груди и почти мгновенно уснула.

Он тихо, удивлённо рассмеялся и укрыл их обоих одеялом.

Часть 3. Агент хаоса в жизни стоика.

Их отношения продолжились два дня спустя — как ни странно, ужином на парковке, потому что она нагнала его у выхода из магазина Tractor Supply [американская сеть магазинов товаров для фермеров и загородной жизни: кормов, инвентаря, инструментов, оград, спецодежды и запчастей; вопреки названию, самими тракторами сеть не торгует]. Они ели бургеры, сидя на капоте её автомобиля, который оказался не просто автомобилем, а машиной настолько непристойно дорогой, что поначалу Марк решил: она её угнала.

— Подарок на выпускной, — сказала Анжелика.

— Из медицинского?

— Из колледжа.

— Родители подарили тебе кабриолет за двести тысяч долларов в честь окончания колледжа?

— Не глупи. Он был подержанный.

— Какая отвага.

— Это классовое предубеждение.

— Вся твоя жизнь — безумие.

— Да, — счастливо согласилась она и протянула ему картофелину фри.

По идее, за это она должна была ему разонравиться, но, как обычно, лишь заставила улыбнуться.

Так она и действовала. Снова и снова приносила в его жизнь нечто немыслимое, а затем вставала рядом с такой обезоруживающей искренностью, что возмущению негде было пустить корни.

В первую ночь, когда она осталась в трейлере, Анжелика огляделась, прилагая заметные усилия, чтобы не оглядываться.

— Можешь высказаться, — сказал он.

Она с ужасом осмотрелась вокруг.

— Я упражняюсь в сдержанности.

— Не надорвись.

— Изнутри он меньше, — хихикнула она.

— Это не сдержанность.

— И ещё очаровательный, — добавила она, а затем расхохоталась, потому что совершенно не умела держать себя в руках. По крайней мере, понял он, на честность она точно была способна.

В ту первую ночь они занимались умопомрачительным сексом, после которого последовал ужасный сон на матрасе, купленном Марком за тридцать долларов у какого-то мужчины с Craigslist [американский сайт частных объявлений, где в том числе продают подержанные вещи]. Продавец употребил выражение «практически новый» так, что теперь это казалось основанием для судебного иска.

На следующей неделе появились простыни из египетского хлопка. Марк стоял в дверях и пытался отказаться от свёртка.

— Простыни за пятьсот долларов для матраса за тридцать?

— Не для матраса, для твоего тела. И, откровенно говоря, для моего.

— Моё тело переживало и худшее.

— Это не довод в пользу продолжения эксперимента.

— Ты не можешь и дальше покупать вещи для трейлера.

— Я купила простыни. Не права на перепланировку участка.

— Это мой дом.

Её лицо сразу смягчилось.

— Я знаю.

— Нет, мне нужно, чтобы ты поняла.

Она села на край кровати; её пышные формы превращали любой спор в тяжёлую борьбу.

— Тогда объясни.

Ему не хотелось. Объясняя бедность богатому человеку, всегда рискуешь скатиться либо в представление, либо в обвинение. А объяснять, что такое достоинство, человеку, которому никогда не приходилось защищать его от цифры на банковском счёте, было ещё хуже.

Но Анжелика ждала, и слушать собиралась серьёзно, поэтому он попытался.

— Это место уродливое, — сказал он.

— Преступно уродливое, да.

— Спасибо, — ответил он, в сотый раз напомнив себе, что уж в честности-то ей не откажешь. — Оно уродливое, дешёвое и, вероятно, вредное для здоровья. Но моё. Это первое место, куда я пришёл и где не жил на условиях чужого милосердия.

Она внимательно кивнула.

— Когда ты что-то здесь улучшаешь, не спросив меня, пусть даже из добрых побуждений, кажется, будто ты исправляешь мою жизнь. Наверное, после всего пережитого мне сейчас необходимо чувствовать, что я полностью распоряжаюсь своей жизнью.

Её лицо изменилось.

— Ох.

Он кивнул.

— Я не пыталась тобой распоряжаться.

— Я знаю.

— Прости.

Она опустила взгляд на упаковку простыней.

— Мне придётся их вернуть?

Он закрыл глаза.

— Нет.

— Потому что они и правда замечательные.

Он покачал головой.

— Я просто хочу сказать, что достоинство не требует спать на ткани, похожей на гостиничное полотенце. И, позволь добавить толику женского взгляда на вопрос, не твою задницу будут вколачивать в эту кровать...

Он попытался не рассмеяться. Не вышло. А потом помог ей застелить кровать, чтобы они могли опробовать обновку.

На какое-то время это стало главной темой её присутствия в его жизни.

Она водила его ужинать и расплачивалась, если он возражал недостаточно быстро. Приносила кофе в термокружках, которые стоили дороже его тостера. Появлялась с продуктами и делала вид, будто купила их для себя, хотя брала именно те хлопья, которые любил Ной, и любимые крекеры Эммы. Она изучила его распорядок и не вторгалась в него. Приходила, когда её приглашали, — как правило. Уходила, когда просили, — всегда.

Именно это поражало больше всего.

Анжелика была расточительной, импульсивной, властной, порой высокомерной и уверенной, что неудобство — это, как правило, проблема, которая ждёт, чтобы ей выставили счёт. Но слово «нет» она почитала как святыню.

Анна превращала «нет» в горе.

Анжелика неизменно превращала «нет» в информацию.

Разница была столь глубокой, что порой Марку становилось неловко от испытываемого облегчения.

А потом появился кондиционер, и дело чуть не дошло до настоящей ссоры.

Одним июльским утром он оставил её в постели, поцеловал в лоб — она спала и потому не могла воспротивиться нежности — и ушёл на работу. В трейлере уже с утра стояла жара, внушавшая ветхозаветный ужас. Оконный кондиционер кашлял и дребезжал. Анжелика высунула из-под простыни одну голую ногу, и на ней повсюду отчётливо блестел пот.

Вечером, когда он вернулся, в трейлере было прохладно.

Не прохладнее. Прохладно. Восхитительно прохладно.

В воздухе ощущалась та невозможная искусственная гладкость, которую он связывал с гостиничными холлами, продуктовыми магазинами и прочими местами, откуда страдания вытеснили при помощи денег.

Несколько секунд он стоял в дверях, держа ключи в руке.

Из кухонного уголка вышла Анжелика — в одной из его рубашек и с выражением сияющего торжества на лице.

— Можешь меня поблагодарить, — сказала она.

Он посмотрел мимо неё. В окне красовался новый кондиционер — сверкающий и непристойно дорогой, тихо гудевший с непререкаемой властностью заграничного богатства. Это была не одна из тех дребезжащих пластиковых коробок из хозяйственного магазина. Его словно проектировали настоящие инженеры. Он выглядел по-немецки. Казалось, у него имелось собственное мнение о влажности воздуха.

— Что это?

— Кондиционер.

— У меня был кондиционер.

— У тебя был агрегат, который пердел в бак с водой и разводил в комнате сырость.

— Он прекрасно справлялся.

— Он был несовместим с твоей манерой заниматься любовью. Есть предел тому, сколько я могу потеть у тебя в объятиях, прежде чем это перестанет быть сексуальным.

Он слишком осторожно положил ключи на стойку.

— Анжелика.

Её улыбка померкла на полдюйма.

— Что?

— Как он сюда попал?

— Я вызвала электрика.

Он уставился на неё.

— Ты вызвала электрика, чтобы установить оконный кондиционер?

Она слегка приободрилась, успокоенная конкретностью вопроса. — Да. Ну, он привёз устройство и установил какую-то... панель. Он был очень мил.

Марк закрыл глаза.

— Сколько это стоило?

Она замялась, и это было достаточным ответом.

— Если тебе не нравится, завтра он может вернуться.

— Зачем?

— Снять его.

— Чтобы снять оконный кондиционер, электрик не нужен. Как и для установки, если на то пошло.

Она искренне изумилась. — Не нужен?

— Нет.

— Хорошо. Знаешь, это вполне логично. Я впервые в жизни столкнулась с самим понятием оконного кондиционера. Твоя правда.

Она ещё немного поразмыслила, затем пересекла комнату, наклонилась и выдернула вилку из розетки. Гул стих. Жаркая тишина немедленно прижалась лицом к окнам.

— Вот, — сказала она. — Тогда будем заниматься сексом в поту, раз всё дело в этом.

Она скрестила руки.

Вопреки себе, он рассмеялся. Смех вырвался невольно. Почти сердито.

Её глаза тут же наполнились слезами, и это было нечестно. Анжелика могла быть властной, расточительной, легкомысленной, сексуально бесстыдной и, судя по всему, способной призывать специалистов так же буднично, как другие заказывают пиццу, но плакала она, как ребёнок, которому сказали, что на день рождения он подарил не тот подарок.

— Прости, — сказала она. — Я думала, тебе жарко.

— Мне было жарко.

— Ты страдал.

— Я не страдал.

Её нижняя губа задрожала — совсем как у Анны.

— Я не пыталась захватить твой трейлер. Я просто хотела, чтобы нам было удобно.

— Я знаю.

— Мне нравится создавать тебе уют.

Он потёр лицо обеими руками. В этом-то и была проблема. Или одна из проблем.

Доброта Анжелики не спрашивала разрешения, прежде чем стать практической помощью. Она видела страдание и атаковала его деньгами. Не жестоко. И не совсем высокомерно. Скорее как золотистый ретривер с трастовым фондом. Она приносила комфорт к его двери и виляла ему всей душой, не в силах понять, почему подарок мог укусить.

— Это место принадлежит мне, — наконец сказал он.

— Я знаю.

— Оно собой мало что представляет, — сказал он. — Очевидно.

— Я этого не говорила.

— Тебе и не пришлось.

Её лицо изменилось. Он тут же пожалел о своих словах.

— Я знаю, ты не это имела в виду.

— Я никогда не стала бы иметь это в виду.

Теперь ему стало совестно.

— И кроме того, — добавила она, потому что Анжелика никогда до конца не доверяла ни одной паузе, — оно не ничто.

Он посмотрел на неё.

— Оно уродливое, — осторожно продолжила она, — с плохой теплоизоляцией, а ванная издаёт звуки, которые, я уверена, не соответствуют... м-м... строительным нормам. Но это не ничто. Здесь ты живёшь. Сюда ты ушёл, вместо того чтобы вернуться к ней. Здесь ты становишься кем-то.

Это ударило сильнее, чем он ожидал.

Она шагнула ближе.

— Прости, что сделала это, не спросив.

— Спасибо.

— Но я не жалею, что сделала это.

— Разумеется, не жалеешь.

— Не жалею. Потому что я права.

— Ну вот, узнаю тебя.

— Да. — Она указала на умолкший кондиционер. — Удовольствие — не враг достоинства.

Он ничего не ответил, а она подошла ещё ближе.

— Радость не становится ловушкой только потому, что страдание первым сказало правду. Страдание всегда говорит правду первым, но задача потом — найти радость, а не оставаться со страданием. Не навсегда, Марк.

Это было слишком. Слишком точно. Слишком похоже на истину, которую ей вроде бы ещё не полагалось понимать, — и всё же каким-то образом она уже заслужила это право.

Он посмотрел на кондиционер, потом на неё.

— Можешь снова включить.

Её лицо просияло.

— Но больше никаких электриков без моего разрешения.

Тогда она улыбнулась — озорно и с облегчением — и наклонилась вставить вилку в розетку. На этот раз она позаботилась о том, чтобы он хорошенько рассмотрел, что было на ней под рубашкой... то есть, конечно же, ровным счётом ничего.

Вернулась прохлада.

Вернулся и невозможный факт её существования. Эта богиня красоты и нежности улыбалась ему в полуразвалившейся лачуге и хотела только одного — сделать его счастливым.

Это не любовь, твердил он себе.

Не та любовь, которая строит дома, открывает детям счета на образование, десятилетиями учится читать внутреннюю погоду другого человека. Не та, что просит клятв. Не та, которую следует путать со спасением.

Это был восторг. Он забыл, что такое восторг. Анжелика принесла его в жизнь Марка, как контрабанду.

Она слишком быстро ездила с опущенным верхом и смеялась, когда он вцеплялся в дверную ручку. Заставила его попробовать устриц, хотя он их терпеть не мог, а потом призналась, что сама их ненавидит, но наслаждается театральностью общего отвращения. Однажды, когда в трейлере сломалась канализация, она привезла его в отель и заказала еду в номер с такой серьёзностью, которая казалась ему почти аристократической, — пока не пролила шампанское на покрывало и не обвинила во всём капитализм.

Она была способна на великую нежность и поразительную глупость. Покупала книги, которые ей некогда было читать. Присылала ему статьи о генетике овец, анатомии сердца, стоицизме и криптовалютах. В сексе она постоянно жаждала доставлять удовольствие ему и получать его от него.

С тех пор Анжелика проносилась через его жизнь, словно яркое, непрактичное время года.

Медицинская школа сменилась ординатурой. Ординатура — чем-то ещё более жестоким. Её расписание стало свирепым. В перерывах между сменами она спала в его трейлере, в комнатах отдыха дежурных врачей, один раз в своей машине и дважды за кухонным столом, засунув руку в коробку с хлопьями. Она плакала после смерти первого пациента. Бушевала после того, как старший врач унизил её. Приходила к нему, пахнущая больничным мылом и усталостью, и он обнимал её, не превращая её горе в повод говорить о себе.

Взамен она не позволяла ему достичь святости через лишения.

— Ты имеешь право радоваться приятным вещам, — повторяла она снова и снова.

Он спорил, потому что спорить было безопаснее, чем признать её правоту. А ещё потому, что она любила споры. Она любила почти всё. В этом и заключался её гений.

Анна научила Марка, что желание может быть системой причинения боли. Анжелика показала, что желание бывает сродни летнему дождю. Тёплому, безрассудному, временному, способному растить цветы и портить пикники, никому не принадлежащему и всё равно приходящему.

Он не принадлежал ей.

Она не принадлежала ему.

В этом была свобода. И, разумеется, в этом со временем оказалась печаль.

Часть 4. Анна узнаёт.

Анна узнала об Анжелике случайно.

Их развод официально завершился больше чем за год до того, как Марк вообще встретил Анжелику. Никаких пересечений, никакой тайной женщины, которая ждала, когда он освободится. Анна знала даты не хуже него.

Он не скрывал Анжелику. Он не впускал новые отношения в жизнь детей, пока не понял, во что они превращаются. Анжелика всё понимала. Она знала об Эмме и Ное, спрашивала, как прошёл их день, и принимала, что со знакомством придётся подождать. Она ни разу не давила на него.

Тем не менее Анна, казалось, восприняла открытие как нечто, за что он должен перед ней объясниться.

Это случилось в пятницу вечером, в ресторане, куда Анна пришла на свидание из Tinder [приложение для знакомств, в котором пользователи выбирают потенциальных партнёров по анкетам]. Мужчину звали Брент. Марк узнал это лишь тогда, когда они уходили. Сначала он был просто мужчиной в дорогой рубашке, который что-то говорил через стол женщине, судя по всему, переставшей слушать ещё несколько минут назад. Анна сидела лицом ко входу. Она увидела, как внутрь вошёл Марк, а затем заметила рядом с ним Анжелику.

На Анжелике было зелёное платье. На ферме Марк смотрел, как она спускается по лестнице, и на какое-то время забыл, для чего обычно нужен язык. Теперь она заканчивала историю об ординаторе-хирурге, который упал в обморок, пытаясь произвести впечатление на медсестру. Она смеялась, положив руку ему на рукав.

Анна посмотрела на эту руку, затем на платье, а потом снова на Марка.

Он узнал это выражение прежде, чем она подняла руку.

— Марк!

Анжелика проследила за его взглядом.

— Моя бывшая жена, — тихо сказал он.

— Ой.

Анна улыбнулась и поманила их к себе.

— Ждёте столик?

— Похоже на то, — ответил Марк.

— Тогда садитесь к нам. Места хватит.

Она убрала сумочку с одного из двух свободных стульев.

— Не хотим вам мешать.

— Не глупи. Мы просто выпиваем.

Хостес [сотрудница ресторана, которая встречает гостей и провожает их к столику] оторвалась от экрана.

— Осталось всего несколько минут. Я за вами подойду.

Марк посмотрел на Анжелику. Та коротко и покладисто кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Спасибо.

Анжелика сняла пальто и села рядом с ним, легко положив руку ему на рукав. Мужчина напротив принялся рассказывать Марку, как долго им самим пришлось ждать.

Улыбка Анны продержалась ещё мгновение. Затем её взгляд опустился к зелёному платью, прошёлся по Анжелике и вернулся к Марку.

— Господи, Марк.

Мужчина умолк.

— Анна, — сказал Марк, стараясь держаться как ни в чём не бывало, хотя уже понимал, что всё вот-вот пойдёт наперекосяк. — Это Анжелика.

— Здравствуйте. — Анжелика протянула руку, и Анна едва коснулась её своей.

— Сколько вам лет?

Анжелика замялась. Марк посмотрел на Анну, уже начиная раздражаться.

— Что? Это просто вопрос.

— Невежливый вопрос.

Анна коротко и недоверчиво рассмеялась.

— Ой, да брось. Ты только на неё посмотри.

Анжелика опустила руку. На её лице по-прежнему сохранялось учтивое выражение, хотя теперь Марк видел, каких усилий это ей стоит.

— Она сидит прямо здесь, — сказал он.

— Да. Я заметила. Весь ресторан заметил её в этом платье. Уверена, ты этим весьма горд. И ты теперь вот чем занимаешься? Ходишь на свидания с девушками, которые выглядят так, будто должны просить у тебя помощи с домашним заданием?

Марк потянулся к руке Анжелики, готовый уйти. Она не сводила глаз с Анны.

— Я врач, — сказала она. — Не старшеклассница.

Голос её звучал ровно. Почти по-прежнему дружелюбно.

Анна бросила взгляд на неё, затем на её фигуру.

— Что ж, молодец. И хирург у тебя молодец.

Мужчина напротив заёрзал на стуле.

— Я не делала никаких операций, Анна, — сказала Анжелика. — Если мне когда-нибудь понадобится рекомендация, я непременно обращусь к тебе.

— Это твоя машина стоит снаружи? — спросила Анна, пропустив колкость мимо ушей. Сама она тоже не делала никаких операций, но приближалась к возрасту, когда подобные вещи начинают входить в повестку дня.

Марк посмотрел в сторону окна. Со своего места она должна была видеть, как они подъехали.

— Да, моя, — сказала Анжелика. — Рада, что тебе понравилась.

Взгляд Анны опустился на маленькую сумочку рядом со стулом Анжелики. Губы её сжались.

— Разумеется, это настоящий «Фенди» [итальянский дом высокой моды; особенно известен дорогими сумками].

Затем она снова посмотрела на Марка.

— А ты неплохо устроился. Молодая, богатая и одета, как девушка с разворота «Плейбоя» [американский эротический журнал; на центральном развороте традиционно помещали фотографию обнажённой модели]. Полагаю, дальше уже некуда.

Платье Марку понравилось. И нравилось до сих пор. Оно прекрасно сидело на Анжелике, и она была счастлива, когда надела его. Ему было неприятно видеть, как она опустила на себя взгляд из-за слов Анны.

— Это было лишнее, Анна. И бессмысленно. Уверяю тебя, этими ребяческими выходками ты не выведешь её из равновесия.

Он встал и протянул Анжелике руку.

— Идём. Подождём у бара.

Анна откинулась на спинку стула, скрестив руки.

— О, не сомневаюсь, она впечатляющая молодая женщина. Но неужели всё это действительно необходимо? — Она сделала жест, указывая на них обоих. — Весь этот унизительный спектакль мужчины средних лет. Честное слово, Марк. Я думала, у тебя побольше достоинства.

Анжелика взяла его за руку и поднялась, но осталась стоять у стола.

— Не будем мешать вашему ужину, — сказал Марк.

— Не будь таким чувствительным. Вряд ли ты мог ожидать, что я увижу, как ты входишь с этим, и никак не отреагирую.

— Меня зовут Анжелика.

Теперь она смотрела прямо на Анну.

— Я знаю, как тебя зовут.

— Тогда называй меня по имени.

Лицо Анны залилось краской. Её спутник смотрел на неё, и она это знала. На мгновение Марку показалось, что она, возможно, остановится. Но затем она снова взглянула на Анжелику и вновь... утратила остатки самообладания.

— А твой отец знает об этом?

Анжелика рассмеялась, не успев сдержаться.

— Да.

— И его это устраивает?

— Да. Он любит Марка.

— Что ж. Возможно, он благодарен, что рядом есть кому выполнять всякую работу по хозяйству.

Марк слегка потянул Анжелику за руку. Она не сдвинулась с места.

— Ведь вы так и познакомились, верно? Он что-то починил.

— На ферме моей семьи случилась чрезвычайная ситуация, да.

Анна рассмеялась.

— Ну конечно.

Челюсть Анжелики напряглась.

— Так и вижу. Какой-то хорошенькой девушке нужна помощь, и тут появляешься ты, становишься незаменимым.

Марк покосился на хостес, которая выглядела теперь совершенно потерянной. Их столик всё ещё убирали.

— Она уже сказала тебе, какой ты замечательный? О, уверена, сказала. Ты всегда был так падок на это. Починить забор, перетащить что-нибудь тяжёлое — и кто-то говорит тебе, какой ты хороший человек.

Он снял пальто Анжелики со спинки стула.

— Анжелика.

Она отпустила его руку и просунула руки в рукава пальто, которое он держал для неё раскрытым, не переставая смотреть на Анну.

Анна смотрела, как он поправляет пальто на плечах Анжелики. Его внимание уже переключилось на другое. Кажется, это раздражало её сильнее любых его слов.

Голос её стал тише и доверительнее.

— Ты ведь не думаешь всерьёз, что это надолго? Рано или поздно ей станет скучно, и что тогда? Будешь стоять там со своими инструментами и недоумевать, почему одной лишь полезности оказалось недостаточно.

Он поднял сумочку Анжелики и передал ей.

— Ты вообще меня слушаешь? — спросила Анна.

— Хорошего вечера, Анна.

Он снова взял Анжелику за руку. Она не шелохнулась.

— А, понятно, — сказала Анна. — Теперь ты выше всего этого.

Марк посмотрел на неё, затем кивнул её спутнику.

— Приятного ужина.

Губы Анны сжались.

Он снова чуть потянул Анжелику за руку. Она мельком взглянула на него. Он был готов уйти, и она это знала. Но вместо этого вновь повернулась к Анне.

— Он изо всех сил старается быть с тобой вежливым.

Анна посмотрела на неё снизу вверх.

— Правда?

— Да. Поэтому это скажу я. Мне жаль, что тебе пришлось увидеть, насколько лучше стала его жизнь после того, как ты из неё исчезла.

Затем Анжелика повернулась к мужчине напротив.

— Простите, что вам пришлось терпеть такую невоспитанность, — сказала она. — Анна всё ещё трагически влюблена в своего бывшего мужа.

Мужчина посмотрел на Анну, затем на Марка. Он начал подниматься.

На этот раз, когда Марк притянул Анжелику к себе, она поддалась.

Хостес встретила их в проходе с двумя меню.

— Мне так жаль, что всё это произошло. Ваш столик готов. Клянусь, он в другой части ресторана.

— Спасибо, — сказал Марк, получив кивок от Анжелики, которая казалась скорее развеселённой, чем расстроенной.

Позади них Анна сказала:

— Сядь, Брент.

Марк положил ладонь Анжелике на спину и пошёл за хостес.

За их столиком Анжелика снова сняла пальто и раскрыла меню. Марк дал ей немного времени.

Затем сказал:

— Прости.

Она опустила меню.

— Господи, что за ёбаная психопатка! Ты ничего такого не говорил. Это я позволила нам там застрять — так что извиняться должна я. Она, конечно, здорово залезла мне под кожу... умеет.

Он посмотрел на неё, всё ещё чувствуя себя виноватым.

— Я очень старалась быть вежливой, — сказала она. — Даже когда она спросила про моего отца.

— Я видел.

— Даже после слов про «Плейбой».

Он потянулся через стол к её руке.

— Это было мерзко.

— Я слышала и похуже. — Она улыбнулась ему. — Но от неё мне было неприятно это слышать. Я подумывала влепить ей пощёчину... господи. Как же приятно было бы.

Марк лишь покачал головой.

— Теперь ты знаешь, почему я обычно так не наряжаюсь. Люди начинают вести себя странно.

— Она бы расстроилась, что бы на тебе ни было.

Анжелика посмотрела в сторону столика Анны, потом снова на него. У неё вырвался тихий смешок.

— Ну и первое знакомство.

Он провёл большим пальцем по её пальцам.

— Она, скорее всего, пожалеет, что устроила сцену. Думаю, рано или поздно напишет и извинится. Но сегодня она говорила искренне. С ней обе эти вещи всегда справедливы одновременно.

Анжелика кивнула. Напряжение немного отпустило её плечи.

Подошёл официант. Они заказали вино. Марк попросил её закончить историю об ординаторе, и спустя некоторое время она продолжила.

В другом конце ресторана Анна завершила свидание ещё до того, как принесли закуски. Марк видел, как она встала. Брент тоже поднялся, растерянный, но снова сел после того, как она что-то ему сказала. Она взяла пальто и прошла мимо их столика, не останавливаясь.

На следующее утро позвонила Анна. Марк позволил звонку уйти на голосовую почту. Когда она позвонила снова, он поступил так же. Затем посыпались сообщения.

Анна: Я не была к этому готова.

Через несколько минут:

Анна: Мог бы сказать, что с кем-то встречаешься.

Через полчаса, всё ещё не получив ответа:

Анна: Она очень молодая, Марк.

Извинений пока не было. Он оставил сообщения без ответа. К середине дня она сменила тактику.

Анна: Значит, теперь ты наказываешь меня молчанием? Ты правда ждал, что у меня не будет никаких чувств по этому поводу?

Он отложил телефон. К следующему утру пришло ещё три сообщения. В одном она объясняла, что была потрясена. В другом — что опозорилась перед своим спутником. В третьем говорилось, что ей жаль, если Анжелика обиделась.

Он ответил только на последнее.

Анна: Можешь извиниться перед ней, если говоришь искренне.

Анна ответила лишь после обеда.

Анна: Я ревновала. Очевидно же.

По крайней мере, это было правдой. Он не стал говорить, что всё в порядке. Понадобилось ещё два дня и ещё несколько сообщений, прежде чем она наконец извинилась за свой поступок.

Анна: Хорошо. Я ревновала и вела себя как сука, и у меня не было права срываться ни на одном из вас. Если я когда-нибудь снова её увижу, то извинюсь, даже если это меня убьёт, вместо того чтобы её задушить, хотя именно этого мне и хочется. Прости.

Марк счёл это прогрессом.

Анжелика, которая больше никогда не встречалась с Анной и не имела привычки таить обиды, просто приняла заочное извинение.

Часть 5. Научиться любить снова.

Анжелика оставалась с ним пять лет.

Не непрерывно. Не предсказуемо. И не в какой-либо форме, понятной авторам поздравительных открыток. Она пропадала на практике в разных отделениях, возвращалась полумёртвой после ночных дежурств, спала двенадцать часов, просыпалась зверски голодной и требовала оладьев, словно способность Марка их готовить была закреплена федеральным законом. Она получила место в ординатуре. Сперва их разделяли два часа езды. Потом — сорок минут. Потом она вернулась на ферму родителей. Их отношения растягивались, становились свободнее, приспосабливались, меняли форму, но не рвались.

Браком это никогда не было. О моногамии и речи не шло; они даже не обсуждали свои отношения в таких категориях. Это не было обещанием, которое требовало отказаться от всех прочих вариантов будущего. Легкомысленными их отношения не были. Лёгкими — да, в том смысле, что оставались безоружными.

Они заботились друг о друге, не строя клетки.

Дети со временем узнали её имя, а затем однажды встретились с ней на празднике на ферме, где старый, величавый и всё сильнее глохнувший Метеор не обращал внимания ни на кого, кроме Марка и Ноя. Анжелика торжественно пожала Эмме руку. Позже Эмма объявила её «театральной, но умеющей обращаться с животными», и Анжелика восприняла это как посвящение в сан.

Ной спросил, приходится ли Анжелика папе девушкой.

Марк ответил:

— Она мой друг.

Ной задумался.

— С поцелуями?

Марк едва не выронил бумажную тарелку.

Анжелика, стоявшая в нескольких шагах, крикнула:

— Границы, Ной.

Ной удовлетворённо кивнул.

— С границами, — сказал он. [Игра с английским выражением friends with benefits — «друзья с привилегиями», то есть друзья, состоящие в сексуальных отношениях без обязательств; Ной случайно изобрёл похожую фразу]

Анжелика смеялась пять минут, а потом время от времени — ещё много лет. Выражение «друг с границами» осталось в её словаре до конца жизни.

Позже Анна услышала эту историю от Эммы и вечером позвонила Марку. Она тоже смеялась. Не то чтобы весело. Но и не с горечью. Время их не исцелило. Это было бы слишком просто. Время лишь дало им достаточно повторений, чтобы рана перестала заставать их врасплох.

Им в этом помогла Анжелика. Не тем, что заменила Анну. И даже не тем, что заменила Эллисон, которая, впрочем, умудрялась маячить на заднем плане и бессрочно снимала в лабиринте тревог Анны уголок по льготной ставке.

Замена — фантазия для людей, которые не понимают любви. Анжелика помогла тем, что создала новые воспоминания в комнатах, куда Анна никогда не входила. Она подарила Марку личные шутки, которых Анна не понимала, шрамы, которых Анна не оставляла, утешения, не нуждавшиеся в одобрении Анны, и споры о кондиционерах, устрицах, дорогих машинах, врачебном высокомерии, овцах, достоинстве, богословии и о том, есть ли у Метеора душа.

— У него совершенно точно есть душа, — сказала однажды вечером Анжелика.

Они лежали на кровати под простынями из египетского хлопка, а незаконный немецкий кондиционер гудел с деспотичной эффективностью.

— Я не готов занять определённую позицию.

— Трус.

— Богословски осторожен.

— У Метеора есть душа. Это же, блядь, так просто. У него души не меньше, чем у нас с тобой.

— Хорошо.

— И у удовольствия тоже.

— Что?

— У удовольствия есть душа.

— Это не богословие. Просто ты любишь дорогое вино.

— Одно другому не мешает.

Он повернул к ней голову. Она смотрела в потолок.

— Удовольствие и радость — тоже дары Создателя, — сказала она. — Ты ведь это знаешь?

— Я знаю, что ты постоянно это повторяешь.

— Потому что ты продолжаешь вести себя так, будто страдание должно выписать наслаждению разрешение.

Он улыбнулся. Она посмотрела на него.

— Я серьёзно. Наслаждаться без чувства вины — не значит предаваться излишествам. Это одна из наград за свободу.

Он ничего не сказал.

— Ты уже веришь, что достоинство — это отказ от оков.

— Верю.

— Да. Но если ты выходишь из тюрьмы, а затем отказываешься от солнечного света, значит, ты неправильно понял задание.

Он посмотрел на неё. Она слегка улыбнулась.

— Глубокомысленно получилось?

— Что-то в этом есть.

— Меня устраивает.

Он взял её за руку. Какое-то время этого было достаточно.

Часть 6. То, что необходимо вернуть.

[В оригинале две части под номером 5]

А потом она встретила Дэвида.

Марк понял это ещё до того, как она ему рассказала. Не потому, что она плохо скрывала. А потому, что вовсе не скрывала.

В этом всегда состояло одно из отличий. Браком их отношения никогда не были, но честность в них присутствовала всегда. И доверие.

Дэвид был ординатором-ортопедом, что Марк воспринял как личное оскорбление. Анжелика назвала это «профессиональной проекцией», поскольку все стереотипы об ортопедах подходили Марку как нельзя лучше [В американской медицинской среде ортопедов стереотипно представляют как высоких, крепких, спортивных «братанов»: людей действия, не склонных к рефлексии. Анжелика поддразнивает Марка сходством с этим типажом]. Дэвид был высоким, добрым, серьёзным и умел восстанавливать плечевые суставы, одновременно высказывая суждения о хлебе на закваске. Он хотел жениться, завести детей, дом, собаку, а когда-нибудь, возможно, даже овец.

— Звучит ужасно, — сказал Марк.

— Он замечательный. И так на тебя похож.

— Так я и говорю: ужасно.

Анжелика улыбнулась, но глаза у неё блестели от слёз.

Они сидели на крыльце трейлера — новом крыльце. Красивом, достроенном крыльце. Через шесть лет после развода он и правда уже не был таким бедным.

Внутри гудел кондиционер. Матрас давно сменил другой, купленный не ею, — лишь потому, что Марк опередил её в приступе взрослой самообороны.

К тому времени Метеора уже не было. Его похоронили под огромным дубом на ферме Моро с почестями, подобающими святому местного значения. Марк и мистер Моро выкопали могилу вручную. Ноа и Эмма приехали на похороны, оба плакали и бросили по нескольку лопат земли на его чёрно-белую шерсть. Уитакеры и миссис Альварес рассказывали истории, миссис Моро сказала несколько слов, после чего Анжелика прочла невероятно трогательную молитву, как нельзя лучше подходившую уходящему на покой пастуху:

Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться.

Он покоит меня на злачных пажитях

и водит меня к водам тихим.

Подкрепляет душу мою,

направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла,

потому что Ты со мной;

Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих;

умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость Твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей,

и я пребуду в доме Господнем многие дни.

[Псалтирь, псалом 22]

В этот вечер, неполный год спустя, воздух пах дождём, травой и уходящим летом.

— Я хочу дать этим отношениям настоящий шанс, — сказала Анжелика.

— Я знаю.

— А для этого мне придётся перестать с тобой спать.

— Верно. Я согласен.

— Ты ведёшь себя слишком благородно. Это раздражает.

— Я не пытаюсь быть благородным. Я всегда знал, что, когда этот день настанет, тебе будет тяжело. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Она коснулась его руки.

— Но я постараюсь не слишком раздражать тебя своим благородством.

— Ты раздражаешь всегда. Нет смысла с этим бороться.

Он тихо рассмеялся. Она долго смотрела на него.

— Я люблю тебя, — сказала она, и голос её сломался. — Ты... моя первая любовь.

— Я тоже тебя люблю, — ответил он с улыбкой и сжал её руку. — Но это никогда не должно было длиться вечно.

— Нет, — всхлипнула она.

— Ты это знала... и я знал. Мы всегда были честны друг с другом.

— Да.

— И это всё равно важно.

Она кивнула.

В этом и состоял урок. Или один из них.

Чтобы быть настоящим, чему-то не обязательно длиться вечно. Если однажды что-то придётся вернуть, это не становится лишённым ценности на то время, пока оно тебе доверено. Теперь он это знал, хотя в книгах знание по-прежнему давалось легче, чем в собственной плоти.

Анжелика прислонилась к нему. На этот раз она молчала.

Через некоторое время она сказала:

— Теперь вокруг тебя вьются женщины.

Он посмотрел на неё, слегка удивлённый таким резким и почти неуместным поворотом.

— Что?

— Вьются.

— Нет.

— Боже мой. Ты невыносим.

— Я живу в трейлере.

— С роскошной системой климат-контроля и нелепыми простынями.

— Благодаря тебе.

— Да. Я благоустроила среду обитания. Теперь сюда стекаются разные существа.

— Существа.

— Женщины. Медсёстры. Разведённые матери. Та библиотекарша в хищных кардиганах.

— У неё обычные кардиганы.

— Ты милое наивное дитя...

Он невольно рассмеялся. Анжелика не засмеялась.

— Ты не останешься один, если только сам этого не выберешь.

— Я не собираюсь искать тебе замену.

— Знаю. Именно это меня и тревожит.

Он посмотрел в темноту. Голос Анжелики изменился.

— Но пообещай мне кое-что.

И тут он услышал. Серьёзность.

— Не возвращайся к Анне.

Он не ответил. Она выпрямилась. Свет с крыльца очертил её лицо в профиль. Теперь она была старше той девушки под дождём, но ничуть не менее прекрасна. Возможно, даже больше. Черты её стали резче, уверенности в ней поубавилось, но каким-то образом она сделалась добрее.

— Она тебя любит, — сказала Анжелика. — Ты ведь это знаешь.

Марк с сожалением кивнул. Ему было ненавистно это знать.

— Возможно, именно это в ней опаснее всего. Если бы она только ненавидела тебя, с ней было бы безопаснее. Но ядовита сама её любовь.

Он закрыл глаза. Ему было ненавистно защищать Анну, но справедливость требовала этого.

— Она изменилась. Теперь она лучше со мной обращается. Даже когда речь заходит о тебе.

— Я знаю.

— В каком-то смысле она теперь мой друг, хотя ей трудно смотреть на наши отношения таким образом. Никто не проводил со мной столько времени на протяжении стольких лет. Даже родные. Она мать моих детей. Всё это... важно, полагаю.

— Я всё это знаю. Но её любовь к тебе пока небезопасна. Может быть, когда-нибудь

это изменится, но пока — нет. Не для брака. Не для твоего тела. Не для минут слабости, когда одиночество принимается редактировать память.

Он посмотрел на неё. Она коснулась его лица.

— Потому я и прошу.

Он сглотнул.

— Ты немного командуешь.

— Я спасаю тебе жизнь. Снова. От дурного богословия, секса в слезах и ностальгии. Всё как обычно.

Он рассмеялся, но умолк, потому что смех причинял боль.

Она наклонилась и поцеловала его в щёку. Не в губы. Вероятно, намеренно, и горе от этого едва его не сломило.

Они сидели вместе, пока насекомые не принялись стрекотать во весь голос и небо не прояснилось. Она несколько раз говорила, что ей пора ехать, но всякий раз оставалась ещё на несколько минут.

Наконец она встала. Он проводил её до машины — практичного внедорожника, который она ненавидела и купила лишь потому, что взрослая жизнь наконец её настигла.

У водительской двери она обернулась.

— Я могла бы остаться сегодня.

Слова вырвались поспешно, словно эта мысль только что пришла ей в голову.

— Всего на одну ночь. Я бы ушла рано утром. Нам не пришлось бы ничего менять. Я могла бы просто...

Он взял её руку и нежно поцеловал.

— Нет.

Она посмотрела на него.

— Я ведь не прошу...

— Я знаю.

Голос его был мягок, но не оставлял ей возможности торговаться. Несколько мгновений она стояла с приоткрытым ртом, всё ещё пытаясь найти слова, которые придали бы её предложению разумный вид. Затем опустила взгляд на их переплетённые пальцы.

— Я не хочу уезжать.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала, — ответил он и снова поцеловал костяшки её пальцев.

Он ждал, пока она выдохнет и кивнёт. Теперь слёзы текли по её совершенным щекам.

— Спасибо, что остановил меня, — сказала она. — Я уже собиралась привести очень убедительные доводы.

— Утром тебе всё равно пришлось бы уйти.

Она ещё раз посмотрела на него, затем отпустила его руку. Он открыл ей дверь.

— Знаешь, — сказала она перед тем, как сесть в машину, — а ведь я была ангелом. [Игра слов: имя Анжелика означает «вестник, ангел»]

Он улыбнулся.

— Правда?

— Да. Очевидно же.

— Очень скромным ангелом.

— Я явилась в бурю. Принесла кондиционер. Победила дракона в ресторане.

— Ты не победила Анну.

— Но пустила ей кровь.

— Пожалуй, это правда.

— Я научила тебя снова принимать радость.

Он посмотрел на неё. Улыбки исчезли с лиц обоих.

— Да, — сказал он. — Научила.

Её глаза снова наполнились слезами.

— Хорошо, — кивнула она. — Хорошо. Это уже что-то. Потому что мне никогда, даже за миллион лет, не удалось бы отблагодарить тебя... за всё.

Он поцеловал её в лоб, и она села в машину прежде, чем кто-нибудь из них успел всё испортить просьбой ещё о чём-нибудь.

Он стоял на гравии, пока она уезжала.

Задние фонари удалялись по грунтовой дороге, краснея сквозь пыль, а затем скрылись за поворотом у нижнего пастбища. Какое-то время он прислушивался к шуму двигателя, хотя машина уже исчезла. Потом осталась лишь ночь.

В трейлере гудел кондиционер, но ночь внезапно показалась невероятно тихой.

Анжелика спасла его не тем, что любила вечно. Она спасла его тем, что любила, не требуя вечности в качестве платы. И это было немало.

Долгие годы Марк думал, что свобода означает мужество потерять то, что любишь. Анну. Дом. Повседневный уклад отцовства. Жизнь, которую он называл своей, пока само слово «моя» не утратило смысл. Но Анжелика преподала ему ещё один урок, более мягкий и ничуть не менее трудный.

Свобода означала также принимать то, что предлагает тебе вселенная.

Не цепляться, но и не отказываться. Никогда не превращать голод в религию.

Удовольствие пришло к нему в виде непокорных кудрей, перепачканных грязью сапог, больничного изнеможения и плохо скрываемого наследственного богатства. Радость приехала в кабриолете, оскорблявшем и скромность, и ограничения скорости. Уют явился в виде египетского хлопка на дешёвом матрасе, прохладного воздуха в трейлере, кофе в два часа ночи, собачьего доверия, женского смеха и милости быть желанным, но не поглощённым.

А теперь всё это было возвращено.

Не украдено. И уж точно не предано.

Просто возвращено. Различие имело огромное значение.

Какое-то время он стоял в прохладном воздухе и оглядывал трейлер. По-прежнему уродливый. Ванная всё ещё издавала звуки, которые не стал бы оправдывать ни один добросовестный сантехник. Но трейлер больше не был просто местом, куда он сбежал, потому что не мог позволить себе ничего лучше. Он стал местом, где жизнь, безрассудно щедрая, всё равно его нашла.

Он всё ещё стоял там, когда услышал другой двигатель. По грунтовой дороге приближалась машина. На мгновение он решил, что Анжелика вернулась.

От этой мысли его вдруг охватило такое удовольствие, что ему стало стыдно. Он сказал ей «нет». И не кривил душой. Однако теперь стоял, слушал приближающуюся машину и надеялся, что она решила заставить его повторить отказ.

Свет фар скользнул по гравию, затем опустился, когда машина остановилась рядом с трейлером.

Эллисон.

Он улыбнулся прежде, чем она успела открыть дверь. Ну конечно. Она вышла, держа упаковку из шести бутылок. Теперь она была на шестом месяце беременности, летнее платье округлялось на животе, где почти машинально покоилась её свободная рука.

— Привет, красавчик.

— Привет, красавица.

— Ты не выглядишь удивлённым.

— Она тебя прислала.

Эллисон остановилась у машины.

— Что ж. А я-то собиралась устроить гораздо более пространный разговор.

— Она сказала тебе, что сегодня наш последний вечер, и попросила проведать меня.

— Да.

Он покачал головой, улыбаясь.

— Она позвонила перед тем, как поехать сюда, — сказала Эллисон. — Спросила, смогу ли я заехать потом. Я ответила, что смогу.

— Спасибо.

— Пожалуйста. А теперь иди забери это, пока я не уронила.

Он взял у неё пиво, затем окинул её таким подчёркнуто внимательным взглядом, что она прищурилась.

— Что?

— Ты потрясающе выглядишь.

— Спасибо.

— Наверное, стоит тебя предупредить. У меня всегда была страшная слабость к беременным женщинам.

Эллисон уставилась на него.

— Ой, да ну тебя.

— Я годами боролся с этим наедине с собой.

— Наедине?

— Угу. Много лет.

— Я столько раз чуть ли не бросалась на тебя, а всё, что мне было нужно, — снимок УЗИ?

— Это определённо помогло бы.

Она прикрыла рот ладонью, смеясь.

— Ну ты и ублюдок.

— Я предпочитаю «семейный человек».

— Ну конечно.

Он с торжественной учтивостью предложил ей руку. Она приняла её, всё ещё смеясь, и позволила проводить себя на крыльцо.

— Три тебе, — сказала она, указав на одну половину упаковки. — Три мне. Мои безалкогольные.

Он изучил этикетки.

— Ноль целых, ноль десятых.

— Да. Постарайся запомнить, где чья сторона.

— Я буду выпивать с красивой обнажённой беременной женщиной. Не могу обещать полной сосредоточенности.

— Обнажённой? И почему эта отвратительная сторона твоей личности не могла проявиться, пока я ещё была свободна?

— Я стеснялся, — выговорил он сквозь смех, а затем переложил несколько подушек, устраивая ей удобное место.

Эллисон села и со вздохом устроилась поудобнее. Он открыл по бутылке с каждой стороны упаковки и протянул ей безалкогольное пиво.

Она стукнула своей бутылкой по его.

— За твою отвратительную новую личность.

— За твой превосходный вкус в мужчинах.

— О, вот это уже жестоко.

Он не имел в виду ничего подобного и поморщился от того, как прозвучали его слова. Затем сел рядом с ней.

— Прости. Я о нём забыл. Как Люк?

— Лучше.

Она отпила, обдумала это слово и кивнула.

— Да. Да, лучше. Нам лучше. Не говорю, что всё хорошо.

Люк стал появляться чаще. Теперь между ними было больше нежности, больше разговоров о будущем, которое они могли бы разделить. Но он по-прежнему отменял встречи, опаздывал и, казалось, искренне удивлялся, если Эллисон что-то требовалось в неудобное для него время. Бойфрендом он был ужасным. Марк не видел почти никаких признаков того, что отцовство внезапно исправит его привычки.

— На прошлой неделе он сказал, что хочет, чтобы мы стали семьёй, — сказала она.

— Звучит многообещающе.

— На следующий день он спросил, что я собираюсь делать с уходом за ребёнком.

Марк посмотрел на неё.

— Я намекнула, что от отца может быть какая-то польза.

— И?

— У него сложный график.

— Ну конечно.

— Он кинорежиссёр, Марк, — заныла она. — Людям следует понимать такие вещи.

Она произнесла название профессии Люка с той же величавой, уязвлённой выразительностью, с какой произнёс бы он сам. Марк усмехнулся и уже хотел расспросить дальше, но тут Эллисон опустила взгляд, положила руку на живот, и выражение её лица изменилось.

— Я бы хотела, чтобы он взялся за ум, — сказала она. — Правда хотела бы.

— Я знаю.

— Но ты только посмотри.

Она улыбнулась. Внезапно и беззащитно, и Марк увидел, насколько мало общего эта улыбка имела с Люком.

— Я уже люблю своего малыша.

Марк кивнул.

— Что бы ни произошло с ним, — сказала она, — этому я рада. Нелепо рада. Каждое утро просыпаюсь и вспоминаю.

Некоторое время она сидела, не убирая руки с живота, и смотрела вниз, словно ребёнок мог что-то ей сказать. Затем покачала головой и снова отпила. Прошло несколько минут. Насекомые опять стрекотали во весь голос. Внизу, на пастбище, что-то задело ограду.

— Как ты? — спросила она.

Он посмотрел на дорогу.

— Я буду по ней скучать.

Он медленно поворачивал бутылку в руках.

— По голосу она была в порядке?

— Она говорила как человек, который знает, что должен сделать, и ненавидит необходимость это делать.

Он кивнул.

— Она хотела остаться.

— Я так и думала.

— Я хотел, чтобы она осталась.

Эллисон ничего не сказала. Она позволила ему побыть с этим признанием. Откинулась на спинку кресла, а через мгновение опустила взгляд и снова улыбнулась.

— Что?

— Ребёнок шевелится.

Она взяла его руку и прижала к боку своего живота.

— Вот здесь. Подожди.

Он подождал. Что-то маленькое толкнулось под его ладонью, а затем отодвинулось. Эллисон наблюдала за его лицом. Несколько мгновений они оставались в таком положении. Марк помнил, как прежде поражало его это чудо с собственными детьми. Очевидно, оно могло поразить его снова.

Эллисон посмотрела на его руку.

— Я верю, что ты будешь вести себя прилично. Несмотря на то, в чём признался раньше.

— Досадный приступ неосмотрительности.

Она рассмеялась, когда он с огромным видимым усилием убрал руку.

— Ты ужасен.

Он взял своё пиво.

— Ты принесла ко мне домой пиво, а потом предложила потрогать твой живот. Чего ты ожидала?

— От тебя? Обычно — лекции о надлежащем применении дружбы.

— Я стал доступнее, Анжелика меня изменила. Я решил, возможно, сделаться распутником.

— Скорее уж угрозой для общества.

Она выглядела довольной собой. Анжелика знала, кого послать.

Эллисон снова откинулась на спинку, вернув руку на живот.

— И давно у тебя на самом деле эта слабость к беременным?

— С тех пор, как ты вышла из машины.

— Я, блядь, так и знала. Как всегда, только дразнишься!

— Вовсе нет. Поверь, эти пятнадцать минут дались мне очень тяжело.

Позже той ночью Марк лежал на кровати Ноа и слушал, как Эллисон храпит на его кровати. Его не переставал потрясать шум, который была способна издавать столь элегантная, подтянутая и красивая женщина. Ему доводилось работать с более тихими механизмами.

Они никогда не занимались любовью, но уж точно спали рядом гораздо чаще, чем, вероятно, было полезно. Хороший кондиционер и теплоизоляция зимой сделали идею заночевать здесь ещё привлекательнее для неё. За прошедшие годы, признавался он себе, это стало утешением для них обоих.

Он улыбнулся, услышав, как её храп превратился в мурлыканье.

На маленьком столике рядом лежал старый экземпляр Эпиктета. Он поднял книгу и нашёл предложение, подчёркнутое много лет назад.

“Никогда не говори, что ты что-то потерял, но говори, что отдал”. [«Энхиридион» в переводе А. Я. Тыжова, глава 11]

Он хорошо его знал. В первый раз он понял, что эти слова говорят о владении. Ничто внешнее не принадлежало ему навсегда. Он мог любить человека, дом, жизнь — и всё же быть вынужденным их отдать.

Сегодня вечером его внимание привлекло «я».

До сих пор он считал возвращение чем-то, что происходит с ним, чем-то, что он терпит с таким достоинством, на какое способен. Но это предложение предлагало ему действовать.

Важно было, как именно он её возвращал.

Назвать её уход потерей означало превратить вселенную в воровку. Вернуть то, что она ему дала, — значило выразить благодарность. Он мог быть благодарен и всё равно хотеть, чтобы Анжелика осталась.

У машины она сказала ему, что была ангелом. Да, подумал он. Она действительно им была.

Она явилась в бурю и застала его живущим так, словно он уже получил всё хорошее, что ему когда-либо предложат. А потом были прохладный воздух, нелепые простыни, смех и её тёплое тело, прижатое к его телу. Она помогла ему снова научиться принимать радость.

Он не знал, как назвать силу, пославшую её. Но мог быть ей благодарен. Анжелика была даром и помогла ему снова начать жить. Даже сегодня, уезжая с болью в собственном сердце, она тревожилась о нём. Послала Эллисон. Подумала, как не дать ему замёрзнуть.

[Здесь также проводится параллель с девочкой-ангелом в поезде в одной из ранних глав. И та девочка и Анжелика помогли Марку пережить смерть брака]

Он закрыл книгу.

Снаружи, где-то за дорогой, пастбища покоились во тьме. Он подумал о Метеоре, старом короле полей. О его древней душе, вольно бродящей над высокой травой.

Он подумал об Анне, которая всегда будет частью его жизни, хотя её притяжение больше не определяло всё небо.

Он подумал об Эллисон, наконец находящей своё место в мире.

Он подумал о детях. Всё ещё уязвимых. Всё ещё приспосабливающихся, но в то же время расцветающих в двух жизнях, которые почему-то понемногу начинали казаться просторнее той единственной, что была прежде. Ему было больно так думать, но это было правдой. Им было трудно, но маленьких благословений они не лишились.

Он выключил свет.

Он скучал по Анжелике. И утром тоже будет скучать.

Но его подруга спала в соседней комнате. Он не был покинут. И едва ли был даже одинок.

И он был благодарен за то, чем вселенная вновь его одарила.

Послесловие переводчика Сталь.

В тексте есть ряд несостыковок. Например, первый поцелуй Марка и Анжелики произошёл на пастбище, но впоследствии многократно упоминается крыльцо. Джинсы сначала с высокой талией, затем с низкой. Анжелика сначала в свитере, потом в толстовке. Под джинсами ничего нет, потом она их снимает вместе с трусиками. Было решено всё это оставить без изменений.

По поводу иллюстраций — Анжелика цепляется за ворота всеми тремя руками, все герои выглядят как кинозвёзды, Марк из задохлика превратился в брутального альфача, у Анны цвет волос сменился со светлого на тёмно-русый. Перед Анной и Брентом стоят блюда, хотя по сюжету их ещё не принесли. Не стреляйте в нейросеть, она рисует как умеет.

Послесловие меня, т.е. CrazyWolf.))

Конструктивная критика перевода (именно перевода) воспринимается спокойно. Насколько я знаю - и я, и уважаемый переводчик Сталь открыты для дискуссий по поводу качества переводов. Если кто-то считает, что какой-то отрывок можно было перевести корректнее, пишите. Рассмотрим Ваши аргументы и если вы окажетесь правы - обязательно подкорректируем текст.))

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Если конечно не надоело обсуждать эту историю.))

Свою рекламу под чужим переводом НЕ размещаю. Но вы все знаете уже, где можно найти мои рассказы.))