Синьорина Беатриче Пиньятелли, воспитанница

Монастырь сестёр-бенедиктинок Санта-Катерина-делле-Спайне

Я сидела у окна в комнате для рукоделия и распарывала уже второй раз один и тот же шов, когда сестра Бенедетта появилась в дверях:

— Донна Матильда просит вас к себе.

Я отложила работу и встала.

— Что-нибудь случилось?

Бенедетта только чуть пожала плечами. Я поправила рукава и вышла в галерею.

Было холодно. Камень за ночь выстыл, а зимнее солнце, хоть и пробивалось во двор клуатра, почти не грело. Внизу сестра Мария-Грация громко бранила кого-то из девочек за плохо вымытый котёл. Из кухни тянуло дымом, луком и свежим хлебом.

Я прожила в Санта-Катерине достаточно долго, чтобы различать его звуки почти не задумываясь. Колокол к службе. Шаги сестры Пульхерии — быстрые, короткие, со звоном ключей. Кашель старой Агаты. Голоса работников за стеной. Иногда — скрип колёс со стороны хозяйственного двора.

Не самая дурная жизнь, если знаешь, что однажды отсюда все-таки уедешь.

Слава Господу, я была здесь только воспитанницей. Кроме меня таких было ещё трое: донна Виоланте, Лаура и Изольда. Мне не предстояло оставаться в Санта-Катерине навсегда. Отец отправил меня сюда для воспитания, а не ради пострига. Как и остальных — кроме, пожалуй, бедняжки Изольды. Её семья всё никак не могла найти ей подходящего мужа, и с каждым годом становилось всё менее понятно, собираются ли её вообще отсюда забирать.

От меня отец хотел совсем другого. Чтобы до замужества я жила среди приличных женщин, писала хорошей рукой, читала душеспасительные книги, вышивала, знала, как вести дом, держалась скромно и благочестиво, не говорила лишнего, не клевала носом на молитвах и вообще выглядела именно так, как полагается добродетельной дочери состоятельного человека.

Особенно — чтобы мужчины попадались мне на глаза пореже.

В этом, правда, Санта-Катерина была устроена не так безупречно, как ему, наверное, хотелось думать.

Нас, воспитанниц, конечно, навещали. Ко мне чаще приезжала мать, порой — отец, а между их визитами кто-нибудь из домашних привозил письма, деньги или гостинцы. К донне Виоланте являлись то мать, то старший брат, то тётка или кто-нибудь ещё из Гравина.

Ну а вот к Лауре особенно усердно ездил её кузен, некто дон Коррадо ди Алагона — молодой, статный и всегда одетый чуть роскошнее, чем следовало бы для обычного визита к кузине.

Крошка Лаура его просто обожала и сияла всякий раз, стоило ему показаться у ворот. Только, как быстро заметили все, кроме, конечно, самой Лауры, кузина интересовала дона Коррадо не особенно. Он несколько минут терпеливо слушал её щебет, а потом начинал искать случая заговорить со мной, Виоланте, Изольдой — да даже с сестрой Бенедеттой, если та попадалась ему на пути.

Кроме гостей были ещё и работники. Мужчины из монастырского хозяйства трудились на виноградниках и у маслодавильни, таскали мешки, чинили упряжь, присматривали за мулами. Всем этим хозяйством заправляла сестра Пульхерия, а к нам они без нужды не приближались.

Но двое мужчин при монастыре жили постоянно.

Падре Сальваторе был нашим духовником — молодой, худощавый, черноволосый, с приятным голосом. Он служил мессы, читал проповеди и принимал исповеди, а жил за монастырской стеной, при внешнем дворе.

А кроме падре был ещё Ксаверий, наш садовник. Он был глухонемым от рождения и потому простоватым, но добродушным. Ксаверий всегда улыбался, послушно кивал и охотно брался за всё, что ему поручали — вернее, показывали.

Силой же Господь его не обделил. Высоченный, широкоплечий, с руками едва ли не толще моей ноги, он оставался при этом совершенно незлобивым. Работал в саду, таскал тяжести, помогал на хозяйственном дворе, а если ему показывали, что сломалось, мог починить и что-нибудь нехитрое. Все относились к нему примерно так же, как к большому доброму псу: полезному, преданному и совершенно безопасному.

Вот с Ксаверием-то и была связана первая из тех историй, о которых отцу лучше было ничего не знать. Случилась она прошлым летом.

Тогда, прячась от полуденной жары, я забралась в сад и устроилась в тени шелковицы, объедая прямо с ветвей спелые ягоды. Чуть погодя в сад вошли Ксаверий и сестра Розина, наша травница — маленькая, жилистая женщина, у которой в волосах уже пробивались первые седые пряди. Меня они не заметили.

Оглянувшись по сторонам, сестра Розина ухватила Ксаверия за руку и почти силой повела в пристройку, где хранились инструменты. Мне стало любопытно. Подождав, пока они войдут внутрь, я тихонько последовала за ними. Пристройка была сложена из камня, но одну из стен наскоро забрали досками, между которыми оставались широкие щели. Я прижалась глазом к одной из них — и увидела то, что мгновенно вогнало меня в краску.

Сестра Розина прислонилась спиной к стене и бесстыдно задрала тяжёлую чёрную рясу до пояса, обнажив худые жилистые бёдра и срамное место между ними, покрытое редкой тёмной порослью. Властным жестом она указала Ксаверию на пол перед собой.

Видно было, что это ему не впервой. Без малейших колебаний он опустился на колени. Большие загорелые руки легли ей на бёдра. Розина притянула его голову ближе, вцепившись пальцами в короткие тёмные волосы. Садовник приник ртом к её срамному месту. Я видела, как язык его уверенно скользит по ней, а Розина запрокинула голову и прикусила губу.

Святой Калоджеро, спаси и сохрани! Я никогда в жизни не видела ничего подобного. Отец позаботился, чтобы до монастыря я и не слышала о таких вещах. Разве что Изольда с сестрой Филоменой иногда шептались о чём-то грязном, когда сестра Констанца, наша воспитательница не слышала. Но я думала, они просто выдумывают.

Тем временем ноги сестры Розины ещё больше разъехались. Она двигала бёдрами навстречу его языку. Глухонемой вылизывал её жадно и послушно, пока она не начала мелко дрожать. Издав тихий стон, Розина оттолкнула его голову и жестом приказала встать.

Ксаверий поднялся. Сестра Розина развязала шнурок его штанов и высвободила мужское естество садовника. Оно показалось мне просто огромным — впрочем, сравнивать было не с чем. Мозолистые пальцы травницы обхватили ствол, прошлись вверх-вниз. Она провела большим пальцем по головке и пристально посмотрела ему в глаза.

Затем она повернулась, оперлась руками о стену и снова задрала рясу. Ксаверий вошёл в неё одним сильным толчком. Маленькое тело монахини подалось вперёд, но она тут же подалась назад, принимая его полностью.

Он начал двигаться — сначала размеренно, потом всё сильнее и глубже. Пристройку наполнили хлюпающие, непристойные влажные звуки. Розина кусала губы и короткими жестами подгоняла глухонемого: быстрее, жёстче. Ксаверий беспрекословно подчинялся. Он вгонял своё естество в травницу, и крепкие мышцы перекатывались у него под рубахой.

По моему телу разлился жар — стыдный и жгучий. Наконец тело садовника напряглось. Он прижался вплотную к монахине, содрогаясь в спазмах. Розина лишь тяжело дышала.

Потом она оттолкнула его, опустила рясу и жестом велела поправить одежду. Ксаверий завязал штаны и вытер рот. Сестра Розина поправила платок, взяла с полки связку трав и вышла, будто ничего не случилось.

Я отпрянула от щели. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Осторожно пробравшись вдоль стены к дальнему крылу монастыря, я достигла наконец спальни, что делила с донной Виолантой. Пресвятая Дева! Слава Господу — Виоланты там не оказалось.

Без сил рухнув на жёсткую постель, я и сама не заметила, как рука скользнула под платье. Прежде я лишь робко касалась своего сокровенного места, теперь же впервые отдалась этому полностью — пока всё тело не пронзило острое, незнакомое удовольствие. Святая Лючия, так вот каково это на самом деле!

На следующий день они выглядели совершенно невинно. Но меня уже было не обмануть. Через три дня я снова застала их. Потом ещё и ещё. Сестра Розина грешила и не собиралась останавливаться. А я собиралась и дальше подсматривать. Больше, конечно, за Ксаверием, чем за ней. Если он делает всё, что прикажут... Только очень страшно было пробовать. Трусиха я.

Всё лето я время от времени подсматривала за ними. А через несколько месяцев, уже осенью, поняла, что сестра Розина не единственная, кто грешит в этих стенах.

Поздним вечером, когда колокол уже отзвонил к вечерне и большинство сестёр разошлись по кельям, я задержалась в библиотеке под предлогом письма отцу. На самом же деле мне хотелось дочитать книгу, которую днём отобрала у меня сестра Констанца, — «Сатирикон» некоего Петрония.

В расположении духа куда более весёлом, чем подобало, я шла через внутренний двор, когда услышала приглушённые голоса из маленькой ризницы при старой часовне. Голос был знакомый — мягкий, певучий, тот самый, которым падре Сальваторе читал проповеди. Второй принадлежал сестре Кьяре.

Я знала её хорошо: она пела в хоре лучше всех сестёр, и её ангельский голос поднимался к сводам так чисто, что даже матушка Матильда иногда улыбалась, услышав его. Что же они делали в ризнице в столь поздний час?

Любопытство вновь оказалось сильнее осторожности. Я тихо подошла к двери, приоткрытой едва на ширину ладони, и заглянула внутрь.

Падре Сальваторе стоял сзади Кьяры, прижимая её к стене. Она упёрлась ладонями в холодный камень, ряса задрана до пояса, тонкие ноги чуть раздвинуты. Он поддерживал её за бёдра и двигался в ней медленно, почти бережно, наклонившись так, что его губы касались её шеи. Кьяра тихо стонала, запрокинув голову. Каштановые волосы выбились из-под платка и лежали на её плечах и спине.

Именно тогда я заметила. Под тонкой тканью нижней рубахи у Кьяры явно округлился живот — твёрдый, выступающий холмик, который невозможно было списать на сытный ужин. Я знала о жизни ещё слишком мало, но откуда берутся дети разумела. Четыре, а может, пять месяцев. Монахиня. И священник.

Я застыла, не в силах отвести взгляд. Сальваторе наклонился ближе, целовал её шею и плечо, шептал что-то низким, ласковым голосом. Его движения стали чуть глубже и чаще, но он по-прежнему держал её осторожно. Кьяра полуприкрыла глаза, губы приоткрыты. Когда он излился, то не сразу отстранился — остался внутри неё, обнимая за талию, пока она тяжело дышала.

Я отпрянула от двери так резко, что едва не задела металлическую скобу. Сердце колотилось, в ушах шумело, а между ног разлился тот же стыдный, горячий жар, что и после сцены с Розиной. Почти бегом пересекла двор, боясь, что меня услышат, и лишь в спальне позволила себе остановиться. Руки тряслись. У сестры Кьяры был живот. Она не просто согрешила — она носила ребёнка. Знала ли об этом матушка Матильда?

В следующие недели я видела их ещё несколько раз. Однажды — в том же саду, куда Розина водила Ксаверия, только уже в сумерках. В другой раз — снова в ризнице. Они всегда были осторожны и почти не разговаривали. Кьяра ходила всё так же прямо, пела в хоре всё так же чисто, только платок теперь носила чуть свободнее, а руки иногда невольно ложились на округлившийся живот.

Я как раз проходила через галерею, когда навстречу мне попалась Филомена с двумя кувшинами вина. Это напомнило мне, почему сегодня в монастыре с самого утра стоял такой переполох.

Зря сестра Бенедетта напускала такую таинственность. Ещё с утра было известно, что сегодня к нам должен заехать сам барон, дон Антонио. Матушка Матильда велела прибрать приёмную и приготовить к приезду гостей вино, хлеб, сыр, орехи и медовые сладости, а Бенедетта уже дважды бегала через двор с какими-то поручениями. В Санта-Катерине подобные приготовления долго тайной не оставались.

Синьора Антонио я впервые увидела пару месяцев назад, незадолго до Всех Святых. Тогда он явился без всякого предупреждения.

В тот день к монастырской маслодавильне пригнали мулов с корзинами маслин. Матушка Матильда вышла встречать работников, а я держалась рядом: отец прежде просил меня замечать, что привозят в монастырь и как распоряжаются урожаем. Я знала достаточно, чтобы понимать — с этими оливками дело было не совсем чисто. Но не настолько, чтобы знать подробности.

Разгрузка была в самом разгаре, когда во двор въехал барон со своими людьми.

Он оказался моложе, чем я ожидала: светловолосый, голубоглазый, со шрамом на правой щеке, почти доходившим до глаза. Осадил коня прямо перед нами, ловко спешился и учтиво поклонился Матильде. Потом столь же учтиво поинтересовался, с каких земель привезли урожай.

Четверо его спутников предпочли остаться верхом и встали так, что перегородили выезд со двора маслодавильни. Из них я знала только молодого дона Джованни; остальных видела впервые и решила, что барон, должно быть, привёз их с собой из Матеры.

Очень скоро стало ясно, что и дон Антонио, и аббатиса прекрасно знают, откуда взялись эти маслины. Их сняли с деревьев на землях барона, причём собирали их его же работники. Один из людей дона Антонио всё-таки спешился, подошёл к корзинам и показал деревянную бирку с насечками, какой помечали урожай с баронских участков. После этого спорить уже было особенно не о чем.

Матильда и синьор Антонио ласково улыбались друг другу. Только разговор от этого приятнее не становился. Барон взял маслину, задумчиво покатал её между пальцами, а потом раздавил и заметил, что для начала матушка Матильда могла бы перестать называть его урожай своим. И что всякую ошибку можно исправить. Если, конечно, исправлять щедро.

После этого они отправились беседовать наедине, а меня услали прочь.

Я поняла только, что барон обнаружил какую-то из отцовских с Матильдой проделок и что ни отцу, ни аббатисе это едва ли понравится. Однако расстался синьор Антонио с матушкой Матильдой на удивление дружелюбно. Ещё немного — и она благословила бы его в дорогу.

А уже через несколько дней люди синьора Антонио снова появились в Санта-Катерине, теперь уже с подарком — красивой статуей Богородицы. Они сами установили её в нашей церкви, в пустующей нише у стены. Падре Сальваторе благословил новый образ, окропил его святой водой; мы прочли молитвы и пропели «Славься». Матильда приняла дар как должное, словно никаких обвинений в краже урожая и не было.

Что было ещё удивительнее, те самые оливки так и остались у нас. Ни синьор Антонио, ни его люди к маслодавильне больше не вернулись, а после их отъезда аббатиса преспокойно приказала закончить разгрузку. И это при том, что я собственными ушами слышала обвинения барона и видела, что матушка Матильда с ними почти не спорила.

Я решительно не понимала, что произошло. Аббатиса признала какую-то ошибку, барон предложил ей исправить её — и исправить щедро. Но щедрость почему-то проявил он сам. Господь ведает, о чём они там договорились.

Про матушку Матильду говорили, что торговаться с ней — одно мучение, даром что Христова невеста. Пока стоишь перед ней и слушаешь, всё кажется разумным, справедливым и выгодным. А потом выйдешь за дверь, пересчитаешь монеты в кошеле и вдруг поймёшь, что сделка и вправду вышла выгодная — только не для тебя, а для неё. Даже отец пару раз на такое жаловался.

Неужели она и барона вокруг пальца обвела? Или всё-таки отдала ему что-нибудь такое, о чём мне знать не полагалось?

Я написала обо всём отцу. Ему виднее. Заодно подумала, что теперь-то он уж наверняка приедет и я наконец его увижу. Слава Богородице, хоть в этом я не ошиблась.

Так и вышло. Отец вскоре появился в Санта-Катерине, но со мной пробыл совсем недолго. О чём-то долго и громко спорил с матушкой Матильдой, а потом уехал уже на ночь глядя — злой, раздражённый, даже толком со мной не попрощавшись.

Значит, барон с Матильдой всё-таки столковались. И отцу это очень не понравилось.

Позже мама рассказала, что вскоре после этого отец встречался и с синьором Антонио. О чём они говорили, он ей так и не сказал. Это было странно: в хозяйственных делах отец обычно от неё не таился. После той встречи, по словам мамы, он был уже не столько сердит, сколько встревожен: ходил по дому, срывался на слуг, отдавал распоряжения, а потом тут же их менял. Ей даже показалось, что он чего-то боялся.

Незадолго до Рождества отец вдруг уехал по делам в Мессину, а меня так и оставили встречать праздник в монастыре.

А ещё через несколько дней на дона Антонио напали.

Новость переполошила всю округу. Говорили, что самого барона ранили несколько раз, молодой синьор Джованни был при смерти, а среди людей барона были и другие раненые и убитые. По дорогам разъезжали вооружённые всадники, кого-то искали, кого-то расспрашивали. Заезжали даже к нам. Несколько дней в Санта-Катерине только об этом и шептались.

И вот теперь барон зачем-то собирался приехать сюда сам.

Если слухи не врали, его раны ещё и затянуться как следует не могли, а он уже ехал к нам. Зачем?

Святой Калоджеро, только бы сегодняшний его приезд не имел никакого отношения к отцу. И уж тем более — ко мне.

Хотя за последние недели я успела понять, что от нашей аббатисы можно ожидать куда большего, чем хитростей с монастырскими доходами и чужими урожаями. Господь свидетель, я и не догадывалась, сколько всего может скрываться за её строгим лицом под чёрным покрывалом — и насколько мало стоят иной раз самые назидательные речи о благочестии.

Совсем ясно мне это стало в тот памятный вечер, недели за две до Рождества. Тогда моё любопытство завело меня туда, куда соваться вовсе не следовало.

Наблюдение за встречами сестры Кьяры и падре Сальваторе всё сильнее захватывало меня. После каждого раза, когда удавалось подсмотреть за их прелюбодеянием, я бежала в нашу спальню и, если Виоланты там не оказывалось, принималась ласкать себя. Я понимала, что поступаю неправильно, что это грех, однако стыд и наслаждение смешивались так тесно, что остановиться уже не получалось. О том, что будет, если прелюбодеи меня заметят, думать не хотелось вовсе. И ведь даже покаяться в содеянном я не могла. Кому исповедоваться? Самому падре Сальваторе?

В очередной вечер, как раз незадолго до отъезда отца в Мессину, я снова прокралась к ризнице, надеясь застать их. Падре Сальваторе действительно был там. Только не с Кьярой, а с самой матушкой Матильдой.

Я замерла у двери, едва дыша.

— Нельзя, — тихо, но твёрдо сказала аббатиса. — Это грех. Ты сам знаешь.

— А с сестрой Кьярой — не грех? — ответил он мягко. — Ты ведь прекрасно знаешь о нас, матушка. И всё же позволяешь. Более того, если прежде я ещё сомневался, то теперь почти уверен, что ты сама нас и свела. Почему?

Матильда молчала. Сальваторе шагнул ближе.

— Ты всегда была ко мне добра. Помогала, прикрывала... Неужели ты думаешь, я не понимаю, что именно твоими стараниями я здесь, а не в какой-нибудь захудалой деревенской церкви? А теперь ещё и женщину мне послала. Я не слепой, матушка. Ты ко мне неравнодушна, хоть я тебя и моложе. И ты хочешь меня. А я хочу тебя. Зачем дальше обманывать себя?

— Ты всё неверно понял! — вспыхнула она. — Как можно быть таким слепым! Дело вовсе не в этом!

— Слепым? — он уже касался её лица. — Что ж, возможно. Но тогда объясни, чего же я не вижу.

В ответ она лишь молча посмотрела на него — странным взглядом, в котором, как мне показалось, смешались ужас и нежность. Ободрённый её молчанием, падре наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно, потом настойчивее. Руки Матильды сначала упирались ему в грудь, но сопротивление постепенно слабело. Однако взгляд её так и остался прежним — прямым и застывшим.

— Кьяра всё рассказала мне, мать-настоятельница, — тихо продолжал он, целуя её шею. Руки его опустились на её грудь. — Когда нас почтил своим визитом орденский визитатор, аббат Гаспаре... помнишь? Конечно, помнишь. Ты подложила под него сестру Кьяру. Полагаю, почтенный аббат нашёл что-то в твоих делах, раз ты решила оказать ему такую услугу. А потом архиепископ прислал с проверкой своего генерального викария, монсеньора Раймондо, — и ты снова послала к нему Кьяру. Удобно, не правда ли? Семья о ней почти забыла. Что бы ни случилось — никто не спросит. И вот тогда она понесла. Так что не тебе, матушка, говорить мне о добродетели.

Матильда дёрнулась.

— Это было необходимо... для блага аббатства. Ты не понимаешь...

Матильда хотела что-то возразить, но он уже поднимал её рясу. На мгновение она замерла. Он усадил её на сундук со сложенными облачениями, раздвинул колени и вошёл одним движением. Аббатиса всхлипнула. Через несколько мгновений она вдруг обхватила его ногами, притягивая ближе.

Он входил в неё медленно, но глубоко, каждый раз почти до конца. Матильда сдерживала стоны, но тихие, сдавленные звуки всё равно вырывались. Сальваторе целовал её в шею, в плечо, шептал что-то неразборчивое. Ткань рясы шуршала, сундук тихо скрипел. Когда он ускорился, она вцепилась в его сутану и задрожала. Он излился внутри неё и несколько мгновений оставался так, тяжело дыша.

Потом она оттолкнула его, поспешно опустила рясу и выпрямилась.

— Сегодня был первый и последний раз. И никто не должен знать, — сказала она хрипло. — Никто.

Я отпрянула от двери и, убедившись, что меня не слышно, почти бегом бросилась по тёмному коридору. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём монастыре. Я и представить не могла, что строгая аббатиса окажется столь податливой. И что история сестры Кьяры куда грязнее, чем я могла предположить.

До спальни я добралась уже почти не помня дороги. Едва закрыв за собой дверь, опустилась на постель. Между ног было горячо и влажно, бёдра сами собой сжимались. Не в силах больше терпеть, я задрала юбки и принялась ласкать себя, представляя, что это я сижу на том сундуке, а Сальваторе входит в меня. Я воображала, как его плоть заполняет меня, как губы касаются моих. Напряжение внизу живота нарастало, дыхание сбилось, всё тело задрожало.

Дверь тихо скрипнула.

Я замерла с задранным подолом, рука всё ещё между ног. На пороге стояла донна Виоланта. Несколько мгновений она смотрела на меня, потом вошла и закрыла дверь.

Я вспыхнула и поспешно опустила платье.

— Триче, не надо стыдиться, — спокойно сказала она. — Я тоже так делаю. Все мы так делаем. Кроме разве что Лауры. А сестра Бенедетта... она даже научила меня кое-чему ещё.

Я молчала, не зная, куда деть глаза. Виоланта села рядом, наклонилась и осторожно поцеловала меня. Потом ещё раз — уже глубже. Я несмело ответила. Странно было целоваться с соседкой по дортуару. Её тонкие изящные пальцы развязали шнуровку платья, скользнули под сорочку и легли на грудь. Она осторожно сжала сосок, потом чуть покрутила его между пальцами. Я тихо вскрикнула.

— Вот так, — прошептала она. — Сестра Бенедетта говорит, что так ещё приятнее. И я с ней согласна.

Её рука скользнула ниже, под платье, нашла моё стыдное место — влажное, горячее — и принялась мягко, но уверенно его ласкать. Я задрожала. Это было неправильно, но после всего, что я видела, уже почти не имело значения. Увидев, что я подаюсь навстречу её пальцам, Виоланта приподняла платье выше, раздвинула мне колени и склонилась между ними. Тёплый язык коснулся меня — сначала легко, потом смелее. Другая рука продолжала ласкать грудь. Я вцепилась в простыню, запрокинула голову. Наслаждение нарастало, пока наконец не пронзило всё тело. Я задрожала и тихо застонала.

Виоланта выпрямилась, вытерла губы и легла рядом. Я лежала, тяжело дыша, и не знала, что и думать. Мне понравилось. Очень. Но смущение жгло сильнее любого стыда, что я испытывала прежде.

Я всё ещё думала об этом, когда подошла к парлаторио. За последние недели я успела понять, что от аббатисы можно ожидать куда большего, чем я предполагала.

По пути я нагнала Лауру. Она обернулась ко мне:

— Ты знаешь, зачем нас позвали?

— Барон приезжает. Все только об этом и говорят. Ты что, не слышала? — сообщила я ей этот всем известный секрет.

Матушка Матильда уже ждала нас; рядом стояла сестра Констанца. Вскоре подошла донна Виоланте, а последней появилась Изольда. С нею была сестра Бенедетта — похоже, она как раз закончила собирать нас по всей обители.

Аббатиса дождалась, пока мы перестанем шептаться, и оглядела нас тем быстрым, цепким взглядом, каким обычно проверяла, всё ли сделано как следует: у кого съехал платок, кто мнёт рукав, кто опять явился последней.

— Сегодня нашей обители оказана большая честь, — торжественно объявила она. — Нас пожелал посетить синьор барон. И прибудет он не один.

По голосу Матильды можно было подумать, будто речь идёт едва ли не об архиепископе. Я уже решила было, что сестра Бенедетта всё-таки не зря напускала таинственность, когда со стороны ворот донёсся стук копыт.

Во двор въехал целый конный отряд.

Впереди держался дон Антонио; рядом с ним ехали баронесса Изабелла и синьорина Лючия, а следом — человек восемь или девять вооружённых всадников. Двое были закованы в железо с ног до головы, только забрала на шлемах держали поднятыми; прочие были защищены попроще, но тоже добротно.

Оружия хватало у всех: копья, мечи, арбалеты, даже четыре аркебузы. Было ясно — после недавнего покушения синьор Антонио больше не ездил без серьёзной охраны.

Одного из двух латников я узнала. Он приезжал с бароном ещё осенью. Кажется, его звали Гильермо. Второго я прежде не видела.

Сам синьор в седле держался прямо, но как-то слишком неподвижно. А когда пришло время спешиваться, я поняла, что слухи о его ранах не преувеличивали.

Один из людей сразу оказался рядом. Дон Антонио осторожно перекинул ногу через круп коня и, опираясь на оставшуюся в стремени, медленно спустился на землю. Его придержали за локоть. Барон на мгновение замер, явно щадя раненую ногу, и только потом выпрямился. По лицу его скользнула короткая гримаса боли.

Матушка Матильда шагнула ему навстречу.

— Слава Господу, синьор Антонио, вы уже на ногах.

— По Его милости, матушка.

Он учтиво поклонился ей.

— А молодой синьор Джованни? — спросила Матильда. — Мы молились о нём.

— Уже ходит понемногу. Но пока я запретил ему даже думать о седле.

— Значит, Пресвятая Дева услышала наши молитвы.

— Воистину. И да воздастся Ей за милость.

Дон Антонио оглянулся на ворота.

— Один мой спутник немного отстал. Скоро должен нагнать. Никколо остался с ним.

Будто только и ждали этих слов, во двор въехали ещё двое.

Одного я узнала — он служил ещё старому барону. Второго видела впервые.

Он был молод, наверное, ненамного старше меня. Высокий, тёмноволосый, голубоглазый, хорошо сложенный, одетый дорого и со вкусом, но без той нарочитой роскоши, которой так любил щеголять дон Коррадо. Он ловко спешился, отдал повод одному из слуг и, легко улыбнувшись, направился к нам.

Мне он почему-то понравился сразу.

Дон Антонио дождался, пока молодой человек подойдёт ближе.

— Позвольте представить: дон Джулио ди Монтефуско. Мы с ним дальняя родня по линии моего отца.

Джулио изящно поклонился Матильде, затем баронессе, Лючии и нам.

— Ди Монтефуско — младшая ветвь древнего и благородного дома графов ди Конверсано, — продолжил барон. — Отец Джулио, дон Раймондо, — достойнейший человек, истинный дворянин и добрый католик. Он принял крест и несколько лет воевал в Утремере. Был даже в том несчастливом походе на Багдад — вместе с моим отцом, синьором Роберто.

— После такого перечисления заслуг предков мне остаётся лишь надеяться, что я не слишком их посрамлю, — заметил Джулио.

Голос у него оказался приятный, довольно низкий и мягкий. Говорил он неторопливо, с лёгкой насмешкой, словно вся эта родословная забавляла его.

Теперь настал черёд матушки Матильды представить нас и пригласить гостей внутрь. Но она молчала.

Я посмотрела на неё с недоумением. Аббатиса не сводила глаз с синьора Джулио. Сперва смотрела чуть ниже лица — на его руку, на то, как он держал её, слегка отведя мизинец в сторону. Потом медленно перевела взгляд на глаза.

На лице у неё не было ни удивления, ни обычного любопытства. Что-то другое. Будто она ждала, что он сейчас скажет определённое слово или улыбнётся иначе, — и этого не произошло.

— Матушка? — негромко напомнил дон Антонио.

Матильда вздрогнула.

— Да. Разумеется. Джулио... — начала она и осеклась. Потом уже другим, более собранным голосом добавила: — Дон Джулио. Прошу прощения.

Она быстро назвала нас одну за другой и тут же пригласила гостей пройти внутрь.

Когда Джулио поблагодарил её, Матильда только кивнула, не поднимая глаз. Пальцы её всё ещё теребили край рукава.

В парлаторио уже всё было приготовлено. На столе стояли кувшины с вином и водой, хлеб, сыр, орехи и блюда с медовыми сладостями.

Синьор Джулио освоился среди нас удивительно быстро. Держался он так непринуждённо, будто был знаком со всеми уже давно. С Виолантой заговорил о её родне, Лауру рассмешил до слёз какой-то пустячной шуткой, сделал комплимент платью Изольды. Мне тоже улыбнулся — и я вдруг поймала себя на том, что уже жду, когда он снова посмотрит в мою сторону.

Матушка Матильда между тем продолжала вести себя странно. Она то и дело поглядывала на Джулио и сама вступала с ним в разговор, будто забыв, что беседовать с молодым гостем полагалось скорее нам, чем ей.

— Вы впервые на Сицилии, дон Джулио?

— Нет, матушка. Прежде мне доводилось бывать в Палермо, но совсем недолго.

Он отвечал ей почтительно, всё с той же лёгкой улыбкой, но вскоре вновь обращался к кому-нибудь из нас.

За вином дон Антонио между делом рассказал, что дому Монтефуско последние годы обошлись недёшево. Восточные войны стоили немалых денег, потом пришлось выкупать людей, попавших в руки корсаров, прибавились и другие семейные обязательства.

— Слава Богу, имя от этого не становится менее древним, — заметил Джулио. — А вот кошель, увы, становится легче.

Все засмеялись.

— Потому мой родственник и решил поискать счастья на Сицилии, — добавил дон Антонио. — Удачный брак иногда поправляет дела лучше удачного похода.

Джулио улыбнулся.

— При условии, что девушка из достойной семьи, хорошо воспитана и сама не сочтёт меня слишком уж бедным приобретением.

Он сказал это шутливо, но смысл был ясен даже мне.

Знатное имя у него имелось. Не хватало только солидного приданого.

И, судя по тому, как смотрели на него Виоланта и Изольда, далеко не одной мне дон Джулио пришёлся по душе. Даже Лаура слушала его с необыкновенным вниманием.

Матушка Матильда вскоре опять нашла предлог заговорить с ним. Джулио почтительно ответил — и тут же продолжил прежний разговор с нами.

Аббатиса замолчала.

И тут меня осенила одна неприятная мысль.

Уж не понравился ли он ей самой?

После всего, что я успела узнать о матушке Матильде, удивляться особенно не приходилось. Но всё же — падре Сальваторе ей, выходит, мало? Теперь ещё и дон Джулио?

Нет уж. Ему, между прочим, ищут молодую и богатую невесту, а не старую аббатису.

Я исподтишка покосилась на неё. Нет, смотрела она на него определённо слишком часто.

Это начинало меня раздражать.

Разговор продолжался ещё некоторое время. Джулио успевал уделить внимание каждой из нас: шутил с Лаурой, расспрашивал Виоланту, говорил что-то приятное Изольде и то и дело возвращался ко мне.

Когда он передавал мне блюдо со сладостями, его пальцы на мгновение коснулись моих. Не дольше, чем у остальных. Но от этого касания у меня вдруг перехватило дыхание — коротко, резко, будто я споткнулась.

Он уже смотрел на Лауру и что-то ей говорил. Я так и не поняла, заметил ли он.

Очень скоро мне стало казаться, что с остальными он всё-таки чересчур любезен.

Наконец Лючия поднялась со своего места.

— Матушка, если позволите, я ненадолго украду девушек. Пройдёмся по саду и поболтаем о своём.

Матильда рассеянно кивнула, и мы одна за другой поднялись из-за стола.

В саду Лючия сразу повела разговор о синьоре Джулио.

— Ну как он вам? — спросила она с улыбкой. — По-моему, ужасно хорош. Красивый, воспитанный, говорит приятно... Я бы, пожалуй, и сама влюбилась, если бы мне не велели даже не думать о нём в таком смысле.

Девушки засмеялись. Я тоже, хотя отчего-то сразу захотелось спросить, кто именно ей это запретил и зачем вообще понадобилось запрещать.

Лючия между тем продолжала расхваливать Джулио — какой он обходительный, как хорошо держится, сколько всего видел. Я слушала и всё больше ловила себя на том, что мне не особенно нравится даже сама мысль о том, что синьор Джулио мог понравиться ещё и ей.

Пока она говорила, я вдруг почувствовала странное волнение. Между ног стало тепло, как тогда, когда я подсматривала за падре Сальваторе. Краем глаза заметила, что Виоланта то и дело одёргивает платье, а Лаура покраснела и отводит взгляд. Только Изольда казалась спокойной, но и она дышала чуть чаще обычного. Значит, не одной мне синьор Джулио пришёлся по душе.

Лючия замедлила шаг.

— Знаете, — сказала она задумчиво, — мужчинам, особенно таким, как синьор Джулио, часто нравятся не скромные, а страстные девушки. И совсем не обязательно отдавать свою девичью честь, чтобы доставить им удовольствие. Есть и другие способы. Я их знаю.

Она чуть склонила голову набок, словно прислушиваясь к нашей реакции, и улыбнулась.

Мы переглянулись. Лаура смутилась, Виоланта приподняла бровь. Я же была поражена. В отличие от них, я знала донну Лючию с детства — она всегда была скромной и богобоязненной. Где это она успела?

— Если вы хотите, чтобы вас полюбил видный синьор, такой как дон Джулио, например, — продолжала Лючия, — то вам тоже стоит кое-что уметь. Иначе он уедет, и вы останетесь ни с чем.

Она посмотрела на нас внимательнее.

— А вы вообще мужской орган видели? Или держали в руках?

Лаура опустила глаза, Виоланта пожала плечами. Я промолчала, чувствуя, как горят щёки.

— Я видела, — вдруг тихо сказала Изольда. — И держала.

Она покраснела до самых корней волос. От тебя-то я такого и ожидала, — мелькнуло у меня. — Кто бы сомневался.

Лючия улыбнулась.

— Вот и славно.

Тут она заметила Ксаверия. Он стоял у грядки, высокий, загорелый, с густыми тёмными волосами, и поправлял что-то в земле широкими руками.

— А это кто? — спросила она.

— Садовник, — ответила донна Виоланта. — Глухонемой.

Лючия оживилась.

— Прекрасно. Такой нам и нужен. Он никому не скажет. Я вам на нём кое-что покажу.

— Ты-то откуда всё это знаешь? — не удержалась я. — С кем успела?

Она только улыбнулась и ничего не ответила. Жестом подозвала Ксаверия. Он подошёл послушно, как всегда. Донна Лючия взяла его за руку и повела к пристройке. Я почувствовала, как снова краснею, а между ног стало ещё жарче: ведь именно здесь Ксаверий грешил с сестрой Розиной. Оглянулась на остальных. Виоланта смотрела в сторону, Изольда — себе под ноги. Уши у обеих были красные. Лишь Лаура смотрела прямо. Мне показалось, что тайну сестры Розины раскрыла не я одна.

Внутри царил полумрак, пахло деревом и землёй. Донна Лючия жестом велела Ксаверию встать у стены, развязала шнурок на его штанах и спустила их. Орган у него уже начал наливаться — толстый, с тёмной головкой. Без всякого смущения она обхватила его ладонью, несколько раз медленно провела вверх-вниз, и он полностью затвердел, став ещё крупнее. Потом отступила чуть в сторону.

— Смотрите, — спокойно сказала она, будто показывала нам новое платье. — Подойдите ближе, не толпитесь в дверях.

Мы несмело подошли. Лаура закусила губу, Виоланта смотрела не отрываясь, чуть приоткрыв рот. Лючия не переставала нас удивлять. Убедившись, что мы не сбежали, она опустилась на колени перед простолюдином и взяла его член в рот, начав двигать головой. Мы замерли. Я и подумать не могла, что моя старая подруга способна на такое грязное, бесстыдное дело. Но между ног становилось всё горячее, и я не могла отвести от неё взгляд. Она работала языком, иногда выпускала, облизывала головку и снова брала глубже, рука её скользила по стволу. Ксаверий стоял неподвижно, только дыхание у него участилось, а бёдра едва заметно напрягались.

Лючия выпустила его и вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Вот так, — сказала она спокойно. — И невинность сохранишь, и дитя не нагуляешь. И мужчины от вас в восторге будут. Теперь ваша очередь.

Как? Она действительно ждёт, что и мы тоже так сделаем? Что я возьму это в рот?

Но тут вперёд шагнула Изольда. Опустилась довольно ловко на колени, взяла его в руку и обхватила губами. Двигалась уверенно, не торопясь, язык её скользил по стволу. Я смотрела и думала, что она уже делала это раньше. Когда она отстранилась, на губах у неё блестела слюна, а взгляд был спокойный.

А за Изольдой последовала и Виоланта. И, к моему удивлению, действовала она хоть и не так уверенно, как Изольда и тем более Лючия, но и не совсем неумело. Язык её обводил головку, пальцы сжимали ствол у основания. Ксаверий чуть подался бёдрами вперёд. Виоланта на мгновение замерла, потом продолжила.

Ах так? Эти две путы думают забрать у меня дона Джулио? Не на такую напали.

Между ног пульсировало всё сильнее. Решившись не уступать развратным девицам, я тоже опустилась на колени. Впервые я держала в руках мужской член. Он был горячий и твёрдый, с гладкой кожей. Я несмело взяла его в рот и попыталась повторить увиденные движения. Получалось неловко, зубы задевали, но Лючия тихо подсказала: глубже, языком снизу, рукой помогай. Я послушалась. Во рту было полно, вкус солоноватый, чуть горький. Когда я отстранилась, сердце колотилось, а между ног горело.

Лаура, будучи последней, видимо, не нашла в себе решимости отказаться. Она дрожала, брала только головку и почти сразу выпускала, краснея всё сильнее. Лючия не торопила её, только положила руку ей на затылок и мягко направляла.

Наконец Лючия вновь опустилась на колени. На сей раз она двигалась быстрее: рука и рот работали слаженно. Порой она выпускала член и медленно облизывала его по всей длине. Ксаверий напрягся, дыхание его сделалось тяжёлым. Лючия чуть отстранилась. Густые вязкие струи ударили ей прямо в лицо. Она не отвернулась — напротив, ловила их открытым ртом, высунув язык. Когда орган садовника опал, лицо девушки было залито семенем: белая жидкость стекала по щеке, подбородку и губам. Лючия провела пальцем, собрала её и медленно облизала, глядя, как мне показалось, прямо в глаза.

Поднявшись, она шагнула к нам. Я даже не сразу поняла, что она намерена делать — теперь от моей подруги можно было ожидать чего угодно. Когда она успела стать столь бесстыжей и развратной? Ещё прошлой весной, когда я видела её в последний раз, она была совсем иной. И тут Лючия поцеловала Изольду прямо в губы. Два сапога — пара: та ответила почти сразу. Потом обернулась к Виоланте, и та тоже не стала противиться. За Виолантой настала моя очередь. Как ни было мне мерзко и страшно, но если они так могут, то и я смогу. Закрыв на всякий случай глаза, я отозвалась на поцелуй. Её язык настойчиво проскользнул сквозь мои неплотно сжатые губы. Я почувствовала вкус мужского семени — тёплый, немного странный, чуть горьковатый. Не столь ужасный, как я опасалась. Закончив поцелуй, Лючия пристально посмотрела на меня, словно проверяя, проглотила ли я. Лаура попыталась было отвернуться, но Лючия всё равно коснулась её губ, и та не отстранилась до конца.

Ксаверий тем временем уже завязывал штаны. Лючия поправила платье, вытерла лицо платком и улыбнулась.

— Ну вот, — сказала она. — Видите, это было не так уж и страшно. Теперь знаете, как и себя соблюсти, и мужчине приятное сделать.

Мы вышли из пристройки и направились обратно. Я шла молча, всё ещё чувствуя вкус во рту. Между ног было горячо и влажно, бёдра сами собой сжимались. Лючия болтала о чём-то лёгком, будто ничего не случилось. Лаура глядела себе под ноги, а Виоланта с Изольдой с готовностью поддерживали её весёлую болтовню.

Как она смогла так быстро измениться? И платье на ней, да и на её матери, баронессе Изабелле, было куда более открытым, чем раньше. Неужели и я стану такой? Что скажут отец и мать? Наверное, ничего — если не узнают. А что знают про Лючию донна Изабелла и синьор Антонио? И не он ли причина таких перемен? Я уже поняла, что новый барон очень непрост. Но ладно, о нём пока думать рано. Он скоро уедет, а меня — точнее, нас, хотя нет, я уверена, что именно меня — ждёт дон Джулио. От всего, что только что произошло, жар между ног только усилился. Скорее бы добраться до спальни и уединиться, представляя себе его. Не знаю, как насчёт остального, но насчёт Джулио Лючия была совершенно права: он был ужасно хорош.

Когда мы вернулись в парлаторио, гости всё ещё сидели за столом.

Я почти сразу заметила, что матушка Матильда сегодня пьёт больше обычного. Когда мы вошли, сестра Бенедетта снова подливала ей вина, хотя прежде при нас аббатиса обычно едва пригубляла кубок.

Стоило нам войти, как аббатиса опять обратилась к Джулио:

— Надеюсь, синьор Джулио, пребывание возле нашей обители не покажется вам слишком скучным?

Он посмотрел на неё с лёгкой улыбкой.

— После сегодняшнего знакомства, матушка, я скорее опасаюсь обратного.

Сказано это было почтительно, но мне почудилась в его голосе уже знакомая насмешка. Похоже, не одной мне пришло в голову, что аббатиса уделяет ему несколько больше внимания, чем следует.

Джулио поднялся.

— Я остановился неподалёку, на постоялом дворе «У Святого Христофора». Если матушка позволит и синьорины не станут возражать, надеюсь ещё наведаться сюда. Может быть, даже удостоюсь чести прогуляться с ними по саду.

— Разумеется, — ответила Матильда после короткой паузы. — Будем вам рады.

Но смотрела она на него всё с тем же странным выражением — словно услышала совсем не то, что ожидала.

Я заметила, что дон Антонио тоже взглянул сначала на неё, потом на Джулио. На лице барона мелькнуло недоумение, но лишь на мгновение.

Вскоре гости стали прощаться. Дон Антонио снова осторожно сел в седло, Изабелла и Лючия последовали за ним, вокруг собралась вооружённая охрана. Джулио поклонился нам напоследок — и мне показалось, что на этот раз его взгляд задержался на мне чуть дольше, чем на остальных.

Хотелось верить, что не показалось.

Я смотрела им вслед и думала, сколько всего, оказывается, может скрываться за самой обычной наружностью.

Синьор Антонио выглядел молодым и учтивым дворянином — а отец после разговора с ним уехал в Мессину едва ли не в страхе. Лючию я всегда считала весёлой, но скромной девушкой, с которой можно без конца болтать о платьях и женихах. Насчёт весёлой я не ошиблась. А вот насчёт скромной — ещё как.

Матушка Матильда наставляла нас в благочестии и смирении, а я за последние недели узнала про неё такое, чего лучше бы не знать вовсе. Падре Сальваторе тоже оказался совсем не тем, кем я его прежде считала. Да что там — я уже успела убедиться, что и Виоланта с Изольдой делятся со мной далеко не всем. И это ещё если не вспоминать про сестру Кьяру.

Наверное, я знала об окружающих куда меньше, чем привыкла думать.

А потом поймала себя на другой мысли — куда более неприятной.

Я ведь тоже уже не такая.

Ещё утром я сидела у окна и распарывала шов, и всё было как всегда. А сейчас во рту всё ещё стоял чужой вкус, между ног было горячо и влажно, и я прекрасно понимала, что, если Виоланты не окажется в спальне, я снова задеру платье и буду ласкать себя, думая о доне Джулио. И что остановиться уже не смогу. И что мне это понравилось.

Святой Калоджеро, когда это успело со мной случиться.

Хотелось верить, что дело только в сегодняшнем дне и в синьоре Джулио. Что завтра всё опять станет прежним. Но я уже знала, что не станет.

Скорее бы он приехал снова.