Каменная крошка сыпется за шиворот, царапает спину сквозь ткань куртки. Я моргаю — и мир возвращается рывками: сначала искры из глаз, потом звон в ушах, который медленно вытесняется чужим голосом. Алёна. Она кричит что-то на языке света — слова, которые горят на губах, даже когда я не слышу их до конца. Белизна вспыхивает слева, на миг заливая зал, и в этом слепящем мареве я вижу силуэт — высокий, неестественно тонкий, с косой, разрезающей воздух там, где только что стояла Настя.

«Настя, в сторону!» — хриплю я, и собственный голос звучит чужим, разбитым. Она ныряет вправо, кубарем катится по каменному полу, и плащ её полощется, как крыло. Вовремя. Коса вгрызается в базальт с визгом, от которого сводит зубы, — и я чувствую, как вибрация проходит сквозь пол, через мои ладони, через стиснутые челюсти. Кровь всё ещё течёт по подбородку, капает на грудь, впитывается в ткань чёрной куртки. Я сплёвываю — на камне расплывается тёмное пятно, и система выводит перед глазами:

Здоровье: 73%. Состояние: лёгкое кровотечение. Эффект: -2% к регенерации.

«Коля!» — голос Ви вырывает меня из замешательства. Танк уже занял позицию между боссом и Алёной, щит поднят, ноги широко расставлены — он готовится принять удар. Но я вижу, как дрожат её руки. Уровень 45 против пятёрки игроков 19-20 — это не драка, это бойня. И лицо Ви, обычно спокойного, сейчас напряжено до складок у глаз.

Пожиратель Душ поворачивается. Капюшон пуст — внутри только тьма, густая, как чернила, и два тусклых красных огонька. Они останавливаются на мне. Кость его пальцев сжимает древко косы, и воздух вокруг лезвия начинает дрожать, нагреваясь — я чувствую запах озона и палёной плоти.

«Малыш-ассасин, — голос идёт не из пустоты капюшона, а откуда-то из стен, из камня, из самого зала. — Твоя маска пахнет интересно. Смертью и мольбой. Я хочу её снять».

Маска внутри меня — я чувствую её как холодную усмешку на губах, как движение в глубине черепа. Она не отвечает. Она ждёт. Я сжимаю клинок — Танцующий со Смертью — и чувствую, как рукоять нагревается в ладони, отзываясь на мою злость. Второй меч, Плачущее лезвие, всё ещё в ножнах на спине. Я достаю его — два клинка, два веса, два обещания. В груди саднит, рёбра ноют от удара о стену, но я встаю. Ноги держат.

«Тогда подойди и возьми», — говорю я, и в голосе прорезается хрип. Я не чувствую страха. Только холодную ярость, смешанную с чем-то липким, что шевелится под маской.

Босс скалится — челюсть раздвигается слишком широко, обнажая ряды игл вместо зубов. Коса взлетает, и в этот раз я готов. Я вижу траекторию за мгновение до удара — предчувствие, обострённое Теневой поступью. Моё тело срывается с места само, ноги несут влево и вверх, по стене, отталкиваясь от выступа, переворачиваясь в воздухе. Коса проносится подо мной — я чувствую ветер от лезвия на животе, разрезает куртку, но не кожу. Кожаная полоска падает на пол.

«Ви! Прими агро! — кричит Кейтлин где-то справа. — Я зайду с фланга!»

Танк бьёт щитом о землю — глухой звук расходится кругами, и Пожиратель поворачивается к ней, вынужденный принять провокацию. Алёна поднимает руки — свет струится по её пальцам, обвивает запястья и взлетает в воздух, оседая на нас тёплым, золотистым дождём. Я чувствую, как края раны затягиваются, как дыхание выравнивается.

Здоровье: 89%. Кровотечение остановлено.

Настя бьёт первой — сгусток синего пламени влетает в грудь босса, взрывается льдистыми осколками. Он даже не вздрагивает. Чешуя на его груди покрывается инеем, но мгновенно тает, и красные огоньки в пустоте капюшона становятся ярче. «Жалко», — шипит он, и коса вспарывает воздух горизонтально — прямо по тому месту, где только что стояла Настя. Она успевает откатиться, но лезвие задевает плечо — из пореза брызжет кровь, Настя вскрикивает, и я вижу, как её лицо бледнеет.

Алёна бросает исцеление, не раздумывая — свет обволакивает плечо Насти, останавливая кровь. «Осторожнее, маленькая», — голос матери дрожит, но рука не дрожит. Я перехожу в теневой шаг — тело растворяется серой дымкой, и я исчезаю из поля зрения босса. Пять секунд невидимости. Пять секунд, чтобы найти угол. Я скольжу по стене, бесшумно, как вода по стеклу. Пожиратель крутит головой — он потерял меня, и это бесит его. Он взмахивает косой, и фиолетовая волна разлетается во все стороны — я вжимаюсь в пол, волна проходит над головой, срывая с потолка сталактиты, которые падают с грохотом.

Настя вскрикивает громче — один из обломков задевает Кейтлин, её подбрасывает в воздух, и она падает, кувыркаясь, лук вылетает из рук. Время замедляется. Я вижу, как Ви бросается вперёд, закрывая её собой — щит принимает второй удар косы, но с таким звуком, будто раскололся колокол. Танк отлетает к стене, щит треснул, из угла рта течёт кровь.

«Ви!» — Алёна взмахивает рукой, и свет обвивает её, но она уже поднимается, сплёвывая красное. «Держись, — рычит она. — Я в порядке».

Я появляюсь за спиной Пожирателя — пять секунд истекли. Два клинка вонзаются в основание шеи, туда, где позвонки выпирают из-под чешуи. Танцующий со Смертью входит легко — я слышу хруст, чувствую, как лезвие перетирает кости. Плачущее лезвие входит следом — и из раны бьёт чёрная жижа, она обжигает мне руку, оставляя ожоги на коже.

Урон критический: 340 ед. (включая множитель скрытности). Жатва: +5% HP.

Босс ревёт — звук низкий, вибрирующий, от него стены начинают дрожать. Он разворачивается — резко, быстрее, чем я ожидал — и коса рубит воздух по дуге. Я ставлю блок — два клинка скрещённых, встречают лезвие. Брызгают искры, руки немеют от удара, меня отбрасывает на десяток шагов, едва не падаю. Ноги скользят по камню, но я удерживаю равновесие, чувствуя, как ноют запястья. Маска внутри меня дышит — я слышу её шёпот: «Слабо. Он сильнее. Используй Жертвоприношение. Возьми его — возьми его кровь — дай мне её...»

Я сжимаю зубы. Не время.

Настя вскидывает руки — её глаза горят ярким красным цветом, и вокруг неё закручивается спираль. Огненная буря вырывается из её ладоней — огненные протуберанцы, как копья, впиваются в босса, но он только хохочет, лишь легкий дымок идёт от него. «Магия? — голос полон презрения. — Детские игрушки». Он взмахивает рукой — фиолетовые нити вылетают из перчатки, обвивают Настю за талию, рвут на себя. Она вскрикивает, падает, её волочат по каменному полу — я бегу, но расстояние слишком велико.

«Настя!» — крик Алёны смешивается с моим. Свет ударяет в нити — они плавятся, отпускают, и Настя замирает в полуметре от босса, тяжело дыша. Я прыгаю — в падении переворачиваюсь, вгоняю клинки ему в плечо, наваливаясь всем весом. Танцующий со Смертью входит глубоко, до гарды, и я чувствую, как холодная плоть затягивается вокруг лезвия — держит. Дёргаю — бесполезно. Клинок застрял.

Пожиратель поворачивает голову — теперь красные огоньки прямо перед моим лицом. Из пустоты капюшона веет могильным холодом. «Попался, малыш». Костяная рука хватает меня за горло — пальцы холодные, как сталь, сжимаются, перекрывая воздух. Я хриплю, бью Плачущим лезвием по запястью — раз, второй. Чешуя трескается, но рука не отпускает. В глазах темнеет. Маска внутри меня орёт — не словами, а голодом, чистым, невыносимым голодом, и я понимаю: если я сейчас не убью — она убьёт меня.

Активация способности: Жертвоприношение. Стоимость: 20% текущего HP. Наносимый урон: 200%. Цель: Пожиратель Душ.

Я отпускаю Плачущее лезвие — оно падает к ногам. Обеими руками хватаюсь за рукоять Танцующего со Смертью, что торчит из его плеча. В глазах чернеет по краям — я вижу, как полоска здоровья падает до 68%. Настя кричит, и я слышу шёпот Алёны — молитву, слово света, касающееся моего затылка. Но я уже не слышу — я только чувствую, как маска впивается мне в лицо, и мир становится красным.

«УМРИ», — рычу я, и в голосе нет ничего человеческого.

Тело проваливается в пустоту — я чувствую, как 20% HP испаряются, превращаясь в энергию, вливающуюся в клинок. Танцующий со Смертью вспыхивает — сначала белым, потом алым, и я проворачиваю его в ране, режу, крушу, не видя ничего, кроме чёрной крови, заливающей мои руки. Удар — ещё один — клинок входит по самую рукоять, проходит насквозь, выходит из груди босса. Тёмная жижа заливает пол, шипя, разъедая камень.

Пожиратель застывает. Красные огоньки в капюшоне гаснут — один за другим. Костяная рука разжимается, отпуская моё горло. Я падаю на колени, хватая воздух ртом, кашляя, чувствуя, как лёгкие обжигает. Клинок всё ещё торчит у него в груди — я выдёргиваю его, и тело босса начинает осыпаться пеплом, серой пылью, которая оседает на моих плечах, на лице, на потрескавшемся полу.

Победа! Пожиратель Душ (ур. 45) повержен.

Опыт: 85 000 ед. (все участники). Текущий опыт: 112 450 / 75 000.

Уровень повышен! Текущий уровень: 23.

Множитель группы: +25% к опыту. Бонус за убийство уникального босса: +1 к параметру «Удача».

Я смотрю на свои руки — они дрожат. Чёрная кровь Пожирателя обжигает кожу, оставляя красные полосы, но боль уходит, уходит вместе с адреналином. Алёна подбегает ко мне, падает на колени рядом, обхватывает моё лицо ладонями, и я вижу, как её глаза блестят на свету — слёзы? Она не плачет. Она смотрит на меня так, будто я воскрес из мёртвых.

«Коля... — голос срывается. — Ты... ты придурок. Ты мог умереть».

Я улыбаюсь — криво, через разбитую губу. «Но не умер же».

Настя подходит, хромая, прижимая ладонь к перевязанному плечу. Она смотрит на пепел, на меня, на клинок в моей руке, и я вижу, как в её глазах загорается что-то новое — не страх, не боль. Что-то тёмное и благодарное. «Ты убил его... этой штукой?» — она кивает на мою маску. Я молчу. Маска внутри всё ещё дышит, насытившись, удовлетворённая на миг. Я чувствую её как вторую кожу, как часть себя, которую уже не отрезать.

Ви и Кейтлин подходят последними. Танк тяжело опирается на щит — трещина в нём глубокая, почти до центра. Кейтлин перевязывает лук, порезавшись о сталактит, но улыбается. «Молодой, ты добил его в одиночку, — говорит она, и в голосе слышится уважение. — Уровень?»

«23. Поднял до 23-го».

Ви хмыкает. «Быстро. У меня 22-й». Она качает головой. «Мы без тебя не вытянули бы». Я поднимаю глаза на алтарь — огромный, чёрный, каменный, покрытый рунами, которые теперь тускло мерцают тусклым алым светом. На алтаре — пустота. Только пепел, оставшийся от босса, и в центре — кольцо. Тяжёлое, серебряное, с алым камнем, в оправе из кости. Я встаю, подхожу, протягиваю руку. Пальцы смыкаются на металле — тёплый, почти горячий. Система выводит текст:

Кольцо Пожирателя Душ. Редкость: Легендарное. Эффект: +15 к силе тени. Пассивная способность: «Голод» — при убийстве врага восстанавливает 5% HP и 2% маны. Активная способность: «Объятия тьмы» — призывает тени убитых вами врагов на 15 секунд. Перезарядка: 24 часа.

Я сжимаю кольцо в кулаке. В груди — холод, тепло, пустота. Я поворачиваюсь к группе — они смотрят на меня. Вдвоём уже не справиться, думаю я. Нам нужно больше — больше уровней, больше силы. Или эти подземелья сожрут нас с потрохами. Маска молчит, но я чувствую её — она смотрит на кольцо глазами, которых у неё нет, голодная и довольная одновременно.

«Качаемся, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Сегодня мы выжали максимум. Завтра идём глубже».

Алёна кладёт руку мне на плечо. Настя ловит мой взгляд — тёплый, усталый. Ви и Кейтлин уже собирают трофеи, складывают в сумки. Свет факелов мерцает на стенах, и я смотрю на пепел, который ещё не остыл. Он всё ещё дымится, и в этом дыму я вижу лица — тех, кого мы потеряли за эти дни, тех, кто не поднялся. Тех, кто смотрит из тьмы на меня — того, кто выжил. Пока что.

Дым поднимается к потолку, и я смотрю, как лица в нём тают — сначала глаза, потом рты, потом только тени, которые растворяются в сером мареве. Маска внутри меня молчит, но я чувствую её — она смотрит на кольцо в моей руке, и голод, который я подавил после боя, снова просыпается, липкий и тёплый, как кровь на губах.

«Коль», — Настя подходит ближе, кладёт ладонь на моё запястье, и пальцы её дрожат — не от холода. Она смотрит на кольцо, потом на меня, и в глазах её — не страх, а что-то тёмное, изучающее. «Что это?»

«Кольцо Пожирателя, — отвечаю я, и голос звучит чужим, хриплым, будто я не дышал последние минуты. — Легендарка. Пассивка на восстановление, активка — призвать тени убитых врагов».

Ви хмыкает за моей спиной, и я слышу, как она поправляет щит — трещина по центру, но металл ещё держится. «Полезная штука. Если выживешь, чтобы её использовать».

Алёна сжимает моё плечо — пальцы тёплые, мягкие, но я чувствую, как они напряжены. «Нам нужно выбираться, — говорит она, и в голосе — усталость, которую она не показывает. — Этот алтарь... он неправильный. Руны всё ещё горят».

Я поднимаю глаза. Чёрный камень алтаря пульсирует тусклым алым светом, и руны на нём — они движутся, извиваются, как живые, собираясь в центре, туда, где лежало кольцо. Воздух становится плотным, тёплым, пахнет озоном и горелой плотью, и я слышу звук — низкий, вибрирующий, как будто земля дышит под нами.

«Твою мать, — выдыхает Кейтлин, и её рука тянется к колчану. — Он был не один».

Из алтаря — из самой его сердцевины — начинает сочиться тьма. Густая, вязкая, она стекает по камню, как смола, и в ней — искры, маленькие фиолетовые огоньки, которые собираются, растут, сливаются в форму. Человеческую форму. Высокую, тощую, с длинными руками и пустыми глазницами, в которых горит тот же багровый свет, что и на рунах.

«Проклятие... — голос идёт не из пустого рта, а из самой тьмы, из стен, из пола. — Ты забрал кольцо. Ты принял его дар. Теперь ты должен заплатить».

Существо делает шаг вперёд, и я вижу — это не монстр, не босс. Это человек. Игрок. На нём обрывки синей мантии, лицо изуродовано шрамами — старыми, глубокими, и в каждом шраме — тот же фиолетовый свет. Он поднимает руку, и пальцы его — чёрные, костлявые, с длинными ногтями, как когти.

«Ты убил моего брата, — шепчет он, и голос его — как скрежет металла. — Пожирателя. Он был моим братом, и ты забрал его жизнь. Забрал кольцо. Забрал силу».

Я сжимаю рукоять Танцующего со Смертью, чувствуя, как маска внутри меня поднимает голову — она узнала этот голос. Голос голода. «Кто ты?»

«Я — тот, кто остался, когда он ушёл. Я — страж порога. И ты, убийца, пройдёшь через меня, чтобы уйти отсюда».

Он взмахивает рукой — и тьма из алтаря взрывается, разлетаясь во все стороны. Я вскидываю клинки, но тьма не атакует — она оседает на стенах, на полу, на потолке, превращая зал в чёрную пещеру, где единственный свет — багровые огоньки в его глазницах и тусклое пламя факелов, которое дрожит, готовое погаснуть.

«Бой, — говорит он, и в голосе — предвкушение. — Ты и я. Один на один. Если ты выживешь — я пропущу твоих спутников. Если нет — вы все останетесь здесь, с нами, в вечной тьме».

Ви делает шаг вперёд, но я поднимаю руку. «Нет. Он прав. Это мой бой».

«Коля, ты еле стоишь, — голос Алёны дрожит. — У тебя меньше половины здоровья, и у тебя... — она смотрит на маску, на моё лицо, которое, я знаю, уже не совсем моё. — У тебя глаза горят красным, Коль».

Я поворачиваюсь к ней. В её глазах — страх, но не за себя. За меня. И я чувствую, как маска внутри улыбается — холодно, голодно, довольно.

«Это единственный способ, мам, — говорю я, и слово «мам» царапает горло. — Я справлюсь».

Существо — страж — смеётся. Звук низкий, раскатистый, от него вибрируют кости. «Мать? О, как трогательно. Ты сражаешься за мать. Это придаст тебе сил, убийца? Или только сделает твою смерть слаще?»

Я не отвечаю. Я смотрю на него и чувствую, как сила Кольца Пожирателя Душ растекается по руке — тёплая, пульсирующая, как второе сердце. Пассивка «Голод» уже работает — я чувствую, как 5% HP восстанавливаются, возвращая меня к 73%. Мало. Слишком мало для боя с неизвестным противником, но маска — она даст мне силу, если я попрошу. Если я позволю.

«Прими, — шепчет она внутри. — Прими мою силу, и ты уничтожишь его. Как уничтожил Пожирателя. Как уничтожишь всех, кто встанет на твоём пути».

Я сжимаю зубы. Не сейчас. Не так.

Страж поднимает обе руки — и из пола взлетают копья тьмы, чёрные, острые, как иглы. Они зависают в воздухе, нацеленные на меня, и я вижу, как его пальцы сжимаются, готовые метнуть их.

«Начнём».

Время замедляется. Я вижу, как Алёна отступает к стене, сжимая посох, губы её шепчут молитву — свет обвивает её пальцы, готовый исцелить. Настя хватает её за руку, и я ловлю её взгляд — в нём не страх, а вера. Она верит, что я выживу. Ви и Кейтлин встают по бокам, готовые вмешаться, если страж нарушит слово.

Первое копьё летит — я ухожу в сторону, чувствуя, как воздух режет щеку. Второе — скольжу под ним, перекатываясь по камню, вскакивая с клинками наготове. Третье, четвёртое, пятое — они сыплются градом, и я танцую между ними, чувствуя, как маска даёт мне скорость, как Танцующий со Смертью ведёт меня, предсказывая траектории.

Уклонение: +5 к скрытности. Текущая скрытность: 78%.

Я разрываю дистанцию — прыжок, кувырок, и я уже в трёх метрах от него, в тенях, которые он сам создал. Страж поворачивается, ищет меня взглядом, но я уже за спиной — Танцующий со Смертью входит в основание его шеи, но не глубоко — он уходит в сторону, и клинок режет пустоту.

«Быстрый, — шипит он, разворачиваясь. — Но предсказуемый».

Из его груди вырывается цепь — чёрная, шипастая, она обвивает мою руку, сжимается, впиваясь в плоть. Я кричу — боль обжигает, как кислота, и я чувствую, как HP падает до 58%. Дёргаюсь, но цепь держит крепко — она тянет меня к нему, ближе, к его когтям, уже занесённым для удара.

Время замирает. Я вижу его лицо — шрамы, пустые глазницы, и в них — отражение моей маски. Маска внутри меня орёт — не словами, а инстинктом, чистым, древним, как сама смерть. Жертвоприношение — шепчет она, и я чувствую, как 20% HP уходят, превращаясь в энергию, вливающуюся в Плачущее лезвие.

«Активирую, — рычу я, и клинок вспыхивает белым. — Умри».

Удар — не в цепь, не в грудь. В глаз. В пустую глазницу, где горит багровый огонь. Плачущее лезвие входит по рукоять, и я чувствую, как чёрная кровь брызжет мне на лицо, горячая, вонючая. Страж кричит — высоким, вибрирующим воплем, от которого стены дрожат, и цепь на моей руке рассыпается пеплом.

Он падает на колени, хватаясь за лицо, и я выдёргиваю клинок, отступая на шаг. Из глазницы течёт густая чёрная жижа, и огонь в ней гаснет — медленно, нехотя, как будто не хочет умирать.

«Ты... — шепчет он, и голос его трескается. — Ты не человек. Ты — такой же, как мы. Как он. Ты — Пожиратель».

Я смотрю на него сверху вниз, чувствуя, как маска внутри меня дышит тяжело, насыщаясь, утоляя голод на мгновение. «Я — тот, кто выживает. А ты — тот, кто умирает».

Он заваливается на бок, и тело его начинает осыпаться — так же, как тело Пожирателя, серым пеплом, который смешивается с пылью на полу. Из пепла выпадает ключ — чёрный, с алым камнем, и я поднимаю его, чувствуя, как система выводит текст перед глазами:

Ключ от Врат Теней. Открывает проход в следующую зону подземелья. Требуемый уровень: 25.

Я выдыхаю, опуская клинки. Руки дрожат — от адреналина, от боли, от голода маски, который снова просыпается, требуя новой жертвы. Я сжимаю ключ в кулаке, чувствуя, как алый камень пульсирует в такт моему сердцу.

«Коля!» — Настя подбегает, обхватывает меня за шею, и я чувствую, как её тело дрожит — от холода, от страха, от того, что она едва не потеряла меня снова. «Ты идиот, — шепчет она мне в плечо. — Гребаный идиот».

Я обнимаю её в ответ — крепко, чувствуя, как пальцы впиваются в её спину. «Живой, — хриплю я. — Всё нормально».

Алёна подходит — медленно, осторожно, как будто боится, что я рассыплюсь от прикосновения. Она протягивает руку, касается моей щеки — и я чувствую, как свет обвивает меня, тёплый, исцеляющий, возвращая HP до 68%, снимая ожоги от цепи.

«У тебя глаза... — шепчет она, и в голосе — боль. — Они не становятся прежними, Коль. Когда ты используешь маску, они... горят».

Я отвожу взгляд. Я знаю. Я чувствую это — красный отблеск в зрачках, который не гаснет, даже когда я моргаю. Маска внутри меня — она не просто артефакт. Она меняет меня. И я не знаю, остановлюсь ли я, когда стану тем, кого боятся.

«Потом, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я чувствую. — Сейчас нам нужно убраться отсюда. Найти выход. Залечить раны. А завтра — идти глубже».

Ви кивает, поправляя щит. Кейтлин поднимает лук, проверяя тетиву. И мы идём — через зал, мимо алтаря, который потух, мимо пепла, который остывает, мимо теней, которые расходятся, открывая проход в темноту.

Свет факелов мерцает на стенах, отбрасывая длинные тени, и я смотрю на ключ в своей руке. Уровень 25. Мне нужно два уровня. Два уровня, чтобы открыть врата. Два уровня, чтобы сделать шаг в неизвестность, откуда, возможно, нет возврата.

Но маска внутри меня — она уже смотрит вперёд, голодная и нетерпеливая, и я знаю: она поведёт меня. Даже если я не хочу идти.

Пепел ещё не остыл под ногами — серый, липкий, он прилипает к подошвам сапог, и я чувствую его запах: горелая плоть, старая кровь, что-то древнее, что не должно было проснуться. Ключ в руке пульсирует алым, отдаваясь в ладони ударами, и я сжимаю его крепче, пока грани не впиваются в кожу.

«Нам нужно место для привала, — говорит Ви, и голос её звучит глухо, как сквозь воду. Она поправляет треснувший щит — по центру змеится тёмная линия, почти до рукояти. — Я не выдержу ещё одного боя. Щит развалится».

Кейтлин молча проверяет тетиву лука, проводит пальцем по царапине на предплечье — порез от сталактита, тонкий, но глубокий, кровь уже запеклась тёмной коркой. Она поднимает на меня взгляд — спокойный, оценивающий, как будто взвешивает, стоит ли оставаться с нами.

«Есть боковой проход, — говорю я, заставляя голос звучать твёрже, чем я чувствую. — Я заметил его, когда мы шли к алтарю. Там должна быть комната, достаточно большая для лагеря».

Алёна подходит ко мне, и я чувствую тепло её ладони на моём плече — свет струится из её пальцев, мягкий, золотистый, проникая в мышцы, снимая усталость. HP поднимается до 85%, но штраф Теневого жнеца к светлому исцелению — минус пятьдесят процентов — всё равно оставляет меня наполовину раненым. Внутри, там, где маска, глухой голод пульсирует в такт сердцу.

«Идём, — говорит Настя, и я ловлю её взгляд — в нём усталость и облегчение. Она еле держится. — Я не хочу тут задерживаться. Этот зал... он давит».

Мы идём через арку за алтарём, где пол уходит вниз по пологому спуску, и свет факелов плавится на стенах, выхватывая из темноты барельефы: фигуры в капюшонах, склонившиеся над алтарями, лица, искажённые мукой, и в центре — пустота, как будто главную фигуру вырезали из камня. Я вешаю факел на крюк у входа — железный, закопчённый — и комната оживает в неровном свете.

Пятнадцать шагов в длину и десять в ширину. Стены из чёрного базальта, гладкие, как отполированные. В углу — груда тряпья, старая рогожа, может, остатки предыдущих путников. Пахнет сыростью и пылью, но воздух сухой и не спёртый — можно дышать.

«Я выставляю дозор, — Кейтлин уже снимает колчан, ставит его у стены, и я слышу, как тетива щёлкает, когда она снимает лук с плеча. — Первый час — Ви, потом я. Настя, ты с Колей?»

Настя смотрит на меня, и в её взгляде — тень. Не боль и не злость, а что-то между усталостью и ожиданием. «Да. Мы с Колей».

Алёна ничего не говорит, но я чувствую её взгляд на затылке, когда иду в угол, где куча тряпья. Разгребаю — под рогожей сухая солома, прелая, но ещё не сгнившая. Под ней — каменный выступ, почти койка, сработанная древними строителями для усталых мертвецов. Я сажусь на край, опуская клинки на пол рядом, и только сейчас чувствую, как дрожат руки.

Настя садится напротив — скрестив ноги, положив ладони на колени. Свет факела играет на её лице, высвечивая скулы, тени под глазами, тонкую полоску губ, сжатых в упрямую линию. Она смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах загорается голод.

«Ты изменился, — говорит она тихо, так, чтобы только я слышал. — В бою. Когда ты убил их... твои глаза горели. Не как у человека».

Я опускаю взгляд на свои руки — пальцы всё ещё сжимаются и разжимаются, как будто не могут забыть, как чувствовалась рукоять клинка, входящего в глазницу. На тыльной стороне ладони — пятно чёрной крови, засохшей, въевшейся в кожу. Я тру его большим пальцем, но оно не стирается.

«Это маска, — говорю я, и голос звучит хрипло, сломанно. — Она даёт силу. Но требует плату. Каждые семь дней — жизнь».

Настя не отводит взгляд. «Чью жизнь?»

Я молчу. Потому что знаю ответ. Потому что маска внутри меня — она уже выбрала. И я не знаю, смогу ли отказаться.

Тишина повисает между нами, густая, как вода. Где-то в коридоре капает вода — мерно и ритмично, как метроном. Я слышу, как Ви и Кейтлин переговариваются вполголоса у входа, как Алёна возится с сумкой, доставая припасы. Обычные звуки. Живые.

«Я не хочу, чтобы ты становился монстром, — шепчет Настя, и в её голосе — нежность, от которой у меня перехватывает горло. — Я хочу, чтобы ты остался собой. Тем, кто поцеловал меня в шахте, когда я дрожала. Тем, кто убил тех ублюдков ради меня».

Она протягивает руку — и касается моего лица. Пальцы скользят по щеке, останавливаются на подбородке, приподнимают его, заставляя встретить её взгляд. Её глаза — карие, с золотыми искрами в свете огня — смотрят прямо в меня, сквозь маску, сквозь броню, сквозь всю ту грязь, что налипла на душу.

«Поцелуй меня, — шепчет она. — Не как одержимый. Как Коля».

Я наклоняюсь — медленно, чувствуя, как воздух между нами становится плотным, как патока. Её губы пахнут мятой — странно, откуда здесь мята? — и когда я касаюсь их, мир сжимается до этой точки. Её рот тёплый, мягкий, открытый — она целует меня жадно, как будто хочет выпить каждую тень, что поселилась внутри. Её язык скользит по моим губам, проникает внутрь, и я чувствую, как её руки обвивают мою шею, притягивая ближе.

Я отвечаю — не думая, не контролируя. Пальцы сами находят её талию, скользят под край кожаной куртки, касаясь горячей кожи. Она выдыхает в мой рот — короткий, дрожащий звук — и я чувствую, как её тело подаётся вперёд, прижимаясь ко мне.

Где-то на краю сознания маска шепчет: «Возьми её. Сделай своей. Сейчас».

Я отстраняюсь. Дышу тяжело, как после боя. Настя смотрит на меня — глаза блестят, губы припухли, и я вижу, как пульс бьётся у неё на шее.

«Не здесь, — говорю я, и голос звучит хрипло, сломанно. — Не так. Ты заслуживаешь большего, чем трах на полу среди пепла и дохлых монстров».

Она усмехается — криво, горько. «Я заслуживаю тебя. Живого. Настоящего. А не того, кем ты становишься, когда надеваешь маску».

Я отвожу взгляд. Потому что она права. Потому что в этой маске — я бы взял её прямо сейчас, не спрашивая, не думая, просто погрузился в неё, как в забвение. И это пугает меня сильнее, чем любой босс.

Маска: 3 дня 22 часа до следующей жертвы.

Цифры всплывают перед глазами — холодные, неумолимые. Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Три дня. Четыре. Пять. Я успею найти выход. Я успею найти кого-то, кто заслуживает смерти.

Или маска найдёт жертву сама.

— Коля. — Голос Алёны вырывает меня из мыслей. Она стоит в проёме, освещённая сзади факелом, и её силуэт кажется тёплым, почти светящимся. — Иди поешь. Тебе нужно восстановить силы.

Я киваю, поднимаясь на ноги. Настя остаётся сидеть на соломе, обхватив колени руками, и я чувствую её взгляд на спине, когда прохожу мимо.

Алёна протягивает мне кусок сушёного мяса и флягу с водой. Я беру их, и наши пальцы соприкасаются — на секунду дольше, чем нужно. Она смотрит на меня — в её глазах нет вопроса, нет упрёка. Только усталость и что-то ещё, что я не могу прочесть.

«Ты справился, — говорит она тихо. — Ты убил их. Обоих. И привёл нас сюда. Я горжусь тобой».

Я откусываю мясо — жёсткое, солёное, оно царапает горло, но я жую, потому что надо. Потому что если я остановлюсь, я начну думать. А думать сейчас — роскошь, которую я не могу себе позволить.

«Завтра мы идём дальше, — говорю я, проглатывая. — К Вратам. Нужно два уровня».

Ви поднимает голову от щита, который она чистит тряпкой. «До двадцать пятого? У меня девятнадцать. Это мышей ловить».

Кейтлин усмехается — сухо, без веселья. «В пещерах полно коридоров, которые мы не проверили. Я видела ответвления на карте, когда мы шли. Там могут быть мобы. Или ещё алтари».

«Или ловушки, — добавляю я. — Или ещё один брат Пожирателя».

Тишина. Все смотрят на меня, и я чувствую, как вес этих слов давит на плечи. Но я не отвожу взгляд. Потому что они должны знать. Потому что если они пойдут со мной, они пойдут с открытыми глазами.

«Я не брошу тебя, — говорит Алёна, и голос её мягок, но твёрд, как сталь. — Куда ты, туда и я».

Настя поднимается, подходит к нам, встаёт рядом с Алёной, почти касаясь плечом её плеча. «И я. Мы вместе. Что бы ни было за теми вратами».

Ви и Кейтлин обмениваются взглядами — долгими, тихими, в которых читается целый разговор. Потом Ви кивает: «Мы с вами до конца. Если только вы не решите открыть врата в ад без нас».

Я смотрю на них — на мать, которая не отпустит меня, на подругу, которая видела мою тьму и не отвернулась, на двух незнакомок, которые доверились незнакомцу с кровавой маской. И в груди что-то сжимается — не от голода, не от жажды. От тепла, которое я не заслуживаю.

«Спасибо, — говорю я, и слово звучит глухо, почти неслышно. — Я... спасибо».

Мы едим молча. Свет факела дрожит, отбрасывая наши тени на стены — пять фигур, сжавшихся в кучку посреди каменного мешка, в мире, где смерть — единственная гарантия. И где-то глубоко под нами, сквозь камень и тьму, я слышу пульс Врат Теней — как второе сердце, зовущее меня вниз.

Жёсткое мясо царапает горло, когда я проглатываю последний кусок. Факел шипит, выплёвывая искры, и в их свете я вижу, как Настя смотрит на меня — не отрываясь, не мигая. В её глазах — не усталость. Голод. Другой голод, не тот, что утоляют мясом и водой. И я чувствую, как тот же голод просыпается во мне — тёплый, тягучий, растекающийся по венам, как расплавленный свинец.

Алёна сидит справа от меня, прислонившись спиной к стене, и её пальцы бессознательно чертят узоры на камне — круги, спирали, что-то древнее, что она, возможно, не замечает сама. Я вижу, как её грудь вздымается под лёгкой тканью блузы — размеренно, глубоко, но неспокойно. Она чувствует это. Напряжение. Воздух между нами троими стал гуще, плотнее, и я слышу, как Настя сглатывает — сухой, нервный звук.

«Коль, — голос Насти низкий, хрипловатый, и в нём — приглашение, которое невозможно проигнорировать. — Иди сюда».

Я не спрашиваю зачем. Я с улыбкой медленно подхожу, пока не оказываюсь перед ней. Она сидит, раздвинув ноги, и между ними — место для меня. Я опускаюсь туда, чувствуя, как её бёдра смыкаются по бокам моих рёбер. Её пальцы уже в моих волосах — цепляются, тянут, заставляя запрокинуть голову.

Она целует меня первой — жадно, глубоко, и я чувствую вкус соли на её губах, смешанный с мятой и чем-то ещё, медным — может, кровью, может, просто адреналином. Её язык проникает в мой рот, и я отвечаю, углубляя поцелуй, пока мир не сужается до её дыхания, до её пальцев, сжимающих мои волосы, до тепла её тела, прижатого ко мне.

Алёна двигается — я слышу шорох ткани, а потом чувствую её ладонь на своём плече. Но она не отстраняет меня, а присоединяется. Её пальцы скользят по моей щеке, по линии челюсти, останавливаются на подбородке, поворачивая моё лицо к ней. Её глаза — голубые, с золотыми искрами в свете факела — смотрят на меня, и в них требование.

«Не останавливайся, — шепчет она, и её голос — тёплый, как свет, которым она исцеляет. — Мы обе хотим тебя. Сейчас».

Настя тянет меня обратно к себе, и я теряюсь между двумя телами — между её жадным ртом и её ладонью, медленно сползающей по моей груди, к краю куртки. Я сбрасываю её — рывком, чувствуя, как воздух касается разгорячённой кожи. Пальцы Насти уже под тканью моей рубашки, скользят по животу, выше, к соскам, и я выдыхаю сквозь зубы, когда она сжимает их.

«Раздень меня, — шепчет Настя, и это не просьба. Это приказ. — Хочу чувствовать тебя. Всю».

Я стягиваю с неё куртку — кожа скользит в руках, открывая тонкую хлопковую рубашку, под которой угадываются очертания груди. Пуговицы поддаются не сразу — пальцы скользят, но я справляюсь, расстёгивая одну за другой, пока ткань не распахивается, обнажая её тело. Она не носит бюстгальтера — только тонкая майка, которая ничего не скрывает. Соски твердеют под моим взглядом, и я наклоняюсь, проводя языком по одному из них через ткань.

Настя стонет — низко, гортанно, запрокидывая голову. Её пальцы впиваются в мои плечи, и я чувствую, как её бёдра сжимаются вокруг меня. Алёна придвигается ближе — я чувствую её сзади, её грудь прижимается к моей спине, её руки обвивают мою талию, расстёгивая ремень. Её пальцы скользят внутрь моих штанов, обхватывают мой член — тёплые, уверенные, и я выгибаюсь, упираясь лбом в ключицу Насти.

«Мам... — шепчу я, и слово срывается с губ, прежде чем я успеваю его поймать. — мамаа...»

Она сжимает меня сильнее, медленно проводя большим пальцем по головке. «Молчи. Просто чувствуй».

Я больше не контролирую — только чувствую. Пальцы Насти в моих волосах, её рот на моей шее, её зубы, впивающиеся в кожу. Руки Алёны на моём члене, её дыхание на моём затылке. Два тела, прижатых ко мне, два запаха — мята и свет, пот и дым, две температуры, две скорости, два сердцебиения, которые я чувствую через кожу.

Настя отстраняется, смотрит на меня — глаза блестят в полутьме. «Я хочу, чтобы ты вошёл в меня. Сейчас. Пока она смотрит».

Она тянет меня вниз, на солому, и я ложусь на спину, чувствуя, как жёсткие стебли впиваются в лопатки. Настя нависает сверху, сбрасывая остатки одежды — рубашка летит в сторону, штаны стягиваются вниз, открывая бёдра, тёмный треугольник волос между ног, влажный блеск на внутренней стороне бёдер. Она садится на меня сверху — медленно, чувствуя, как головка моего члена касается её входа. Она смотрит мне в глаза, когда опускается — медленно, дюйм за дюймом, и я чувствую, как её стены сжимаются вокруг меня, горячие, влажные, тугие.

Они обе стонут — Настя от наполнения, Алёна — наблюдая, её пальцы скользят вниз по моему животу, к месту, где мы соединяемся. Она касается клитора Насти, и та вздрагивает, сжимая меня ещё сильнее.

«Да... — шепчет Настя, начиная двигаться. — О, да...»

Я смотрю, как её тело движется надо мной — грудь подпрыгивает, соски скользят по моей груди, оставляя влажные дорожки. Её бёдра описывают круги, и каждый раз, когда она опускается, я чувствую, как глубоко она принимает меня. Алёна целует мой сосок, проводит языком по груди, вниз, к животу, и я выгибаюсь, чувствуя, как приближается волна.

«Не смей кончать, — шепчет Алёна, поднимая голову. — Не без меня».

Она встаёт, сбрасывая свою одежду — блуза падает на пол, юбка сползает по бёдрам, открывая длинные ноги, кружевные трусы, которые она стягивает, переступая через них. Она становится на колени рядом с моей головой, и я вижу её — всю, в золотистом свете факела — влажную, раскрытую, готовую.

«Открой рот», — командует она, и я подчиняюсь. Она опускается на моё лицо, и я чувствую её вкус — солёный, кислый, женский, чистый. Я провожу языком по её складкам, нахожу клитор — твёрдый, набухший — и начинаю лизать, медленно, ритмично, в такт движениям Насти, которая всё ещё скачет на мне сверху.

Тройной ритм — язык внутри Алёны, бёдра Насти, мои руки, сжимающие бёдра обеих. Я теряюсь в ощущениях — во влажности, в тепле, в запахах, смешивающихся в воздухе. Настя кончает первой — я чувствую, как её стенки сжимаются вокруг меня, пульсируя, и она вскрикивает, впиваясь ногтями в мою грудь. Это подталкивает Алёну — она стонет, прижимаясь к моему рту сильнее, и я чувствую, как её оргазм разливается по моему языку, горячий, солёный.

Мама, насытившись падает рядом, и я переворачиваюсь, не выходя из Насти, и теперь я сверху. Она лежит, запрокинув голову, грудь вздымается, глаза закрыты. Я начинаю двигаться — быстрее, глубже, чувствуя, как её ноги обвивают мою талию, притягивая ближе. Алёна целует меня в шею, в плечо, в губы, и я чувствую, как её пальцы скользят между моих ягодиц, к моему анусу, массируя, надавливая.

«Давай, — шепчет она мне в ухо. — Кончи в неё. Заполни её. А потом — в меня».

Я больше не могу сдерживаться. Волна нарастает, поднимается где-то внизу живота, и я отпускаю себя — глубоко, сильно, чувствуя, как пульсирую внутри Насти, как её тело принимает меня, как Алёна целует мои плечи, шею, сжимает мои ягодицы. Настя стонет — длинно, на выдохе, и я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня в последний раз.

Я выхожу из неё, и Алёна тут же тянет меня к себе, переворачивая на спину. Она садится сверху — сама, без помощи, направляя мой член в себя. Я чувствую, как её жар обволакивает меня — глубже, чем Настя, плотнее, и я стону, хватая её за бёдра. Она начинает двигаться — медленно, глубоко, глядя мне в глаза, и я вижу в них всё — любовь, голод, материнскую нежность и что-то тёмное, что проснулось в ней после того поцелуя в переулке.

Настя прижимается к моему боку, целует мою грудь, играет с сосками, и я чувствую, как её пальцы скользят между моих ног, к яйцам, сжимая их в такт движениям Алёны. Двойное тепло, двойное давление, двойной ритм — я снова на грани, и Алёна чувствует это — она ускоряется, её бёдра двигаются быстрее, её дыхание срывается.

«Кончи в меня, — шепчет она, наклоняясь ближе, так что её губы касаются моих. — Кончи в свою маму, Коленька».

Слово разрывает последнюю стену. Я взрываюсь внутри неё — глубоко, сильно, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, принимая каждую каплю. Она стонет в мой рот, целуя меня, и я чувствую, как её собственный оргазм накатывает волной — её бёдра дрожат, пальцы впиваются в мои плечи, и она замирает на мгновение, прежде чем обмякнуть на мне.

Мы лежим — переплетённые, потные, дышащие в унисон. Факел догорает, отбрасывая длинные тени на стены, и я смотрю в потолок, чувствуя, как два тела прижимаются ко мне — тёплые, живые, мои.

Где-то на краю сознания маска шепчет: «Хорошо. Ты насытил плоть. Но дух всё ещё голоден».

Я закрываю глаза. Потом.

Тишина длится минуту, может, две. Потом я слышу шёпот — не наш. Он идёт со стороны входа, где сидят Ви и Кейтлин. Я поворачиваю голову — и вижу их силуэты в проёме. Они смотрят на нас. Ви сидит, прислонившись спиной к стене, и её глаза — широко открытые, тёмные, блестящие в отблесках факела — устремлены на нас. Кейтлин стоит рядом, её рука сжимает лук, но не для боя — костяшки побелели, и я вижу, как напряжены её плечи.

Они смотрели. Нюблюдали наше представление. Наше единение.

Воздух застывает. Я чувствую, как Настя замирает рядом со мной, как Алёна напрягается, прижимаясь ближе. Но ни одна из нас не делает движения, чтобы прикрыться. Потому что во взгляде Ви — не осуждение. Не отвращение. Голод. Такой же, как был в нас минуту назад.

«Ви... — голос Кейтлин срывается, но в нём нет злости. Только удивление. — Ты... ты смотришь на них».

Ви не отвечает. Она поднимается — медленно, как будто тело не слушается её. Трещина на щите поймала свет, блеснула, но она не смотрит на него. Она смотрит на нас — на меня, на Алёну, на Настю, всё ещё переплетённых, всё ещё влажных.

«Я никогда... — её голос низкий, хриплый, и она сглатывает, прежде чем продолжить. — Я никогда не видела ничего красивее».

Кейтлин делает шаг вперёд, и я вижу, как её рука тянется к Ви, но замирает в воздухе. «Ви, мы не должны...»

«Почему?» — Ви поворачивается к ней, и в её глазах — вызов. «Почему мы не должны? Они делают то, что хотят. То, что чувствуют. А мы... мы прячемся в темноте и притворяемся, что не хотим того же».

Тишина. Кейтлин смотрит на неё — долго, напряжённо, и я вижу, как её сопротивление тает, как снег на солнце. Она опускает лук, прислоняет к стене. И делает шаг к Ви.

«Ты права, — шепчет она, и в голосе — сдача. — Я тоже хочу. Тебя. Здесь. Сейчас».

Я смотрю, как они сближаются — две фигуры в тени, освещённые лишь краешком факельного света. Ви выше, шире в плечах, с грубыми чертами и мозолистыми руками. Кейтлин — тонкая, гибкая, с аристократичными чертами, которые сейчас смягчены желанием. Ви протягивает руку, касается щеки Кейтлин — грубо, почти больно, но та прижимается к ладони, как кошка.

«Я хочу, чтобы ты трахнула меня, — говорит Ви, и её голос — приказ. — Сильно. Как ты умеешь».

Кейтлин усмехается — криво, голодно. «Я думала, ты не спросишь».

Они целуются — жадно, грубо, и я слышу, как зубы стучат о зубы. Руки Ви уже под курткой Кейтлин, срывают ремни, расстёгивают пряжки. Кейтлин стягивает с неё штаны, и Ви остаётся в одной тунике, её мощные бёдра обнажены, и я вижу, как блестит влага между ними.

«Ложись, — командует Кейтлин, толкая её на солому. — И раздвинь ноги».

Настя прижимается ко мне ближе, и я чувствую, как её дыхание учащается. Алёна сжимает мою руку — и мы смотрим. Как Ви ложится на спину, её мускулистое тело напряжено, грудь вздымается. Кейтлин нависает сверху, медленно стягивая через голову свою рубашку, открывая длинное, гибкое тело, маленькую грудь с твёрдыми сосками, плоский живот, тёмную полоску волос внизу.

Кейтлин опускается на колени между ног Ви, и я вижу, как её пальцы скользят по внутренней стороне бедра танка, выше, к лону. Ви выдыхает — шумно, с присвистом, и её бёдра приподнимаются навстречу.

«Не дразни меня, — рычит Ви. — Просто сделай это».

Кейтлин наклоняется, и я вижу, как её голова опускается между ног Ви. Звук — влажный, чавкающий, смешанный со стоном Ви, который разносится по комнате. Её пальцы впиваются в солому, спина выгибается, и я чувствую, как моя собственная кровь снова приливает к паху, наблюдая за ними.

Кейтлин поднимает голову, облизывая губы, и смотрит на Ви сверху вниз. «Повернись. На четвереньки».

Ви переворачивается — тяжело, неуклюже, вставая на колени и локти, её крупные ягодицы подняты, и я вижу, как влага стекает по внутренней стороне её бёдер. Кейтлин встаёт позади неё, сплёвывает на пальцы, проводит ими между ягодиц Ви, смазывая.

«Ты готова?» — шепчет она, и в голосе — насмешка и нежность.

«Да, — выдыхает Ви. — Да, давай...»

Кейтлин входит в неё — я вижу, как она прижимается к ней, и понимаю: у неё страпон. Кожаные ремни с фаллоимитатором, который она, должно быть, одела заранее, пока наблюдала за нами. Он входит в Ви глубоко, и та вскрикивает —но не от боли, а от наполнения.

«О да... — стонет Ви, утыкаясь лбом в солому. — Ещё. Глубже».

Кейтлин начинает двигаться — ритмично, сильно, её бёдра шлёпают по ягодицам Ви, и я слышу, как воздух разрезают их стоны. Она наклоняется вперёд, хватая Ви за волосы, оттягивая голову назад. «Ты моя, — шипит она. — Ты слышишь? Моя. Не их. Моя».

«Твоя, — выдыхает Ви. — Всегда твоя».

Они ускоряются, и я вижу, как тело Ви напрягается, как мышцы перекатываются под кожей. Она кончает с криком — низким, грудным, от которого мурашки бегут по спине. Кейтлин выходит из неё, переворачивает на спину, и я вижу, как она опускается сверху, прижимаясь лоном к лицу Ви.

«Теперь ты, — шепчет она. — Доведи меня до края».

Ви облизывает её — жадно, глубоко, и я чувствую, как от этого звука у меня снова встаёт. Алёна рядом со мной дышит тяжело, Настя прикусывает губу, и я понимаю — мы смотрим на них так же, как они смотрели на нас. Заворожённо. Голодно.

Кейтлин кончает быстро — её тело выгибается, пальцы впиваются в плечи Ви, и она стонет имя своей любовницы, как молитву. Потом они лежат — переплетённые, потные, уставшие, и я вижу, как Ви целует её в лоб, нежно, почти благоговейно.

Факел догорает последними языками пламени, и тьма сгущается вокруг нас. Пять тел, пять дыханий, один ритм. Я сжимаю руку Алёны в своей, чувствую тепло Насти, прижатой к моему боку, и смотрю в темноту, где Ви и Кейтлин лежат в обнимку.

Маска внутри меня молчит — насытившись зрелищем, утолив голод на краткий миг. Но я знаю: это ненадолго. Три дня. Двадцать два часа. А потом — новая жертва.

Но сейчас, в этой темноте, среди пяти тел, дышащих в унисон, я позволяю себе забыть. Хотя бы на эту ночь.

Тишина в пещере становится гуще, плотнее, как смола, в которую мы погружаемся — медленно, нехотя, позволяя себе раствориться в тепле сплетённых тел. Я чувствую, как дыхание Насти выравнивается, как её пальцы, всё ещё сжимающие мою руку, расслабляются, переходя в полудрёму. Алёна прижимается щекой к моему плечу, и я слышу, как её сердце бьётся — ровно, успокаиваясь после бури. Где-то рядом — сопение Ви, которая уже провалилась в сон, её мощная грудь поднимается и опускается с глубоким, почти звериным ритмом. Кейтлин лежит, уткнувшись лицом в её шею, и я вижу, как её губы шевелятся во сне — беззвучно, будто она шепчет имя своей любовницы.

Маска внутри меня молчит. Впервые за долгое время — тишина. Не тот голодный шёпот, что требует жертв, не тот холод, что ползёт по позвоночнику, когда я смотрю на врагов. Просто тишина. Уставшая, насыщенная, почти благодарная. Я позволяю ей течь сквозь себя, как воду, и закрываю глаза.

Проваливаюсь в сон не сразу — сначала просто лежу, слушая дыхание вокруг, считая удары сердца: своё, Алёны, Насти, Ви, Кейтлин. Пять сердец. Пять человек, которые доверились мне — убийце с маской, требующей крови. И я сделаю всё, чтобы они выжили. Всё, что в моих силах.

Сон приходит крадучись, как тень — без сновидений, без кошмаров, только чёрная, глубокая пустота, в которой я парю, не чувствуя ни боли, ни голода. Просто отдых. Просто забвение.

Просыпаюсь от холода. Факел догорел — только угли тлеют на камне, отбрасывая багровые блики на стены. Я открываю глаза и вижу, что Настя спит, свернувшись калачиком у меня под боком, её дыхание — тихое, ровное. Алёна — с другой стороны, её светлые волосы разметались по соломе, и в красноватом свете углей она кажется призраком — красивым, нереальным. Мы всё ещё обнажены, и холод подземелья пробирается под кожу, заставляя мышцы дрожать.

Ви и Кейтлин спят в другом углу — сплетённые в один клубок, укрытые плащом Кейтлин. Щит Ви лежит рядом, и трещина в нём блестит в свете углей, как шрам. Я смотрю на неё и понимаю: завтра нам придётся найти кузнеца или новый щит. Иначе следующий бой может стать для неё последним.

Маска внутри меня шевелится — просыпается вместе со мной, и я чувствую, как голод возвращается, тонкий, как игла, впивающаяся в сознание. 3 дня 15 часов до следующей жертвы. Я сжимаю челюсти, заставляя себя не думать об этом. Не сейчас.

Осторожно, стараясь не разбудить девушек, я выбираюсь из-под них, натягиваю штаны, куртку. Пальцы дрожат от холода, когда я застёгиваю ремни. Беру клинки — Танцующий со Смертью и Плачущее лезвие — и они привычно ложатся в ладони, тёплые, живые, отзывающиеся на моё прикосновение.

Выхожу в коридор. Тишина здесь густая, как вата, и только капли воды где-то вдалеке отмеряют ритм — кап... кап... кап... Факел, оставленный у входа, почти догорел, но я зажигаю новый от углей, и свет вспыхивает, отбрасывая длинные тени на стены. Барельефы оживают в нём — скорбные лица, протянутые руки, алтари, на которых приносят жертвы. Я провожу пальцем по одному из них — камень холодный, шершавый, и под пальцем чувствуется пульс, слабый, как сердцебиение спящего зверя.

— Не спится? — голос Ви раздаётся сзади, и я вздрагиваю, оборачиваясь.

Она стоит в проёме, накинув тунику на плечи, её тёмные волосы спутаны, глаза опухшие со сна. Но в них — уже не сонная муть, а настороженность и a любопытство.

— Не могу, — отвечаю я, отворачиваясь к стене. — Голова перегружена. Думаю о завтрашнем дне.

— О Вратах?

Киваю. Она подходит ближе, встаёт рядом, и я чувствую тепло её тела даже сквозь холодный воздух.

— Покажи мне ключ.

Я достаю его из кармана — чёрный, с алым камнем, пульсирующим слабым светом. Она берёт его, вертит в пальцах, рассматривает гравировку — руны, которые извиваются, как змеи, складываясь в слова на древнем языке.

— Я видела такие символы раньше, — говорит она тихо. — В храме, где мы с Кейтлин качались. Там был алтарь с такими же знаками. Жрецы говорили, что это язык тех, кто живёт за гранью — не мёртвых, но и не живых. Тех, кто застрял между мирами.

— Пожиратели Душ? — спрашиваю я, и слово отдаётся горечью на языке.

— Может быть. Или те, кто служит им. — Она возвращает мне ключ, и я чувствую, как камень пульсирует в ладони, тёплый, почти горячий. — Ты уверен, что хочешь открыть эти врата? Мы можем найти другой путь. Другие подземелья. Другой выход.

Я смотрю на ключ. Алый камень пульсирует в такт моему сердцу — или это моё сердце бьётся в такт ему? Я не знаю. Но я чувствую: за этими вратами — ответы. Ответы на вопросы, которые я даже не научился задавать.

— Нет, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Мы идём туда. Я не затем убил Пожирателя, чтобы отступить перед дверью.

Ви смотрит на меня долго, испытующе, будто видит что-то за моими словами, что-то, что я сам не замечаю. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда я с тобой. Но если там окажется ещё один брат, ты будешь должен мне новый щит.

Я усмехаюсь, и усмешка выходит кривой, почти болезненной. — Договорились.

Она хлопает меня по плечу — тяжело, по-дружески, и уходит обратно в комнату, оставляя меня одного в коридоре. Я смотрю на ключ в руке, чувствуя, как маска внутри меня одобрительно шепчет: «Правильно. Иди вперёд. Там — сила. Там — ответы. Там — жатва».

Сжимаю ключ в кулаке, прячу его в карман.

— Заткнись, — шепчу я, обращаясь к маске, к себе, к темноте. — Просто заткнись.

Возвращаюсь в комнату, когда угли уже почти погасли. Настя и Алёна спят, прижавшись друг к другу — две фигуры, согревающие друг друга в холоде подземелья. Я сажусь у стены, спиной к камню, и смотрю на них. На мать, которая стала для меня чем-то большим, чем просто мать. На подругу, которая видела мою тьму и не отвернулась. На двух незнакомок, которые доверились нам, не зная, что нас ждёт.

Они не знают, что внутри меня живёт голод, который требует крови каждые семь дней. Они не знают, что я, возможно, приведу их к вратам, за которыми нет возврата. Но они идут. Потому что верят мне.

Я закрываю глаза и чувствую, как маска внутри меня дышит — в такт моему дыханию, в такт моему сердцу, в такт ключу, пульсирующему в кармане. Три дня. Четырнадцать часов. Я успею.

Должен успеть.

Утро — если в подземелье можно назвать утром момент, когда тьма за стенами редеет, становясь серой, как пепел — приходит с голосами Кейтлин и Ви, которые уже собрались и переговариваются вполголоса. Я открываю глаза: Настя и Алёна тоже проснулись, сидят, переплетя пальцы, и смотрят на меня. В их взглядах — что-то новое, что-то, что появилось после ночи: доверие, смешанное с осторожностью, нежность, за которой прячется вопрос.

— Доброе утро, — говорит Алёна, и голос её — тёплый, как свет, которым она исцеляет; мягкий, но уже готовый к бою, к новому дню, к новым вызовам. — Выспался?

— Достаточно, — отвечаю я, поднимаясь и чувствуя, как мышцы ноют от холода и сна на твёрдом камне. — Готовы идти дальше?

Настя кивает, поправляя перевязь на плече. Рана от копья Пожирателя уже затянулась — Алёна исцелила её ночью, пока все спали — но тонкая белая полоса на коже напоминает о том, как близко мы были к смерти.

Ви стоит у входа, сжимая в руке обломок щита. Трещина прошла почти через весь металл, и я вижу, как она взвешивает его на ладони — тяжесть, баланс. Решение.

— Я оставлю его здесь, — говорит она, и голос её — ровный, без сожаления. — Он спас мне жизнь, но дальше он только добавит веса и не даст защиты. Лучше идти без него, чем с бесполезным куском металла.

Кейтлин подходит к ней, касается плеча, и я вижу, как их пальцы переплетаются: тонкие, мозолистые от тетивы, и грубые, сбитые в кулаках. — Я прикрою тебя, — говорит она мягко. — Пока не найдём новый.

— Найдём, — говорю я, сжимая рукоять Танцующего со Смертью. — Я обещаю.

Мы выходим из комнаты. Свет факела пляшет на стенах, выхватывая из тьмы лица барельефов — теперь они кажутся мне менее враждебными, будто провожают нас взглядами, полными надежды. Или предупреждения.

Мы идём по коридору — узкому, петляющему, с низким потолком, который заставляет меня пригибаться, пропуская пальцами по камню. С каждой сотней шагов воздух становится теплее, влажнее, и через полчаса мы слышим звук — низкий, вибрирующий, как будто где-то впереди работает огромный механизм. Или дышит зверь.

— Близко, — шепчет Настя, и её пальцы сжимают мой локоть. — Я чувствую магию. Тёмную. Древнюю.

Алёна поднимает руку — свет обвивает её запястье, готовый вспыхнуть защитой. — Осторожнее. Мы не знаем, что там.

Я достаю клинки — Танцующий со Смертью и Плачущее лезвие — и их вес успокаивает, как старый друг, готовый прикрыть спину. Маска внутри меня просыпается, и голод, дремавший в ней, становится ярче, острее, как лезвие, заточенное до бритвенной остроты.

— Настя, ты в центре, — командую я. — Кейтлин, слева. Ви — впереди, я справа. Алёна — ты наша поддержка. Если что — бей светом, не жалей.

Они занимают позиции без вопросов, и я чувствую, как между нами устанавливается та связь, которая приходит только в бою — когда знаешь, что каждый прикроет, каждый ударит в нужный момент, каждый сделает свой выбор.

Мы проходим через арку — и зал распахивается перед нами, огромный, как собор. Базальтовые колонны уходят в темноту, где теряется потолок, а в центре — врата. Они высотой с трёхэтажный дом, вырезаны из чёрного обсидиана, и по всей поверхности их пляшут руны — те же, что и на ключе, те же, что и на алтаре. Они пульсируют алым светом, и воздух вокруг них дрожит от жара, как над раскалённой печью.

— Моя твою мать, — выдыхает Ви, и я слышу в её голосе не страх, а уважение. — Это... это врата в ад.

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как ключ в кармане нагревается, как камень пульсирует в такт моему сердцу — быстрее, сильнее, как второе сердце, которое хочет вырваться наружу. Руки дрожат, но я сжимаю ключ, вытаскивая его, и алый свет заливает зал, отражаясь от колонн, от стен, от наших лиц.

— Ключ от Врат Теней активирован. Требуемый уровень: 25. Ваш уровень: 23. Недостаточно.

Я смотрю на сообщение, и внутри поднимается холодная ярость, которая не имеет адреса — пустая, бессильная. Два уровня. Два уровня, которые стоят между мной и ответами. Два уровня, которые мы должны добыть здесь, в этих коридорах, среди мобов, ловушек и алтарей.

— Два уровня, — говорю я вслух, и голос мой звучит глухо, разбиваясь о стены зала. — Нам нужно два уровня, чтобы открыть их.

Кейтлин подходит ближе, рассматривая руны, и я вижу, как её палец скользит по обсидиану, обводя узоры. — За этими вратами — что-то живое. Я чувствую это — как пульс, как дыхание. Оно ждёт нас.

— Или оно ждёт жертву, — тихо добавляет Алёна, и я слышу в её голосе тот страх, который она старается скрыть. — Коля... может, нам не стоит торопиться. Есть другие пути. Другие выходы из игры.

Я поворачиваюсь к ней, и в свете рун её глаза кажутся золотыми, как у кошки. Я смотрю на неё — на женщину, которая родила меня, которая целовала меня так, как не должна целовать мать, которая сражалась рядом и не отступала, даже когда смерть дышала в лицо.

— Других путей нет, мам, — говорю я, и слово царапает горло, но я произношу его, потому что это правда. — Только вперёд. Только через них.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её губы сжимаются в тонкую линию — она хочет спорить, хочет остановить меня, но она знает: я прав. И она кивает.

— Тогда ищем мобов, — говорит Настя, и в её голосе — вызов, который я так люблю в ней. — Два уровня — это не так много. Пара зачисток, и мы готовы.

Ви сжимает кулаки, и я слышу, как кости хрустят. — Я готова. Даже без щита. Покажу этим тварям, как кусаться.

Мы разворачиваемся, уходя от врат, и я последний раз смотрю на них — чёрные, пульсирующие алым, они манят меня, обещая силу, ответы, жатву. Маска внутри меня дышит часто, как загнанный зверь, и я чувствую, как её желания переплетаются с моими, образуя тугой узел, который не развязать — только разрубить.

— Скоро, — шепчу я, обращаясь к вратам, к маске, к самому себе. — Скоро я вернусь.

И мы уходим в темноту, где нас ждут новые бои, новые раны, новые жертвы. Потому что в этом мире, где каждый оргазм может стать последним, у нас нет другой дороги — только вперед, через кровь и тьму, к свету, который, возможно, ждёт за вратами. Или к ещё более глубокой тьме.

Первый бой приходит через полчаса. Мы углубляемся в коридоры, которые разбегаются от главного зала, как вены от сердца, и натыкаемся на группу тварей, которых я раньше не видел — невысокие, сгорбленные создания, покрытые чёрной чешуёй, с длинными руками, заканчивающимися когтями, что светятся тусклым фиолетовым светом. Они висят на потолке, прикрепившись к камню, как летучие мыши, и их глаза — пустые, белые, без зрачков — смотрят в нашу сторону, когда свет факела выхватывает их из тьмы.

— Хранители порога, — шипит Кейтлин, вскидывая лук. — Уровень 22. Шесть штук. Они быстрые, бьют когтями и могут парализовать ядом.

— Настя, огонь! — командую я, и она уже вскидывает руки, сжигая воздух вокруг нас. Языки пламени срываются с её пальцев, ударяя в одного из хранителей — и он падает, сбитый с потолка, но тут же вскакивает, не обращая внимания на ожоги. Чешуя его дымится, но не трескается — высокая устойчивость к магии.

Чёрт.

— Ви, ты со мной! — кричу я, бросаясь вперёд. Танцующий со Смертью поёт в руке, рассекая воздух, и я встречаю первого хранителя ударом в грудь, но он уворачивается — быстро, как змея, и когти проходят в миллиметре от моего горла, оставляя тонкий порез на коже. Я чувствую жжение — яд, слабый, но неприятный, как крапива.

— Нанесён статус: Лёгкое отравление. -1% HP каждые 10 секунд в течение 1 минуты.

— Дерьмо, — бормочу я, уходя в перекат, вставая за спину второго хранителя, который уже занёс когти для удара по Ви. Танцующий со Смертью входит в основание его шеи — туда, где чешуя тоньше, и я чувствую, как лезвие перетирает хрящи, как чёрная кровь брызжет, обжигая мне руку. Хранитель визжит — пронзительный, режущий ухо звук, и я выдёргиваю клинок, отступая, пока его тело оседает на камень.

— Убито: Хранитель порога (ур. 22). Опыт: 320 ед. (все участники). Крит: +80 ед. (множитель скрытности).

— Слева! — кричит Кейтлин, и я вижу, как тень падает на меня — хранитель прыгает с потолка, целясь когтями мне в лицо. Я ставлю блок — Плачущее лезвие встречает его когти с искрами, и я чувствую, как вибрация проходит через клинок, через руку, в плечо. Сильный. Сильнее, чем я думал.

Ви подходит сбоку — удар кулаком в корпус хранителя, и я слышу хруст чешуи, треск костей. Тварь отлетает к стене, но встаёт, злобно скалясь. Алёна поднимает руку — свет обвивает её пальцы, и я чувствую, как исцеление снимает отравление, убирая жжение из горла.

— Коля, бей в глаза! — кричит Настя, и я вижу, как её следующий огненный шар влетает прямо в морду хранителя, ослепляя его. Тварь орёт, царапая лицо, и я пользуюсь моментом — прыжок, переворот в воздухе, два клинка входят в глазницы, в мозг, и хранитель застывает, падая навзничь.

Остальные — трое — пытаются бежать, но Кейтлин уже натянула тетиву, и три стрелы одна за другой находят цели: одна — в спину, пробивая чешую; вторая — в шею, рассекая артерию; третья — в глаз, в мозг, добивая. Спортивный интерес, я смотрю на неё с уважением — чистая работа, без колебаний.

— Чисто, — говорит она, опуская лук.

Я смотрю на трупы — шесть тел, истекающих чёрной кровью, расплывающейся по камню. Система выводит сообщение:

— Победа! Убито хранителей порога: 6. Опыт: 1 920 ед. (все участники). Текущий опыт: 114 370 / 75 000 (ур. 23). До следующего уровня: 35 630 ед.

Я вытираю клинки о штаны, чувствуя, как дрожат руки — от адреналина, от голода маски, от того, что каждое убийство приближает меня к цели, и от того, что каждое убийство делает меня тем, кем я боюсь стать. Маска внутри меня дышит, насыщаясь, но я знаю: это только начало. Три дня. Четыре часа. Скоро я должен буду заплатить цену.

— Ещё два таких захода, и мы готовы, — говорит Настя, и в её голосе — радость, которую я не могу разделить. Она кладет руку мне на плечо, и я чувствую, как тепло её ладони проникает сквозь ткань куртки. — Ты как? Яд не вернулся?

— Всё в порядке, — отвечаю я, заставляя себя улыбнуться. — Алёна исцелила.

Алёна смотрит на меня — долго, пристально, и я вижу, как её глаза скользят по моему лицу, ищут трещины, ищут что-то, что я прячу. Она знает. Она чувствует, что внутри меня просыпается что-то новое — что-то, что я не контролирую.

— Идём дальше, — говорит она, и голос её — мягкий, но с металлической нотой, которая предупреждает: не надо. Не сейчас. Отложи этот разговор на потом.

И я благодарен ей за это. Потому что если бы она спросила сейчас, я не знаю, смог бы я ответить честно. Смог бы ли я сказать: «Мама, внутри меня живёт голод, и он хочет, чтобы я убивал. И не врагов. Живых людей. Каждые семь дней. И я не знаю, как долго смогу сопротивляться».

Мы углубляемся в систему коридоров. С каждым шагом воздух становится плотнее, влажнее, и через час мы выходим к подземному озеру — чёрному, как смола, гладкому, как стекло, отражающему свет факелов, как зеркало, в котором дрожат наши лица. В центре озера — остров, а на острове — алтарь, похожий на тот, где мы сражались с Пожирателем Душ. Только меньше, изящнее, и на нём — книга. Кожаная, с металлическими углами, перетянутая ремнём, на котором выжжены те же руны, что и на вратах.

— Это приманка, — говорит Ви, но в её голосе нет уверенности. — Слишком удобно. Слишком открыто.

— Возможно и ловушка, — соглашаюсь я, сжимая клинки. — Но если там — информация о Вратах, нам нужно её получить.

— Я могу пересечь озеро, — говорит Кейтлин, оценивая расстояние. — Ветки деревьев, выступы на потолке... я переберусь, если вы прикроете.

Я смотрю на неё — на тонкую фигуру, на лук за спиной, на решимость в глазах. И киваю.

— Прикроем. Ви, ты с правого фланга. Настя, огонь по любой твари, что вылезет. Алёна — свет, чтобы подсветить дорогу. Я иду с Кейтлин.

— Нет, — говорит она, и в её голосе — сталь, которую я редко слышу. — Если я упаду, я упаду одна. Ты нужен группе. Оставайся здесь, командуй.

Я хочу возразить, но вижу, как её рука сжимает лук, как плечи расправляются, и понимаю: она решила. И это не то, что я могу оспорить.

— Хорошо, — говорю я. — Но если ты не вернёшься через пять минут, я иду за тобой. Вне зависимости от того, что там плавает.

Она усмехается — коротко, без веселья — и начинает движение. Первые шаги — по камню, потом прыжок, цепляясь за сталактит, свисающий с потолка, переворачиваясь, приземляясь на узкий выступ через два метра. Она движется грациозно, как кошка, и я смотрю, как её тело перетекает из одного движения в другое, и в этом есть что-то завораживающее, почти гипнотическое — то, как она преодолевает пространство, не касаясь земли, как тень, скользящая над водой.

— У неё талант, — тихо говорит Ви, и в её голосе — гордость и беспокойство. — В реале она была скалолазкой. Говорит, больше нигде не чувствует себя живой.

Где-то на середине пути чёрная гладь озера взрывается — из воды вылетает щупальце, покрытое слизью, с присосками, которые щёлкают, как челюсти. Кейтлин уворачивается, прыгая выше, цепляясь за другой сталактит, и я вскидываю руку:

— Настя, бей по воде! Ви — прикрой её!

Настя уже вскинула руки, и огонь ударяет в озеро, заставляя воду шипеть и испаряться, поднимая облако пара. Ви делает шаг вперёд, закрывая её своим телом, и я вижу, как из тумана вылетает второе щупальце, целясь в Настю — но Ви перехватывает его голыми руками, сжимая скользкую плоть, рвёт на себя, отбрасывая в сторону.

Алёна поднимает посох — свет взрывается вокруг неё, освещая озеро, и я вижу, что под водой — силуэт, огромный, как дом, с десятками щупалец, которые извиваются, готовые к новому удару. Босс уровня 25, не меньше.

— Кейтлин, быстрее! — кричу я, и она срывается с места, перепрыгивая последние метры, падая на остров кувырком, вскакивая, хватая книгу с алтаря. И сразу — щупальца взлетают из воды, обвивая остров, пытаясь схватить её, но она уже бежит обратно, прыгая по камням, которые взрываются под её ногами.

— Ви, готовься к рывку! — кричу я, и она понимает без объяснений — она таран, что сломает любую тварь.

Я активирую Теневую поступь, исчезая в серой дымке, и бегу по поверхности озера — техника, которую я отработал за эти дни, используя скорость и лёгкость, чтобы не провалиться под воду. Щупальца проходят сквозь мою тень, и я оказываюсь на острове в тот момент, когда Кейтлин прыгает на меня — я ловлю её, прижимая к себе, чувствуя, как её сердце колотится, как её пальцы впиваются в мою куртку, сжимая книгу.

— Есть! — выдыхает она, и я чувствую, как она дрожит — от адреналина, от страха, от того, что она почти погибла. — Я достала эту проклятую книгу.

— Уходим! — командую я, и мы бежим — по воде, по камням, сквозь пар и огонь, пока не оказываемся на твёрдой земле, в безопасности коридора, за пределами досягаемости щупалец.

Я опускаю её на ноги, и она поворачивается, глядя на озеро, где чудовище бьётся, не в силах достать нас, и медленно погружается обратно в чёрную гладь. Тишина возвращается, нарушаемая только нашим дыханием, и я смотрю на книгу, которую она держит в руках.

Кожа старая, потрескавшаяся, но ремни — новые, блестящие, будто их только что заменили. На обложке — выжженный символ: круг с треугольником внутри, и в центре — глаз. Человеческий глаз, с алым зрачком, который, кажется, смотрит на меня.

— Что это? — спрашивает Алёна, подходя ближе, и я слышу в её голосе страх, который она не может скрыть.

Кейтлин развязывает ремни — пальцы её дрожат, но она справляется, открывая книгу. Пергамент внутри — жёлтый, хрупкий, исписанный тем же древним языком, что и на вратах. И на первой странице — изображение: фигура в капюшоне, стоящая перед вратами, с ключом в руке. Подпись — на современном языке, выведенная твёрдым, уверенным почерком:

— Здесь написано: «Тот, кто откроет Врата Теней, должен принести жертву. Жертву, которую выберет маска. Или врата останутся закрытыми навсегда», — читает вслух Ви, и слова её падают в тишину, как камни в воду.

Я смотрю на книгу. На рисунок. На подпись. И чувствую, как маска внутри меня улыбается — холодно, голодно, довольно. Потому что она знала. Всегда знала. Что рано или поздно, для того чтобы пройти, я должен буду заплатить не монстрами, не опытом. А жизнью. Чьей-то жизнью.

Три дня. И двенадцать часов.

Я сжимаю книгу в руках, чувствуя, как кожа под пальцами потрескивает, как шершавая рана. Три с половиной дня. И я должен решить: чья кровь откроет мне путь вперёд — чужая или моя собственная?

Настя смотрит на меня — в её глазах тревога и вопрос, который она боится задать. Алёна молчит, но я чувствую её ладонь на своей спине — тёплую, успокаивающую, как свет, которым она исцеляет.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорит она тихо. — Мы всегда придумываем.

Я смотрю на неё, на мать, которая целовала меня так, как не должна целовать мать, на подругу, которая видела мою тьму и не отвернулась, на двух незнакомок, которые стали семьёй в этом мире смерти и похоти. И я знаю: я не принесу их в жертву. Никого из них. Даже если придётся отдать себя.

— Решение принято: найти альтернативный способ открыть Врата или принести себя в жертву, если выбора не останется. Маска: недовольна. Голод: +5%.

Я прячу книгу в сумку, выпрямляюсь, чувствуя, как усталость наваливается на плечи, как свинцовое одеяло. Мы выжили сегодня. Мы нашли путь. Но цена — она всё ещё висит над нами, как дамоклов меч, и маска внутри меня ждёт, когда я сделаю выбор, который определит не только мою судьбу, но и судьбу всех, кто идёт за мной.

Где-то в глубине подземелья слышен гул — низкий, пульсирующий, как сердцебиение гигантского зверя. Врата Теней ждут. И они не будут ждать вечно.

— Идём, — говорю я, и голос мой звучит твёрже, чем я чувствую. — Нам нужно найти место для лагеря. Проанализировать книгу. И решить, что делать дальше.

Мы уходим от озера, оставляя позади спокойную гладь и недосягаемого босса. Свет факелов пляшет на стенах, отбрасывая длинные тени, и я смотрю на книгу в своей сумке, чувствуя, как она пульсирует в такт моему сердцу, в такт ключу, в такт маске. Три дня и двенадцать часов. И время не ждёт.

Мы находим боковую камеру — меньше, чем предыдущая, но с настилом из сухой травы и остатками кострища, где кто-то разводил огонь несколько дней назад. Ви разжигает новый костёр, используя сухие ветки и трут из своей сумки, и через несколько минут пламя весело трещит, отбрасывая тёплый, уютный свет, который делает камень почти уютным.

Мы сидим вокруг огня — пять человек, пять силуэтов, отбрасывающих тени на стены, пять пар глаз, смотрящих на книгу, которую я держу на коленях. Я листаю страницы — медленно, осторожно, боясь повредить хрупкий пергамент. Текст — на древнем языке, и я понимаю лишь отдельные слова: «жертва», «врата», «маска», «кровь». Но между ними — символы, карты, схемы, которые выходят за пределы моего понимания.

— Тут сказано, что Врата были созданы Пожирателями Душ, — тихо говорит Алёна, указывая на один из рисунков. — Они — стражи порога, хранители баланса между мирами. Если убить Пожирателя, его сила переходит к убийце. Но врата остаются закрытыми, пока носитель силы не принесёт добровольную жертву.

— Добровольную? — переспрашиваю я, и внутри меня загорается надежда. — То есть, если кто-то согласится... отдать жизнь за меня... я смогу открыть врата?

— Нет, — говорит она тихо, и надежда гаснет, как искра в воде. — Жертва должна быть принесена носителем. Твоими руками. Добровольная жертва — это та, кто сам согласился умереть от твоей руки. Но согласие не отменяет самого акта.

Тишина. Пламя трещит, выплёвывая искры, и я смотрю на свои руки — те самые руки, которые держали клинок, убивающий Пожирателя. Те самые руки, которые ласкали мать и подругу, которые сжимали рукоять меча, которые — скоро — должны будут сжать чью-то шею, или горло, или сердце.

— Я сделаю это, — говорит Алёна, и голос её — твёрдый, как камень, без колебаний. — Я твоя мать. Я родила тебя. Если моя смерть откроет тебе путь, я приму её.

— Нет, — отвечаю я, и голос мой срывается. — Я не позволю. Ты нужна мне. Ты нужна Насте. Ты нужна всем нам — как целитель, как опора, как свет в этой тьме.

— Но... — она пытается возразить, но я поднимаю руку, останавливая её.

— Нет. Даже не думай. Я найду другой способ. Есть ещё три дня. Я что-нибудь придумаю.

Настя сжимает мою руку — её пальцы холодные, но в них — сила, которая удерживает меня от падения. — Мы найдём, — говорит она. — Вместе. Как всегда.

Ви молча подбрасывает ветку в костёр, и искры взлетают в темноту, как светлячки. Кейтлин сидит рядом, прислонившись плечом к её плечу, и я вижу, как её глаза смотрят на меня — изучающе, без осуждения, но с пониманием, с принятием.

— В этой книге есть записи о других Вратах, — говорит она тихо. — В других подземельях, в других зонах. Может, есть проход, который не требует жертвы. Только уровень.

Я смотрю на неё — и впервые за долгое время чувствую, как луч надежды пробивается сквозь тучу, затянувшую всё небо. Есть другие пути. Другие врата. Другие способы пройти.

Или хотя бы отсрочить неизбежное.

Я открываю книгу на той странице, где нарисована карта — сеть подземелий, соединённых тоннелями, с помеченными точками, где горят алые огоньки — метки Врат. Две из них погасли — те, что мы уже прошли. Пятнадцать всё ещё горят, приглашая, маня, обещая силу и тайны.

— У нас есть три дня, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит. — Три дня, чтобы найти альтернативный путь. Или принести жертву. Давайте использовать это время с умом.

И мы начинаем планировать — пять теней вокруг костра, в темноте подземелья, где каждый звук может быть последним, а каждый оргазм — прощанием. Я смотрю на них, на этих женщин, которые стали моей семьёй, моей опорой, моей силой, и я знаю: я не дам им умереть. Даже если ради этого придётся умереть самому.

Слова повисают в воздухе, тёплые, как пепел от костра, но я чувствую их вес — они тяжелее камня, который давит на меня изнутри. Маска молчит, но я знаю: она слушает. Она ждёт. И в этой тишине, когда пламя догорает, оставляя только багровые угли, я понимаю: время слов прошло. Есть только тела. Только жар. Только голод, который не утолить ни обещаниями, ни планами.

Но пока — мы живы. Мы вместе. И мы идём вперёд.

Я поворачиваюсь к Насте, и свет углей играет на её лице, высвечивая скулы, тени под глазами, блеск на губах. Она смотрит на меня — в её взгляде больше нет усталости. Только голод. Тот же, что разрывает меня изнутри.

«Коль, — шепчет она, и голос её низкий, хрипловатый, как после долгого крика. — Я хочу тебя. Сейчас. Прямо здесь».

Я не отвечаю. Я беру её за затылок, пальцы сжимаются в её коротких волосах, и я тяну её к себе — грубо, без нежности, как берут то, что уже принадлежит тебе по праву. Она выдыхает мне в рот, когда я целую её, и этот выдох пахнет мятой и дымом, чем-то сладким и горьким одновременно. Её губы раскрываются под моими, и я вхожу в неё языком — глубоко, требовательно, чувствуя, как она отвечает, как её пальцы впиваются в мои плечи, как её тело прижимается ко мне, ища тепла.

Алёна двигается сзади — я чувствую её руки на своей спине, её пальцы скользят по позвоночнику, вниз, к пояснице, и я выгибаюсь навстречу, не разрывая поцелуя с Настей. Мать прижимается грудью к моей спине, и я чувствую тепло её тела через тонкую ткань рубашки, её соски — твёрдые, упирающиеся в мою кожу.

Я отрываюсь от губ Насти, перевожу дыхание, и смотрю на них обеих — на мать и подругу, на двух женщин, которые стали для меня всем в этом мире смерти и похоти. Их глаза блестят в полутьме, и я вижу в них одно и то же: жажду. Жажду быть взятыми, наполненными, сломанными и собранными заново.

«На колени, — говорю я, и голос мой звучит низко, как рык, как команда, которая не терпит возражений. — Обе».

Они опускаются одновременно — медленно, не сводя с меня глаз, и я вижу, как их груди вздымаются, как они облизывают губы в предвкушении. Настя — слева, мама — справа, их лица на уровне моего паха, и я расстёгиваю штаны, чувствуя, как член выскальзывает наружу, твёрдый, пульсирующий, с капелькой смазки на головке.

«Открывайте рты», — командую я, и они подчиняются — широко, как послушные девочки, их языки высунуты, глаза подняты на меня, полные ожидания и голода.

Я беру себя в руку, провожу головкой по губам Насти — сначала по нижней, потом по верхней, размазывая влагу, и она стонет, пытаясь поймать член ртом, но я не позволяю. Я перевожу его к маме, провожу по её губам, чувствуя, как они дрожат, как её язык касается головки, и она закрывает глаза, втягивая воздух через нос.

«Просите», — говорю я, и они обе стонут, их руки сжимаются в кулаки на коленях, но они не прикасаются ко мне — ждут разрешения.

«Пожалуйста, — шепчет Настя, и голос её срывается. — Пожалуйста, Коля... дай мне попробовать тебя».

«И мне, — добавляет Алёна, и в её голосе — та же мольба, смешанная с любовью и похотью. — Мы обе хотим тебя во рту. Позволь нам».

Я беру Настю за волосы, притягивая её голову к себе, и вхожу в её рот — медленно, чувствуя, как её губы смыкаются вокруг меня, как её язык обводит головку, как она втягивает щёки, создавая вакуум. Она сосёт жадно, глубоко, и я чувствую, как её горло расслабляется, принимая меня всё глубже, пока я не касаюсь задней стенки. Она не давится — уже опытная, уже знает, как брать, и я чувствую, как волна удовольствия поднимается от паха к груди.

«Хорошо, — выдыхаю я, сжимая её волосы сильнее, задавая ритм. — Продолжай».

Я поворачиваюсь к Алёне, беру её за подбородок, приподнимая его, и она открывает рот шире, принимая мой член, когда я выхожу из Насти. Ощущения другие — она мягче, нежнее, но не менее жадна. Она сосёт медленнее, глубже, и я чувствую, как её язык обводит каждый миллиметр, как она посасывает, как будто хочет высосать из меня душу.

Я чередую их — то одну, то другую, заставляя их ждать, заставляя их просить, заставляя их работать за каждое мгновение. Настя берёт глубже, агрессивнее, её руки сжимают мои бёдра, и я чувствую, как её ногти впиваются в кожу. Алёна — нежнее, но с той же страстью, с тем же голодом, и я вижу, как её глаза блестят в свете углей, как она смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде — всё: любовь, преданность, желание быть использованной.

Я чувствую, как приближается волна, и я выхожу из их ртов, тяжело дыша, чувствуя, как пульс стучит в висках.

«Ложитесь, — командую я, указывая на солому. — Рядом. Лицом друг к другу».

Они подчиняются — ложатся на бок, лицом друг к другу, их тела соприкасаются — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Я встаю между ними, опускаясь на колени, и вижу, как их глаза встречаются, как их руки переплетаются, как они прижимаются друг к другу в ожидании.

Вначале беру Алёну — сзади, входя в неё одним толчком, и она стонет, прижимаясь лбом к плечу Насти. Настя целует её в губы, пока я трахаю мать, и я вижу, как их языки сплетаются, как их дыхание смешивается, как они обе стонут в унисон. Я двигаюсь ритмично, глубоко, чувствуя, как тело Алёны содрогается от каждого толчка, как её пальцы сжимаются на плечах Насти.

«Кончай, — командую я, ускоряясь. — Кончай смотря ей в глаза».

Алёна вздрагивает, её тело выгибается, и я чувствую, как её стенки сжимаются вокруг меня в тугой, горячей судороге. Она стонет в рот Насти, и я вижу, как её глаза закатываются, как она теряет контроль на мгновение, прежде чем обмякнуть, тяжело дыша.

Я выхожу из неё и сразу переключаюсь на Настю — вхожу без предупреждения, одним плавным движением, и она вскрикивает, выгибаясь мне навстречу. Алёна прижимается к ней, целуя её грудь, играя с сосками, и я вижу, как Настя запрокидывает голову, как её рот открывается в беззвучном крике.

«Трахай меня, — шепчет она. — Трахай меня, пока она смотрит».

Я вбиваюсь в неё грубо, глубоко, ритмично. Каждый толчок отдаётся в её теле дрожью, и я слышу, как влажно шлёпают наши тела, как скрипит солома под нами. Алёна тянется к её лицу, целует её, и я вижу, как их языки встречаются, как их дыхание смешивается, как они обе стонут в унисон — мать и подруга, связанные моим членом, моими руками, моим голодом.

«Кончай, — шепчу я, чувствуя, как приближается моя собственная волна. — Кончай для меня, маленькая».

Настя кончает с криком — низким, грудным, разрывающим тишину подземелья. Её тело выгибается, её пальцы впиваются в плечи Алёны, и я чувствую, как её стенки сжимаются вокруг меня в последней, пульсирующей судороге. И в этот момент я отпускаю себя — глубоко, сильно, чувствуя, как заполняю её, как она принимает каждую каплю, как её тело содрогается от моего оргазма, как два тела переплетаются подо мной, потные, уставшие, насыщенные.

Мы лежим — три тела, сплетённых в клубок, тяжёлое дыхание, запах секса и пота, треск догорающих углей. Я чувствую, как пальцы Насти гладят мою грудь, как Алёна целует моё плечо, как их дыхание выравнивается, переходя в ровный ритм сна.

Где-то рядом — звуки, которые я не сразу узнаю: влажные шлепки, приглушённые стоны, хриплое дыхание. Я поворачиваю голову и вижу их — Ви и Кейтлин. Они не спят. Они смотрели. И теперь они трахаются — жадно, отчаянно, как будто хотят наверстать упущенное.

Ви стоит на четвереньках, её крупные ягодицы подняты, и Кейтлин вбивается в неё сзади, используя страпон, который она, должно быть, надела, пока мы были заняты. Искусственный член исчезает в теле Ви с каждым толчком, и я слышу, как влажно шлёпает кожа о кожу, как Ви стонет, утыкаясь лицом в солому.

«Да... — выдыхает Ви, и голос её срывается. — Сильнее. Трахай меня сильнее, сука».

Кейтлин наклоняется вперёд, хватая её за волосы, оттягивая голову назад. «Ты моя шлюха, — шипит она, ускоряясь. — Моя грязная, послушная шлюха. Скажи это».

«Я твоя шлюха, — стонет Ви, и я вижу, как её тело содрогается от каждого толчка. — Твоя навсегда...»

Я смотрю на них, чувствуя, как внутри снова закипает жар. Настя и Алёна спят, прижавшись ко мне, но мой член снова твердеет, и я провожу рукой по нему, глядя, как Кейтлин трахает Ви — грубо, ритмично, с каждым толчком вгоняя её лицо в солому.

Они кончают вместе — я вижу, как тело Ви выгибается, как она кричит имя Кейтлин, и Кейтлин падает на неё, прижимаясь к её спине, целуя её шею, шепча что-то нежное в ухо. Они лежат, переплетённые, их дыхание выравнивается, и я отвожу взгляд, чувствуя, как усталость наваливается на меня свинцовым одеялом.

Маска внутри меня молчит. Насытившись. Удовлетворённая. Хотя бы на эту ночь.

Я закрываю глаза, чувствуя тепло двух тел, прижатых ко мне, слыша ровное дыхание спящих женщин, и позволяю себе провалиться в темноту. Без снов. Без кошмаров. Только отдых — короткий, украденный у смерти, но такой необходимый.

Утро приходит неожиданно — с тихим шипением догоревшего костра и голосом Кейтлин, которая уже собирает вещи. Я открываю глаза, чувствуя, как тело ноет — после сна на твёрдом камне, после секса, после всего, что было вчера. Настя и Алёна ещё спят, их руки переплетены на моей груди, и я осторожно выбираюсь из их объятий, стараясь не разбудить.

Ви уже на ногах — она стоит у входа, голый торс блестит в свете нового факела, который она зажгла. Она смотрит на меня, и в её взгляде — одобрение и что-то ещё, тёплое, почти дружеское.

«Доброе утро, — говорит она, и голос её звучит хрипло, со сна. — Выспался?»

«Достаточно, — отвечаю я, потягиваясь, чувствуя, как хрустят позвонки. — Ты как?»

«Лучше, чем вчера. Секс помогает. — Она усмехается, кивая на спящую Кейтлин. — Она помогает».

Я одеваюсь, застёгиваю ремни, проверяю клинки. Танцующий со Смертью привычно ложится в ладонь, и я чувствую его тепло — живое, отзывчивое. Плачущее лезвие — холодное, спокойное, ждущее своего часа.

Алёна просыпается первой — она открывает глаза, смотрит на меня, и в её взгляде — улыбка, смешанная с грустью. Она тянется ко мне, и я наклоняюсь, целуя её в лоб.

«Доброе утро, мам», — шепчу я, и слово это больше не царапает горло. Оно звучит как данность, как правда, которую мы оба приняли.

«Доброе утро, сынок», — отвечает она, и в её голосе — та же нежность, которая была в реальном мире, но теперь смешанная с чем-то новым, тёмным и сладким.

Настя просыпается следом, потягиваясь, как кошка, и её глаза сразу находят меня. Она улыбается — озорно, с вызовом, и я знаю: сегодня будет новый день. Новые бои. Новые уровни.

Мы собираем лагерь. Кейтлин проверяет тетиву лука, Ви примеряет обломок щита, решая, оставить его или выбросить. Я достаю книгу из сумки, открываю на карте, где отмечены другие Врата, и провожу пальцем по линиям.

«Ближайшие Врата — на востоке, в системе пещер под Грозовой Вершиной, — говорю я, указывая на точку, пульсирующую алым. — Уровень 22. Требуется только уровень — никакой жертвы».

Алёна подходит ближе, заглядывая в книгу, и я чувствую, как её пальцы касаются моего запястья. «Три дня, Коль. До маски».

«Я знаю, — отвечаю я, закрывая книгу. — Значит, мы успеем. Сегодня фармим мобов до 25-го уровня. Завтра идём к ближайшим Вратам. Если там не нужна жертва — мы свободны».

Настя сжимает мой локоть, и я чувствую её веру — тёплую, уверенную, как свет в конце тоннеля.

«Мы успеем, — говорит она твёрдо. — Вместе».

Я смотрю на них — на мать, на подругу, на двух воительниц, которые стали нашей семьёй. И я верю. Хотя бы на этот миг.

Мы выходим из камеры — пять теней, пять клинков, пять сердец, бьющихся в одном ритме. Впереди — тьма, мобы, боссы, новые Врата. Впереди — выбор, который я должен сделать.

Но пока — мы живы. Мы вместе. И мы идём вперёд.