Автор – metropolinational. Опубликовано на reamstories.com

Оставшиеся главы романа "Достоинство рабов" любезно согласился перевести переводчик с ником "Сталь". Огромное ему спасибо за это решение.

При публикации сохранил аутентичный стиль перевода переводчика. В текст вставлены иллюстрации, которые также были сгенерированы переводчиком осуществившим перевод этого непростого текста.

Приятного чтения. С уважением, CrazyWolf.

Глава 16. Достоинство свободного человека.

“Чтобы сделать тебя свободным, благоденствующим, счастливым; взирающим на Бога при каждом случае, великом или малом»” — Эпиктет, «Беседы», II.19.

Через десять лет после выпускного Ноя Марк Рейнольдс сидел в больничном зале ожидания. Трёхлетний мальчик, названный в его честь, спал у него на руках и пускал слюни на рубашку, а Марк уже не впервые думал, что внуки — это прямое покушение на здравый смысл.

Защититься было невозможно.

Он лишился рассудка. Полностью и у всех на виду.

До рождения Дины Марк считал себя дисциплинированным человеком. Да, мягким в некоторых предсказуемых отцовских местах. Безусловно, сентиментальным в отношении детей. Порой нелепым в отношении животных, хотя сам он предпочитал называть это профессиональной внимательностью. Но в основе своей — дисциплинированным.

Потом Эмма положила ему на руки новорождённую, и вся внутренняя система подчинения рухнула.

Дина открыла один сморщенный глаз, издала звук оскорблённой амбарной кошки, и Марк мгновенно понял: цивилизация существует с единственной целью — не дать замёрзнуть именно этому ребёнку.

Три года спустя Эмма родила Марка-младшего, которого звали Эм-Джей [MJ — инициалы от Mark Junior, «Марк-младший»], потому что, по словам Эммы, назвать ребёнка Марком, а потом обращаться к нему «Марк» в одной комнате с её отцом было «управленческим безумием». Эм-Джей с рождения был краснолицым, яростным и громким, что Марк втайне считал признаком превосходных лидерских задатков. В три года он обладал характером профсоюзного переговорщика и застольными манерами медведя.

По совпадению или Божьим промыслом Эм-Джей было также именем того ангела, что коснулся души Марка в поезде почти три десятилетия назад, но это он хранил при себе. Он был почти уверен, что никогда никому не называл того имени. А если и называл, никто, похоже, не запомнил.

Но он знал.

Теперь Эм-Джей спал у Марка на груди, сжимая одной рукой ворот его рубашки; рот открыт, щека расплющилась о деда. Он предъявлял права на своего дедушку так, как способен лишь ребёнок, ни разу не усомнившийся, что его любят.

Марк был в восторге.

Напротив сидел Питер, а к его боку прижималась пятилетняя Дина. На коленях у него лежал рюкзак, набитый закусками, книжками-раскрасками и одной плюшевой выдрой, которая, судя по всему, обладала эмоциональным старшинством над всеми присутствующими.

Питер был мягким человеком. Высоким, худощавым, осторожным в словах — и каким-то образом достаточно отважным, чтобы жениться на Эмме, что в глазах Марка говорило о настоящей глубине характера. В основном он работал с системами визуальной диагностики крупных животных, и руки у него были мягкими, как у человека, который гораздо чаще имеет дело с диагностическим оборудованием, чем с проволокой для ограды. Но на ферме он выучился достаточно, чтобы не выглядеть нелепо в рабочих ботинках. Для клана Рейнольдсов это значило больше, чем все соглашались признать.

Дина была в том возрасте, в каком находилась Эмма, когда семья раскололась. Эм-Джей — в возрасте Ноя. Марк старался не думать об этом напрямую, но довольно часто терпел неудачу.

Эта симметрия умела подкрадываться незаметно. Маленькая девочка с непреклонными убеждениями и спутанными волосами. Маленький мальчик с игрушечным грузовиком в каждой руке. Те же годы. Та же невозможная нежность. Та же пугающая зависимость от способности взрослых не вести себя как идиоты.

Но на этот раз взрослые в основном научились.

В основном. И по большей части — хотелось надеяться. Ничто не принадлежало им навечно. Он это знал.

В зале ожидания пахло тревогой. Закреплённый в углу телевизор показывал с субтитрами повторы передач о ремонте домов, которых никто не смотрел. Стулья стояли группами, наводившими на мысль, что вопрос удобства рассмотрела комиссия и отклонила по бюджетным соображениям. У дальней стены гудел торговый автомат, набитый закусками, над которыми все посмеивались — пока не приходило отчаяние.

Ной находился внутри с женой Лили.

Марк привёз их в больницу, потому что Ной, способный проектировать системы водоснабжения для участков в тысячу акров [около четырёхсот гектаров] и диагностировать неисправность орошения, слушая насос по телефону, стал цветом мокрой бумаги, когда схватки Лили сделались серьёзными.

— Я в порядке, — сказал Ной, держа в одной руке сумку для ночёвки, а в другой ключи от машины.

— Ты сжимаешь эти ключи так, будто они задолжали тебе денег, — сказал Марк.

— Я могу вести.

— Хорошо, только моргать тоже не забывай.

В конце концов Лили, продышав схватку, сказала:

— Марк, пожалуйста, веди ты. Ной, ты нужен мне сзади.

Поэтому за руль сел Марк. Ной ехал с ней на заднем сиденье, обнимая одной рукой за плечи и шепча слова поддержки, наполовину состоявшие из любви, а наполовину — из сельскохозяйственной инженерии.

— Давление продуктивно, — сказал он в какой-то момент.

Лили ответила:

— Если ты продолжишь сравнивать меня с гидравлическими системами, то очень обрадуешься, что мы уже в больнице.

Ной посмотрел на Марка в зеркало заднего вида. Марк понимал, что на этот раз лучше не вставать на сторону сына, хотя гидравлические системы и правда казались неплохой аналогией.

Они приехали незадолго до полудня и обнаружили, что Эмма с семьёй их опередила.

Через двадцать минут появилась Бо.

Бо — сокращение от Дебора, хотя полным именем её называли лишь официальные бланки да одна престарелая тётка, — ворвалась в зал ожидания в сапогах, чёрных джинсах, мягком кремовом свитере и солнцезащитных очках, достаточно больших, чтобы предположить либо гламур, либо программу защиты свидетелей.

В случае Бо правдоподобными были оба варианта.

Тридцать лет назад Дебора Вейл была «королевой крика» [так называют актрис, прославившихся ролями в фильмах ужасов]. Не величайшей актрисой своего поколения, по её собственному весёлому признанию, зато необычайно хорошо умела бежать сквозь туман в разорванном шёлке, одновременно выглядя перепуганной и сияющей. Она пережила два культовых фильма ужасов, три отвратительных студийных триллера, один провальный пилотный эпизод телесериала и своеобразное унижение от славы, достаточной, чтобы её узнавали, но недостаточной, чтобы она могла управлять этим узнаванием.

Одни помнили её лицо и не помнили ни одной работы. Другие помнили её лицо и тело с почти статистическим пылом — словно сама фигура Бо была чем-то вроде человеческого достижения. Существовали сайты, где эти достижения увековечивали, а её до сих пор провозглашали одной из величайших на основании таких показателей, как «отношение обхвата руки к обхвату сиськи» и «индекс просвета между бёдрами к размеру чашечки». Другие, менее склонные к цифрам, с таким восторгом помнили отдельные сцены, что Бо предпочла бы, чтобы они запомнили лишь её тело. А некоторые решили, будто просмотр её фильмов означал наличие отношений с ней.

Именно благодаря последним решение бросить всё это казалось разумным.

Она рано завершила карьеру, купила конную ферму на имя ООО и провела следующее десятилетие, превращаясь в женщину, которую журналисты из мира развлечений время от времени пытались отыскать для списков «Где они теперь?», но так и не находили. У неё были деньги, земля, лошади, уединение и глубокое недоверие к незнакомцам.

Люди, хорошо её знавшие, считали Бо весёлой и щедрой. Те, кому от неё что-то требовалось, часто приходили к совсем другому выводу. Это расхождение её вполне устраивало.

Она встретила Марка, когда одна из её кобыл ударом копыта проломила стенку денника, а его компанию в течение часа порекомендовали сразу три человека.

Предупреждение Кей пришло за десять минут до того, как он подъехал к воротам.

Кей: Я порекомендовала тебя своей подруге Бо с фермы в соседней долине. Раньше она с тобой не работала, но уже о тебе слышала, а я подтвердила, что ты настоящий профи. Не вздумай влюбиться. Она до неприличия хороша собой, но слегка ледяная королева и полная стерва, когда дело касается её лошадей. Не благодари.

Так что он приехал, ожидая увидеть красивую, но трудную клиентку. Правдой оказалась лишь первая часть.

Она сама открыла ворота, окинула его взглядом и сказала:

— Ты приехал позже, чем сюжетный поворот во втором акте, но раньше, чем начали считать трупы.

Он понятия не имел, кто она такая, и лишь смутно понимал, что вообще означают её слова.

— Ты Бо?

— Да.

— Где лошадь?

Кажется, ей это понравилось.

— В загоне. Ветеринар уже приезжал. С ней всё хорошо.

— Отлично. Покажи стену.

Бо провела его через конюшню, которая была чище нескольких кухонь, где ему доводилось работать. Она объяснила, что произошло, показала повреждение и спросила, нужно ли заменять перегородку целиком.

Прежде чем ответить, он всё осмотрел, и это снова ей понравилось.

— Нет. Только этот участок. Остальное в порядке. Такую древесину, как в этой конюшне, сейчас трудно найти. Я бы не стал ничего менять без необходимости.

Затем он показал, что именно проверил. Она присела рядом, выслушала и задала два разумных вопроса. Потом поднялась и дала ему работать.

Час спустя она принесла воду.

— Кей сказала тебе, что я трудная, да?

— Она сказала, что ты требовательна в отношении своих лошадей.

— Вот это дипломатический перевод.

Он улыбнулся.

— Не возражаешь?

— Против вопросов? Нисколько.

— Некоторые возражают.

— Лучше отвечу сейчас, чем оставлю тебя тревожиться о результате после моего отъезда.

Она постояла рядом, затем поставила воду так, чтобы он мог дотянуться.

Днём позвонила Эмма — как раз когда Бо возвращалась в конюшню. Бо велела ему ответить. Разговор длился меньше минуты. Он начал словами: «Что такое, букашка?», в основном слушал, один раз рассмеялся и закончил: «Передай брату, пусть сам со мной торгуется».

Позже она узнает эти звонки: практические вопросы, ненастоящие чрезвычайные ситуации, шутки, слишком специфические, чтобы пережить объяснение. Тогда она знала лишь, что он улыбнулся ещё до ответа и продолжал улыбаться, завершив разговор.

Когда он убрал телефон, Бо спросила:

— Дети?

— Двое.

— Сколько им?

— Ей двадцать три, она учится на ветеринара. Ему двадцать один, этой весной окончил колледж [в США college обычно означает вуз, а не среднее специальное учебное заведение].

— И они до сих пор тебе звонят? Судя по разговору, с дочерью ты общаешься постоянно.

Он выглядел слегка озадаченным.

— Ну да. Наверное, постоянно. Она учится на ветеринара, так что да, звонит всё время. Парень живёт неподалёку и вроде как работает со мной, поэтому по телефону звонит реже, зато мы часто едим вместе. Мне очень повезло.

Она смотрела, как он вернулся к работе. Закончив, Марк показал ей ремонт и подождал, пока она всё осмотрит.

— Кей не сказала, чем я раньше занималась? — спросила Бо.

— Нет. А должна была? Это как-то связано с судебными исками против подрядчиков?

Она рассмеялась.

— Нет, ничего подобного. Я была актрисой.

— А.

Он постарался не оглядывать её — хотя весь день в основном безуспешно пытался делать именно это, — но теперь разглядел знакомые черты в её лице. Она и правда казалась знакомой.

— В основном фильмы ужасов.

— Теперь понятно, почему ты считаешь трупы.

Она рассмеялась.

— Ты и правда понятия не имел?

— Я думал, ты пошутила, будто лошадь, вырвавшись, начала убивать людей.

— Я шутила о себе.

— А я вообще не понял. Решил, что, может быть, ты просто не очень смешная.

Она пришла в восторг.

Он отдал ей счёт. Сумма совпадала с названной заранее. Марк собрал инструменты, закрыл за собой ворота и уехал.

В следующие несколько дней Бо ловила себя на мыслях о нём в самые неподходящие минуты. Как он выслушал вопрос, не изобразив оскорблённого достоинства. Как его руки лежали на повреждённой стене. Как в голосе возникло мгновенное, тихое тепло, когда он заговорил с дочерью.

И ещё его плечи. Она умела ценить несколько достоинств одновременно. Ей также очень понравилась его задница, но Бо слишком долго возмущалась соотношением сисек и рук, чтобы с такой лёгкостью самой перейти к объективации. Поэтому она сумела взять себя в руки.

На следующей неделе она ему позвонила.

— Стенка денника держится? — спросил он.

— Прекрасно.

— Хорошо.

— Я хотела узнать, не желаешь ли ты поужинать.

Повисла пауза.

— Со мной, — добавила она. Бо постаралась не хихикнуть и почти преуспела.

— Я понял.

— Правда?

— Хотел удостовериться.

— Считай, удостоверился.

Тогда он рассмеялся.

— В четверг?

— В четверг.

На первом свидании она рассказала достаточно о преследователях, чтобы объяснить камеры, ворота с охраной и желание поужинать дома. Он не воспринял это как крик о помощи, не предложил советов по безопасности и не объявил случившееся задачей, которую должен решить. Марк спросил, что она теперь обо всём этом чувствует, выслушал ответ и не стал лезть дальше.

Ей это понравилось почти так же сильно, как его плечи. Но не так сильно, как после третьего свидания ей понравилась его задница.

Даже тогда он не торопился. Ни с ней, ни со знакомством с детьми, ни с тем, чтобы позволить приятному вечеру стать чем-то, чему можно доверять. Иногда эта неторопливость раздражала Бо. Но она также заметила: если он обещал вернуться, то возвращался.

А ещё по знакомым до неё дошло, что Марк перестал спать с некоторыми постоянными женщинами из того, что Кей называла его «маленькой чёрной книжечкой». Он ни разу это с Бо не обсуждал. Просто сделал — ради себя и по собственным причинам.

Она находила это гораздо большим, чем просто милым. Для мужчины в его положении, окружённого таким количеством доступных женщин, поступок был ошеломительным.

Бо была на четырнадцать лет младше Марка, что беспокоило других примерно полгода, а Бо — ровно ноль секунд.

— Я была ушедшей на покой звездой фильмов категории B [малобюджетных коммерческих фильмов, часто жанровых и невысоко оцениваемых критиками] с тремя настойчивыми преследователями, без детей и с достаточным количеством денег, чтобы одиноко щеголять в превосходных сапогах, — однажды сказала она Клэр на семейном барбекю. — А потом встретила мужчину, который любил детей и получал от них любовь в ответ, имел на горизонте внуков, умел чинить всякое дерьмо, обладал телом регбиста и не видел фильм, где меня убивает одержимая кукла чревовещателя. Думаешь, меня волновали четырнадцать лет? Я была слишком занята, заманивая его на вторую базу [американский эвфемизм: ласки груди], чтобы он убедился, что они настоящие. И поверь, пришлось потрудиться.

Клэр рассмеялась так сильно, что ей пришлось сесть.

Это ещё и вызывало лёгкую ностальгию. Когда-то Анна теми же словами описывала одно из первых свиданий с Марком: как заманивала его на вторую базу.

У Бо никогда не было детей. Кисты матки, возникшие ещё в детстве, и последовавшие осложнения. Она редко говорила об этом и не разыгрывала спектаклей. Марк научился не заполнять наступавшее после молчание.

Однажды по дороге домой после ужина с Эммой Бо сказала:

— Думаю, из меня вышла бы хорошая мать.

Он накрыл её ладонь своей. Остаток пути они проехали, держась за руки.

Когда появились внуки, Бо изучила особенности каждого с той же внимательностью, какую дарила всему любимому. Какая кружка. Какая сказка на ночь. Какая из совершенно одинаковых на вид мягких игрушек вызовет катастрофу, если предложить её вместо нужной.

Дина любила помогать в конюшне. Эм-Джей любил объявлять, что помогает в конюшне, при этом с немалой властностью неся одну маленькую щётку.

Бо держала у задней двери сапоги их размеров. Когда дети вырастали, она их заменяла.

К тому возрасту, когда они начали спрашивать о киноплакатах в её кабинете, дети знали Бо достаточно хорошо, чтобы не впечатлиться.

— Ты раньше была знаменитой?

— Немного.

— До того, как у тебя появились лошади?

— Да.

Этого объяснения им вполне хватило.

Теперь в зале ожидания первой её заметила Дина.

— Бабушка Бо!

Бо сдвинула очки на макушку и раскрыла объятия. Дина на полной скорости добежала до неё. Следом примчался Эм-Джей и врезался во вторую ногу.

— Здравствуйте, мои дорогие.

Марк смотрел, как она наклонилась, чтобы выслушать нечто, что Дине требовалось срочно ей сообщить. Мгновение спустя Бо уже сидела на стуле в зале ожидания, прижав к каждому боку по ребёнку, и слушала с полной серьёзностью.

Внуки изменили её. Не то чтобы превратили в бабушку.

Они превратили её в бабушку Бо. Это была отдельная должность.

Она принялась за неё с радостной самоотдачей. Словно открыла призвание уже после того, как мир перестал требовать, чтобы она кем-то была, и потому оно пришло без обязанностей. С одной лишь радостью.

Она покупала крошечные сапоги, крошечные шлемы для верховой езды, крошечные дождевики, крошечное всё — а потом делала вид, будто каждая покупка была «вложением в безопасность на ферме». Научила Дину кормить лошадей мятными леденцами с раскрытой ладони. Научила Эм-Джея говорить «жанровое кино» [здесь: уважительное обозначение фильмов ужасов, фантастики и других картин, которые нередко снисходительно относят к категории B] раньше, чем он научился произносить «гранола».

В первый раз, когда Дина назвала её бабушкой Бо, она расплакалась, а потом пригрозила Марку физической расправой, если тот кому-нибудь расскажет.

Он рассказал всем.

Теперь Бо сидела рядом с ним, положив ладонь на спину Эм-Джея, и её обручальное кольцо ловило свет больничных ламп.

— Осторожнее, рука затечёт, — сказала она.

— Всё нормально.

— Она на наших глазах явно отмирает.

— Он спит.

— Он весит килограммов восемнадцать.

— Шестнадцать с небольшим.

— Ты его взвешивал?

— На прошлой неделе.

Эм-Джей тихо храпнул. Лицо Бо смягчилось. Марк улыбнулся. Искренне.

Эта улыбка всё ещё порой удивляла Анну.

Она приехала с Крейгом двумя часами позже. На два часа позже — потому что теперь жила в ста милях отсюда [около 160 километров].

Расстояние возникло не по её вине — во всяком случае, не полностью. Три года назад работа Крейга увела их на два часа езды: ровно настолько далеко, чтобы спонтанные ужины стали трудными, а школьные мероприятия по будням — почти невозможными. Достаточно близко, чтобы приезжать в гости. Слишком далеко, чтобы оставаться на орбите. Расстояние, которое звучало разумно, пока жизнь не начала заполнять пустоты без тебя.

Анна вошла в зал ожидания с большой сумкой на плече, в мягком голубом кардигане поверх платья, старательно подобранного так, чтобы выглядеть выбранным без всяких стараний. В шестьдесят она всё ещё была красивой.

Да, изменившейся.

Линия челюсти стала мягче. Теперь в волосах серебрились открытые седые пряди — их больше не прятали благодаря влиянию Крейга, которое, к досаде Анны, оказалось благотворным. Глаза оставались большими и выразительными, а губы всё ещё могли дрожать так, что когда-то разрушали решимость Марка, а потом стали главным образом его печалить.

Следом шёл Крейг с картонной подставкой для стаканов кофе. Он слегка запыхался после двадцатиминутной беготни по больнице в поисках нужного места и двух часов рядом с нервной женой, которая постоянно спрашивала, не думает ли он, что они пропустили рождение.

По профессии он был бухгалтером, а по призванию — садовником, поэтому Марк сразу его полюбил, а затем возненавидел себя за лёгкость, с которой это произошло. Крейг был надёжным, добрым, лысеющим, бережливым и умел обсуждать соотношение компонентов компоста, не превращая разговор в нечто странное. Обувь носил практичную. Самолюбием обладал умеренным. Руки у него были чистыми, но не бесполезными.

Крейг остановил карусель мужчин. Марк был благодарен ему за это так, как никогда не признавался вслух. Самому Марку давно уже было всё равно, но он испытывал стыд за детей и боялся, что карусель продолжит вращаться уже на глазах у внуков.

Конечно, как бы ни хвалили Крейга — особенно Эмма, — Марк знал: заслуга принадлежала не только ему.

До Крейга была работа над собой. Её проделала Анна. И в значительной мере Клэр.

Встречи, на которые Анна ходила, хотя хотела остаться дома. То, что она наконец рассказала психотерапевту, не выстраивая факты так, чтобы выглядеть лучше. Звонки, которые научилась делать прежде, чем совершить поступок, о котором пожалеет. Одинокие вечера, пережитые без мужчины, способного превратить их во что-то иное.

Она научилась распознавать внезапную, прекрасную уверенность: в этот раз всё будет иначе. Иногда ей по-прежнему хотелось в неё верить. Но всё чаще вместо этого она просила о помощи.

К тому времени, когда Крейг стал частью её жизни, Анна уже начала делать устойчивые отношения возможными.

А потом появился Крейг. Анне требовалась стабильность. Близкий человек. Кто-то, рядом с кем утром не будет стыдно. Кто-то, кто отвечает на сообщения, приходит, когда обещал, помнит о встречах и любит её, не превращая ни в проект, ни в трофей.

Крейг всё это делал.

А Анна трудилась, чтобы стать человеком, способным предложить то же самое в ответ. Человеком, который сдерживает обещание даже в плохую неделю, принимает обычный хороший день и позволяет надёжному мужчине оставаться надёжным, не решая, будто чего-то непременно не хватает.

Тот факт, что Марк ему тоже нравился, был одной из самых странных шуток вселенной.

Всё началось с помидоров.

На празднике в честь тридцать третьего дня рождения Эммы Крейг задал Марку невинный вопрос о кислотности почвы, а сорок минут спустя они уже стояли у грядок с пряными травами и обсуждали дренаж высоких грядок, пока Анна наблюдала с террасы. Она кружила возле встречи двух умов, охваченная неприкрытой тревогой. Анна хотела, чтобы мужчины поладили, но внезапно стала свидетельницей того, как две отдельные части её жизни объединяют силы для заговора против неё.

Потом появились шахматы.

Во время зимней бури, когда никто не мог добраться ни до их фермы, ни до любой другой, Ной создал шахматную группу в интернете. Марк вступил, потому что обычно играл с Ноем. Затем присоединился Питер. Следующим стал мистер Уитакер, теперь уже древний, печатавший медленно, но игравший беспощадно. Ной пригласил Крейга после того, как тот за ужином в День благодарения [семейный праздник в США, отмечаемый в четвёртый четверг ноября] мимоходом высказался о стратегии эндшпиля.

Вскоре Крейг знал о расписаниях детей больше Анны.

Не по злому умыслу. И не потому, что кто-то её исключал.

Просто мужчины разговаривали во время шахматных партий несколько раз в неделю.

Они обсуждали шахматы, мемы, политику, спорт, погоду, дренаж, ремонт, клиентские проекты Ноя, расширение клиники Эммы, уроки верховой езды Дины, одержимость Эм-Джея всем, что имело колёса, и вопрос, не жульничает ли мистер Уитакер с помощью шахматной программы.

Анна это ненавидела. И стыдилась своей ненависти.

— Прости, — хихикнула Клэр. — Прости. То есть твой муж состоит в мужском клубе вместе с твоим бывшим мужем, твоим сыном, твоим зятем и девяностолетним фермером?

— Это не смешно.

— Это самое смешное, что когда-либо случалось. Марк по-прежнему бесплатно живёт у тебя в голове, а теперь прямо у тебя под носом соблазняет собственного мужа своим шахматным членом.

— Иногда мне кажется, что Марк нравится ему не меньше, чем я.

Клэр рассмеялась так сильно, что согнулась над кухонным островком.

— Анна, — выдохнула она, — я тебя люблю. Прости. Но это вполне может быть правдой.

Анна бросила в неё кухонным полотенцем.

Теперь Крейг заметил Марка и слегка приподнял подставку со стаканами.

— Есть новости?

— Пока нет, — сказал Марк.

Анна первой пересекла комнату, не упустив при этом, что двое мужчин поздоровались друг с другом прежде, чем с ней. Либо сексизм, либо гомосексуальность, либо просто Господь её наказывал. Анна понятия не имела, что именно.

— Привет, — слишком громко сказала она, и все поморщились.

— Привет, — ответили они шёпотом.

Её взгляд переместился к спящему на Марке Эм-Джею, а потом к Дине, спавшей рядом с Питером.

— О, — прошептала она.

Звук пришёл откуда-то из самой глубины. Рано или поздно внуки проделывали это со всеми.

Бо первой поднялась и обняла Анну.

Марк всё ещё иногда этому удивлялся, хотя давно не должен был. Бо никогда не чувствовала неуверенности из-за Анны. Любопытство — да. Желание защитить Марка — безусловно. Но угрозы в ней не видела. Уверенность Бо обладала странным великодушием, которое в равной мере питали доброта, здоровая самооценка и огромная сила, почерпнутая ею из нелепого соотношения сисек и рук.

— Бабушка Анна, — сказала Бо и поцеловала её в щёку. — Ты успела.

Анна улыбнулась — напряжённо, но искренне.

— Едва. Пробки были ужасные.

— Младенцы обожают театрально выбирать момент.

Крейг протянул Бо кофе.

— Этот твой. Овсяное молоко, без сахара.

Бо посмотрела на него с нескрываемым одобрением.

— Крейг, твои таланты пропадают в бухгалтерии.

— Моё начальство тоже так говорит.

Марк пожал Крейгу руку, а потом коротко обнял, потому что годы сделали то, что время делает, когда люди ему не мешают.

— Рад тебя видеть.

— И я тебя, — сказал Крейг.

Анна наблюдала за ними. В ней промелькнуло прежнее: боль, смирение, абсурдность. Крейг, встроенный в мир Марка. Крейг, которого приветствует Бо. Крейг, здоровающийся с Питером как со старым другом.

Ничто, с некоторой горечью и уже в сотый раз подумала она, никогда не освободит Анну полностью от тени её величайшей ошибки.

Не потому, что кто-то намеренно удерживал её там.

Просто жизнь разрослась вокруг того места, где она её сломала.

Дети любили её. Внуки знали. Крейг обожал её на свой тихий, пахнущий садовой землёй лад. Марк относился с добротой. Бо принимала в круг. Никто Анну не наказывал.

И всё же центр принадлежал не ей. Не принадлежал уже много десятилетий. Такова была неизменная форма последствия.

Эмма возникла из дверей родильного отделения, словно её вызвало нетерпение.

В сорок лет доктор Эмма Хейл по-прежнему двигалась как человек, который опаздывает на что-то важное. Волосы собраны в косу, рукава закатаны, к свитеру прикреплён больничный пропуск — несмотря на то что в этой больнице она не работала и вообще не имела никакого официального статуса.

Никто не знал, где она раздобыла пропуск. Никто не спрашивал. Эмма объявила себя наделённой «особыми сестринскими правами», которые, очевидно, позволяли ей по желанию входить в родильное отделение и выходить оттуда. Пока медсёстры с этим мирились — возможно, потому что Эмма говорила тоном, подразумевавшим поддержку учреждения.

— Раскрытие семь сантиметров, — объявила она.

— Говори в дюймах, коммунистическая крыса!

Это была Клэр, вошедшая через боковую дверь. Дети бросились к ней.

— С ней всё хорошо?

— Прекрасно. А вот Ной — комок нервов. Периодически пускает слезу и держит Лили за руку. То есть выполняет декоративную функцию, но хотя бы не мешает.

Крейг сказал:

— В большинстве чрезвычайных ситуаций это и моя роль.

— Мы можем увидеть Ноя?

— Пока нет, — сказала Эмма. — Лили хочет тишины. К тому же Ной попросил меня проверить монитор, а я напомнила, что я ветеринар, а не акушер.

Марк поднял бровь.

— Тебя это остановило?

— Нет, — сказала Эмма. — Но я сообщила об ограничениях своей квалификации.

Бо захлопала.

— Королева врачебной этики.

Эмма ухмыльнулась, затем присела перед Диной, бежавшей обратно от тёти Клэр.

— Привет, букашка.

— Ребёнок?

— Скоро.

— Девочка?

— Мы пока не знаем.

— Хочу девочку.

Следующим к ней подбежал Эм-Джей.

— Я хочу есть.

Она выпрямилась и огляделась.

— Где мама?

Анна подняла руку.

— Здесь.

Лицо Эммы смягчилось. Она подошла и обняла мать.

Анна не отпускала.

Может быть, чуть дольше, чем следовало.

Эмма позволила. Это стало их миром. Не совершенная близость. Не безоговорочное прощение. Разрешение иногда не отпускать чуть дольше.

Потом они вдвоём подошли обнять Клэр.

Эмма отстранилась.

— Ты в порядке?

Анна кивнула.

— Просто эмоции.

— Фу. У меня тоже.

Они рассмеялись. Это всегда помогало.

На следующий час зал ожидания превратился в семейный лагерь.

Бо отвела Эм-Джея к торговому автомату и вернулась с крендельками, яблочным соком и пакетиком M&M’s с арахисом — по её утверждению, «ради белка». Крейг и Питер обсуждали свои новые высокие грядки. Мистер Уитакер позвонил с фермы по громкой связи и потребовал свежих новостей.

Чтобы позлить Анну, Клэр заигрывала и с Крейгом, и с Питером, хотя к тому времени уже почти десять лет как совершила каминг-аут [открыто сообщила окружающим о своей сексуальной ориентации]. «Я бисексуальна», — заявляла она, если ей на это указывали.

Марк наблюдал за всеми, как пастух за стадом.

Бо заметила, как Марк наблюдает.

Она наклонилась ближе.

— Ты опять это делаешь.

— Что?

— Проверяешь физическое и эмоциональное состояние каждого, словно бордер-колли на службе у психиатра.

— Ничего подобного.

— Именно это ты и делаешь.

Эм-Джей, снова сидевший у Марка на коленях, поднял голову.

— Дедушка — собака?

— Да, — сказала Бо. — Дедушка — собака.

Марк свирепо на неё посмотрел.

Она поцеловала его в щёку.

— Я тебя обожаю.

Это по-прежнему что-то с ним делало.

Даже через десять лет. Особенно через десять лет.

Бо любила Марка с лёгкостью, которая поначалу его пугала. Не потому, что жизнь не оставила на ней шрамов. Оставила. Бо пережила славу, страх, операции, хищнические контракты, одиночество и странное горе человека, которого желали незнакомцы, но почти никто не знал. Однако она много лет училась различать желание и любовь, внимание и преданность, страх и правду.

Поэтому, решив, что Марк — её мужчина, она просто стала обожать его без оговорок.

Он отвечал тем же — с изумлённой благодарностью человека, который никогда не ждал второго акта и даже его не искал. Бо просто свалилась ему на колени, словно третий ангел, и поселилась в сердце, будто с самого рождения жила именно там.

Последние десять лет всё казалось настолько восхитительно простым.

— Кстати об эмоциональном давлении, — прошептала Бо ему на ухо, — когда ты собираешься представить своё предложение?

Марк посмотрел на неё.

— Не здесь.

— Именно здесь. Мы просидим ещё много часов. Идеальный момент.

— Бо.

— Что? Все в ловушке. Младенцы создают превосходные условия для переговоров.

— Я не стану выступать с деловым предложением во время рождения моего внука — или внучки.

— Ты ведь не предлагаешь враждебное поглощение. Ты пытаешься переселить бабушек и дедушек поближе к внукам, а это нравственно безупречно.

— Можно подождать.

— Конечно, можно, — хмыкнула она, закатив глаза. — Оно и так ждёт уже три месяца. Когда ты наконец соберёшься, возможно, Дина успеет вырасти и сама всё предложит.

Марк вздохнул.

Она была права. Раздражающая женщина, которая, похоже, всегда оказывалась права.

Красивая, блестящая, назойливая женщина.

Предложение, о котором шла речь, родилось, когда мозг Марка просто пришёл к логическому выводу, отталкиваясь от первых принципов и наблюдаемой реальности.

Иными словами, обычный Марк.

Первый принцип гласил: внуки должны получать от бабушек и дедушек как можно больше баловства. Очевидно.

Проблемная реальность состояла в том, что Анна и Крейг жили в двух часах езды. Во вселенной личной жизни Марка это стало операционной неэффективностью. Дина и Эм-Джей должны иметь возможность увидеть бабушку Анну и дедушку Крейга в самый обычный вторник. Ребёнку Ноя, чьё появление уже приближалось, полагалось то же самое. Собственных внуков у Крейга не было. Кровных внуков у Бо тоже не было, и она компенсировала это расточительностью, что никого не беспокоило, поскольку они могли себе её позволить. Что бы ещё ни говорили об Анне, детей и внуков она любила с искренней преданностью.

При таких обстоятельствах, когда никаких других внуков, способных составить конкуренцию, не существовало, два часа езды были неприемлемы. Очевидное решение: им следовало переехать поближе. Элементарно. Марк решал более сложные логистические задачи с участием навоза и альпак, даже не пользуясь калькулятором.

Тем временем три предприятия Рейнольдсов выросли настолько, что нуждались в более серьёзной бухгалтерии.

«Управление фермами и усадьбами Марка Рейнольдса» переросло домашний кабинет и теперь размещалось в переоборудованном амбаре, обзавелось сотрудниками, машинами, формой и таким количеством движущихся частей, что налоговый сезон начинал слегка напоминать безумие. Ветеринарная практика Эммы, обслуживавшая фермы, любительские хозяйства, конные центры и время от времени богатых сумасшедших с козами для эмоциональной поддержки [в США животное эмоциональной поддержки может быть признано необходимым человеку с инвалидностью или психическим расстройством, хотя это не то же самое, что обученное служебное животное], за два года выросла вдвое и теперь насчитывала шесть ветеринаров. Консалтинговая фирма Ноя по сельскохозяйственной инженерии прошла путь от «у моего сына есть идеи» до «у моего сына есть клиенты, которые оплачивают пугающие счета за оценку дренажа».

Всем троим требовались бухгалтеры. Желательно надёжные бухгалтеры, понимавшие семью, сельское хозяйство, движение денег, сезонные колебания, амортизацию оборудования и разницу между законными расходами на скот и покупкой Ноем тракторных деталей лишь потому, что в амбаре Марка оставалось место и какая-то запчасть с ним «заговорила».

Крейг на это годился.

Крейг скучал на своей работе в корпорации. Марк знал, потому что однажды Крейг описал ежеквартальное совещание по соблюдению нормативных требований голосом заложника на видео. Он хотел открыть собственную практику. А ещё — больше места для сада, меньше времени на дорогу и больше смысла.

Анна хотела жить ближе, но никогда не попросила бы об этом прямо, потому что просьба переехать навстречу жизни, построенной Марком, требовала проглотить слишком много прошлого.

И тут расположенный неподалёку садовый питомник объявил о закрытии.

Этот питомник снабжал половину ферм из сети Марка цветочной рассадой, кустарниками, плодовыми деревьями, пряными травами, материалами для озеленения вдоль оград и сезонным хаосом. Его исчезновение оставило бы дыру в местной цепочке поставок и лично раздражало бы Марка, что к этому времени часто превращалось в деловую возможность.

Он спросил Бо, не хочет ли она его купить.

Бо, которая только что расширила своё предприятие по разведению лошадей и сейчас договаривалась продать жеребёнка женщине из Виргинии за неприличную сумму, посмотрела на него поверх чашки кофе.

— Милый, — сказала она, — баловать тебя — уже работа на полную ставку.

— Я серьёзно.

— Я тоже. У меня нелепо энергичный муж, считающий сон слухом. Даже будь я твоей домашней куртизанкой, у меня всё равно не нашлось бы времени на новые затеи. Но у меня есть ещё лошади, клиенты, внуки и дом, служащий штабом клана Рейнольдсов. Боюсь, тебе придётся найти для спасения своих кустиков кого-нибудь другого.

Потом она улыбнулась.

— Нет. Подожди. Никого не ищи. Спроси Крейга.

Конечно.

Крейг мог открыть неподалёку небольшую бухгалтерскую фирму, а три предприятия Рейнольдсов стали бы семенами её клиентской базы. Анна могла управлять питомником или помогать им управлять. Или стать совладелицей. Или руководить розничной торговлей. Или просто обрести место, где сможет пустить корни — не в двух часах от внуков и не рядом с медленной смертью Крейга от корпоративных таблиц.

Марк профинансирует покупку на щедрых, но официальных условиях. Чисто. С документами. Никакой благотворительности, переодетой в возможность. Крейг это поймёт. Анне это потребуется. Лора Беннетт всё заверит.

Всё было очевидно.

Для Марка.

Прежде чем они успели продолжить обсуждение, снова появилась Эмма.

— Новости, — сказала она. — Лили просит всех перестать выглядеть как заложники на фотографиях в семейном чате. В остальном всё идёт хорошо.

Бо выдохнула, а Анна рассмеялась.

Эм-Джей спросил:

— Ребёнок сейчас?

— Пока нет, — сказала Эмма.

Эм-Джей нахмурился.

— Слишком долго.

— Согласна.

Эмма подошла и рухнула на стул рядом с Марком.

На мгновение положила голову ему на свободное от Эм-Джея плечо.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Уверена?

— У моего младшего братика рождается ребёнок. Я пытаюсь осмыслить отвратительный ход времени.

— Я тоже.

— А ещё, если что-нибудь пойдёт не так, я знаю, где у них лежат перчатки.

— Ты не будешь принимать роды у жены Ноя.

— Я сказала — если понадобится.

— Не понадобится.

— Вероятно, нет.

Бо подалась вперёд.

— Я бы посмотрела такой фильм.

Эмма указала на неё пальцем.

— Спасибо.

Анна наблюдала за ними со слабой улыбкой.

В улыбке была любовь. И утрата. Семья исцелилась вокруг отсутствия, но не восстановила прежнюю форму. Некоторые вещи её не восстанавливали никогда.

В 17:42 Ной написал в семейный чат.

Ной: Ребёнок. Девочка. Все в порядке. Лили великолепна. Я плакал. Не осуждайте.

Зал ожидания взорвался.

Дина завизжала:

— Девочка!

Эм-Джей заплакал, потому что все шумели, а закуску ему не давали уже непростительно долго.

Бо прикрыла рот рукой и разрыдалась.

Анна резко села, прижав обе ладони к груди.

Крейг обнял её одной рукой.

Марк поднялся, держа Эм-Джея на руках. Секунду он не мог пошевелиться.

Внучка. Дочь Ноя. Его сын — тот маленький мальчик, который когда-то спрашивал, есть ли у тракторов кости, — теперь сидел в больничной палате, держа собственного ребёнка.

Время не проходило. Оно копилось год за годом, а потом обрушилось на него.

Марк закрыл глаза.

В темноте за веками он увидел трёхлетнего Ноя в пижаме с динозаврами. Ноя в трейлере, очищающего от ржавчины трактор, вытащенный из живой изгороди. Ноя на выпускном, указывающего на трактор на своей шапочке. Двадцатиоднолетнего Ноя, произносящего тост за него во время обеда. Ноя прошлой зимой, идущего с ним по участку и объясняющего движение воды, пока на куртке собирался снег.

А теперь у Ноя была дочь.

Радость была огромной. Как и скорбь.

Не скорбь, противостоящая радости. Просто скорбь внутри неё. Потому что каждое рождение объявляло обо всех прошедших годах и обо всех несостоявшихся вариантах жизни. Ребёнок одним своим существованием что-то исцелял, но одновременно навсегда фиксировал сломанную кость. Каждый новый младенец в каком-то смысле снова соединял семью и одновременно уносил её ещё дальше от утраченной жизни. Марк каким-то образом добрался сюда. Анна тоже. Все они. Но никто никуда не приходит, не оставив позади целые версии себя.

Бо поднялась и обхватила руками его и Эм-Джея.

— Она здесь, — прошептала Бо.

Эм-Джей похлопал Бо по лицу.

— Поесть?

Бо рассмеялась сквозь слёзы.

— Да, повелитель удачного момента. Поесть.

Через десять минут снова появилась Эмма — с мокрыми глазами и сияющим лицом.

— Её назвали Грейс [английское имя Grace означает «благодать»], — сказала она.

Анна издала тихий звук.

Бо посмотрела на Марка. Марк опустил глаза.

Грейс.

Конечно.

Ной и Лили не объявляли варианты заранее, потому что, по словам Ноя, «отзывы заинтересованных сторон разрушают целостность процесса выбора имени». Грейс ни разу не упоминалась. Или, если упоминалась, Марк пропустил.

Грейс.

Слово, достаточно большое, чтобы причинять боль.

Эмма посмотрела на него.

— Пап?

Он прочистил горло.

— Хорошее имя.

Анна беззвучно плакала, а Крейг держал её за руку.

Посетителей впускали по очереди.

Бо и Марк вошли вместе.

Палата была тёплой и полутёмной. Лили, измученная и сияющая, полулежала на подушках. Ной сидел рядом, держа крошечный свёрток. Он выглядел как человек, которому внезапно доверили доказательство существования Бога.

— Пап, — прошептал он.

Марк медленно подошёл.

Грейс была красной, сморщенной, сердитой на вид — и совершенной.

Ной поднял на него мокрые глаза.

— Я не знаю, что делать.

Марк положил ладонь ему на плечо.

— Никто не знает.

— Ты знал.

— Поверь, не знал.

— Казалось, что знаешь.

— Это совсем другое, — рассмеялся Марк сквозь слёзы.

Ной тихо засмеялся, а потом заплакал.

Марк наклонился и поцеловал сына в макушку, прежде чем успел задуматься.

— Я тобой горжусь.

Не в силах ответить, Ной кивнул.

Бо стояла рядом с Лили, уже не сдерживая слёз.

— Ты была великолепна.

Лили слабо улыбнулась.

— Я кричала на медсестру.

— Великолепно.

Марк посмотрел на младенца. Грейс пошевелилась в одеяле и издала крошечный возмущённый звук.

Он почувствовал, как начинается прежняя перестройка мира. У цивилизации появилась новая цель. Не дать Грейс замёрзнуть.

Когда позже вошла Анна, Марк вышел в коридор, чтобы дать им побыть вместе. Сквозь приоткрытую дверь он увидел, как она остановилась при виде Ноа с дочерью на руках.

Её лицо изменилось так, что у него не нашлось слов.

Она подошла к нему.

Ной осторожно поднялся и обнял мать одной рукой, продолжая держать Грейс в другой. Анна коснулась одеяла ребёнка, затем щеки Ноя и плакала слишком сильно, чтобы говорить.

Крейг стоял позади, положив ладонь ей на поясницу.

Хороший человек, подумал Марк.

По-настоящему.

Хороший человек.

Позже, когда все увидели Грейс, когда Дина объявила её «очень маленькой, но приемлемой», когда Эм-Джей спросил, может ли младенец есть крендельки, когда Ной наконец съел половину сэндвича и на одиннадцать минут уснул сидя, Марк обнаружил себя в больничном кафетерии вместе с Анной, Крейгом и Бо.

Было почти десять. В почти пустом кафетерии горел слишком яркий свет. Они сидели за угловым столом с бумажными стаканчиками и печеньем из торгового автомата.

Анна выглядела измученной. Счастливой. Сокрушённой.

Бо легонько пнула Марка под столом.

Он её проигнорировал. Она пнула снова. Ладно.

Марк прочистил горло.

— Есть кое-что, что я хотел с вами обсудить.

Анна немедленно подняла глаза.

Сначала страх. Марк ненавидел, что порой до сих пор его вызывал.

— Ничего плохого, — сказал он.

Её плечи слегка опустились.

Крейг заинтересовался.

Марк продолжил:

— Садовый питомник неподалёку от фермы закрывается.

Крейг моргнул.

— «Грин-Холлоу»?

Марк кивнул.

— Жаль. У них превосходные старинные сорта. Они знали своё дело.

Бо указала на него пальцем.

— Видишь? Вот поэтому.

Анна переводила взгляд с одного на другого.

— Поэтому — что?

Марк откинулся на спинку стула.

— Трём предприятиям нужна бухгалтерская помощь. Моему, практике Эммы и фирме Ноя. Всё становится сложнее, и нам нужен человек, который понимает сезонное движение денег, оборудование, сельскохозяйственные странности и семейную чепуху.

Крейг слабо улыбнулся.

— Семейную чепуху я понимаю, но «сельскохозяйственные странности» — это официальная категория?

— Для Ноа — да.

Выражение лица Анны обострилось от понимания, но пока не полного.

Марк продолжил:

— Ты упоминал, что со временем хочешь уйти из корпорации.

Крейг взглянул на Анну.

— Да.

— А что, если «со временем» наступит раньше?

Марк посмотрел на Крейга.

— Я хочу, чтобы ты подумал об открытии небольшой бухгалтерской фирмы у нас в городе. Три предприятия Рейнольдсов станут твоими первыми клиентами. Официальные договоры. Рыночные расценки. Никаких странных семейных скидок. Уверен, втроём мы обеспечим половину выручки, необходимой бухгалтерской фирме из одного человека.

Крейг приоткрыл рот. Анна молчала.

Марк продолжил, прежде чем кто-нибудь успел принять великодушие за импульсивный порыв.

— Питомник — вторая часть. Он закрывается, и для нашей местности это станет проблемой. Бо не хочет им заниматься.

Бо подняла стаканчик кофе.

— Потому что я уже всецело посвятила себя призванию обожать его, быть бабушкой и разводить потрясающих жеребят.

— Это тоже правда, — сказал Марк.

Бо улыбнулась.

— Я мог бы профинансировать покупку, — сказал Марк, теперь глядя на Анну. — Всё оформить как следует. Заём, партнёрство — что окажется разумнее. Крейг разбирается в растениях. У тебя есть опыт управления, связи в местном сообществе и пугающие организаторские способности, когда ты решаешь использовать их во благо.

Анна моргнула.

Бо пробормотала:

— Красиво.

— Я не говорю, что ты обязана им управлять, — добавил Марк. — Но питомник может стать вашим. Вашим общим. Офис можно пристроить или открыть рядом — как угодно, это лишь один из вариантов. «Грин-Холлоу» занимает двадцать четыре акра [около десяти гектаров], а на дальнем краю участка стоит отличный дом в колониальном стиле [традиционный американский двухэтажный дом с симметричным фасадом и центральным входом]. Я там был — состояние хорошее. Крейг получит свою практику, питомник сохранится, а вы переедете ближе к внукам.

Вот оно. Настоящая цель. Глаза Анны тут же наполнились слезами.

Крейг опустил взгляд на стол, а потом снова поднял.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Это... очень много.

— Да.

— И ты всё просчитал?

Марк не удостоил вопрос ответом.

Крейг тихо рассмеялся.

— Точно. Глупый вопрос.

— Предварительные расчёты у меня есть, — сказал Марк. — Ничего окончательного. Сегодня я не собираюсь на вас давить.

Бо деликатно фыркнула, но Марк её проигнорировал.

— Просто мне кажется, что это решит сразу несколько проблем.

Анна обрела голос.

— Несколько проблем.

— Да. Самая большая — вы живёте в двух часах от внуков.

Крейг улыбнулся.

Анна вытерла щёку.

— Ты невозможен. Ты действительно предлагаешь перекроить наши жизни, потому что возражаешь против недостаточного баловства со стороны бабушки и дедушки?

Марк обдумал обвинение и признал совершенно справедливым.

— Да.

Бо с гордостью кивнула.

— Таково официальное предложение.

Крейг откинулся назад — ошеломлённый и заметно растроганный.

— Не знаю, что сказать.

— Скажи, что подумаешь.

— Обязательно подумаю.

Анна посмотрела на Крейга. Потом на Марка. Потом на Бо.

По её лицу скользнуло что-то хрупкое: надежда, страх, благодарность, унижение, любовь и давняя печаль оттого, что ничто в её жизни никогда не избавится от тени Марка.

— Вы и правда хотите, чтобы мы жили ближе? — спросила она.

Марк услышал вопрос под вопросом.

“Есть ли теперь для меня место хоть где-нибудь рядом с центром?”

Он ответил осторожно.

— Дети хотят, чтобы ты жила ближе. Внукам нужно, чтобы ты жила ближе. Крейг заслуживает лучшего, чем совещания по соблюдению корпоративных требований. Питомник важен. И да, мне кажется, так будет хорошо.

— Для всех?

— Для всех.

Анна опустила глаза.

Бо протянула через стол руку и коснулась её ладони.

— Мы серьёзно, — сказала Бо.

Анна посмотрела на неё.

Две женщины могли быть связаны жизнью одного и того же мужчины множеством способов. Самым очевидным было соперничество. Бо никогда его не выбирала. Анна после многих лет скрытой боли постепенно перестала искать оскорбление там, где Бо предлагала надёжность.

Теперь ладонь Бо лежала поверх её руки.

Анна один раз её сжала.

— Спасибо, — прошептала она.

Ещё позже той же ночью, когда Грейс налюбовались до изнеможения, а Лили выгнала всех, семья высыпала на больничную парковку.

Воздух был прохладным.

Дина спала на руках у Питера. Эм-Джей снова спал на плече Марка, потому что тело Марка, очевидно, теперь было муниципальной собственностью. Эмма стояла рядом с Питером — усталая и глубоко счастливая. Ной остался внутри с Лили и Грейс, где ему и следовало быть.

Анна и Крейг стояли у своей машины рядом с Клэр, которая собиралась поехать вместе с ними и проследить, чтобы Крейг не заснул за рулём.

Бо взяла Марка под свободную руку.

Какое-то время все медлили. Никто не хотел первым завершать эту ночь.

Анна посмотрела на Марка.

— Грейс, — сказала она.

— Грейс, — повторил он.

Она слабо улыбнулась.

— Какой тонкий намёк от ребёнка.

— Ноа ни разу в жизни не отличался тонкостью.

— Верно.

Крейг сказал:

— Мы действительно подумаем о питомнике.

— Хорошо.

— И о бухгалтерской фирме.

— Тоже хорошо.

Анна добавила:

— Мы всё обсудим. И спасибо.

Марк кивнул.

— Не торопитесь.

Бо кашлянула.

Он поправился:

— В разумных пределах. Скоро сезон посадок.

Анна улыбнулась.

Затем посмотрела на Эм-Джея, спавшего у Марка на плече, на Дину в руках Питера, на Эмму, прижавшуюся к мужу, на Бо рядом с Марком, на сияющие позади больничные окна, за которыми новорождённая дочь Ноя спала возле матери.

Её глаза снова наполнились слезами.

Марк понимал.

Семья была здесь. Не такая, как прежде. Уже никогда не такая, как прежде.

Но здесь. Заново собранная рождениями, браками, фермами, предприятиями и прощением — слишком неполным, чтобы дать ему имя, и слишком настоящим, чтобы его отрицать. Анна стояла одновременно внутри и снаружи: любимая и вытесненная, принятая и больше не находившаяся в центре. Рука Крейга нашла её руку. Она сжала её в ответ.

И это, подумал Марк, было чем-то.

Люди начали расходиться к машинам.

Прощания. Детские кресла. Перекладывание сонных детей. Обещания присылать новости. Крейг, напоминающий Анне о долгой дороге. Бо, напоминающая Марку, что Эм-Джей не может поехать домой с ними «только потому, что так удобно лежит у тебя на плече».

Наконец Анна остановилась рядом с ним.

Эм-Джей спал между ними, и его тёплое маленькое тело отяжелело от доверия.

— Поздравляю, дедушка, — сказала она.

— И тебя, бабушка.

Её улыбка дрогнула.

— Спасибо за сегодняшний вечер.

— Больше всех потрудились Лили и Грейс.

— Ты знаешь, о чём я.

Он знал.

Предложение. Принятие в круг. Возможность переехать ближе. Тихое приглашение занять место — возможно, не в центре, но достаточно близко, чтобы слышать смех, не добираясь к нему два часа.

— Пожалуйста, — сказал он.

Анна посмотрела на Бо.

— Вам обоим спасибо.

Бо улыбнулась.

— Нам нужно больше взрослых поблизости. Нельзя давать ему ещё больше бесконтрольной дедовской власти.

— Верно, — сказала Анна.

Марк нахмурился.

— Я вообще-то здесь стою.

— Мы знаем, — хором ответили Бо и Анна.

Обе удивились. А потом рассмеялись.

Марк посмотрел с одной на другую и мудро решил промолчать.

Анна отступила. Крейг открыл перед ней дверь машины. Она замешкалась, а потом ещё раз посмотрела в сторону больницы.

— Грейс, — снова тихо сказала она.

И села в машину.

Марк смотрел, как Крейг увозит её.

Без прежней боли.

Небольшая боль останется навсегда. В какой-то момент Марк перестал пытаться её стереть. Некоторые утраты становились частью инструмента. Они навсегда меняли его музыку.

Бо вложила ладонь в его руку.

— Ты в порядке?

— Да.

— Правда?

Он опустил взгляд на Эм-Джея, который снова спал и пускал слюни.

Потом посмотрел на больницу, где Ной сидел с Лили и Грейс.

Затем на Эмму, пристёгивавшую Дину в детском кресле, пока Питер держал дверь и старался её не разбудить.

Потом на дорогу, где исчезали задние огни машины Анны и Крейга.

— Правда, — сказал он.

Бо ненадолго положила голову ему на плечо.

Эм-Джей пошевелился.

— Дедушка.

— Да, приятель.

— Ребёнок и правда появился?

— Да, приятель. Появился.

Потом он помог Эмме уложить спящего мальчика в детское кресло.

Марк стоял на больничной парковке, держа внука; рядом была жена, неподалёку — дочь, внутри — сын с новорождённой по имени Грейс, а вся долгая, сломанная, невозможная история собиралась вокруг них, словно вечерний воздух.

«Счастливый конец» — слишком аккуратное выражение.

Слишком дешёвое.

Для этого было слишком много потерь. Слишком много ночей, которых никто не вернёт. Слишком много версий семьи умерло, чтобы эта могла жить. Слишком много было одиночества, труда, стыда, гордости и упрямого выживания.

Но счастье было. Настоящее счастье. Не вместо утраты, а вместе с ней.

— Идём, дедушка, — сказала Бо. — Поедем домой.

Домой.

Слово больше не причиняло боли. И это тоже было благодатью.

Он пошёл за ней к старому пикапу.

Конец.

“Подумай лишь, за какую цену ты продаёшь собственную свободу воли, о человек!” — Эпиктет, «Беседы», I.2.

Послесловие меня, т.е. CrazyWolf.))

Конструктивная критика перевода (именно перевода) воспринимается спокойно. Насколько я знаю - и я, и уважаемый переводчик Сталь открыты для дискуссий по поводу качества переводов. Если кто-то считает, что какой-то отрывок можно было перевести корректнее, пишите. Рассмотрим Ваши аргументы и если вы окажетесь правы - обязательно подкорректируем текст.))

Обсуждение сюжета рассказа также приветствуется. Если конечно не надоело обсуждать эту историю.))

Рекламу своих рассказов под чужим переводом НЕ размещаю. Но вы все знаете уже, где можно найти мои рассказы.))