Воздух у входа в пещеру был холодным и влажным, пахло сырой землёй и чем-то металлическим — кровью, может быть, или рудой. Я стоял на краю темноты, чувствуя тепло её ладони на плече, и это тепло жгло сильнее, чем любая рана.

Пальцы Алёны скользнули по моей коже, оставляя влажный след — пот после боя ещё не высох, и её прикосновение было как электрический разряд. Я сглотнул, чувствуя, как напряглась спина.

— Ты как? — спросила она тихо, почти шёпотом. Голос низкий, грудной, с той хрипотцой, от которой у меня каждый раз перехватывало дыхание.

— Нормально, — ответил я, и голос предательски дрогнул.

Сзади послышался звук — Настя сглотнула, и я услышал, как её шаги стали тяжелее. Она остановилась в паре метров за моей спиной, и я чувствовал её взгляд между лопаток — тяжёлый, ревнивый, голодный.

Ви возился со своим щитом в десяти шагах слева, проверяя крепления. Кейтлин стояла у входа, всматриваясь в темноту, одну руку на луке, другую — на бедре. Они делали вид, что не замечают напряжения между нами троими, но я видел, как Ви покосился в нашу сторону, когда Алёна коснулась моего плеча.

— Вход узкий, — сказала Кейтлин, не оборачиваясь. — Идём цепью. Танк впереди, лучница за ним, маги и хил в центре, ассасин в арьергарде.

— Я пойду последним, — сказал я, и это было не предложение.

Алёна убрала руку, и я почувствовал холод на том месте, где только что было тепло. Она обернулась к Насте, и я видел, как её глаза встретились с глазами подруги — короткий, напряжённый взгляд, полный всего того, о чём мы не говорили вслух.

— Мы справимся, — сказала Алёна, и в её голосе была та же материнская теплота, но теперь в ней звучало что-то ещё. Что-то, от чего у меня сжалось в паху.

— Конечно, — буркнула Настя, и её голос был сухим, как потрескавшаяся земля.

Я вошёл в пещеру последним, и темнота накрыла меня, как одеяло. Воздух стал плотнее, влажнее, пахло плесенью и старым костром. Стены были шершавыми под пальцами, когда я провёл по ним рукой, проверяя пространство.

Впереди зажглись огни — Кейтлин активировала факел, и свет заплясал на стенах, выхватывая из темноты сталактиты, свисающие с потолка, как зубы гигантского зверя.

— Красиво, — сказала Алёна, и её голос эхом разнёсся по пещере. — Как в церкви.

— Или в гробнице, — поправил я, и она обернулась, улыбнувшись через плечо.

В свете факела её волосы отливали золотом, глаза блестели, и я снова почувствовал тот удар под дых — как в первый раз, когда понял, что хочу её не как мать. Как женщину.

Настя шла за мной, и я слышал её дыхание — частое, неровное. Она злилась. Я чувствовал это по тому, как она ступала — резко, тяжело, будто хотела проломить камень под ногами.

— Ты чего? — спросил я тихо, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила она, и в этом «ничего» было всё.

Я вздохнул и продолжил идти. Впереди Ви остановился, подняв руку.

— Слышите? — спросил он.

Мы замерли. Где-то в глубине пещеры раздался звук — мокрый, чавкающий, будто кто-то пережевывал что-то большое и сырое.

— Что-то живое, — сказала Кейтлин, и её голос был спокойным, профессиональным. Она уже натягивала лук, стрела легла на тетиву.

— Не одно, — добавил Ви, и я увидел, как он сжал рукоять щита. — Много.

Из темноты донеслось шипение, и свет факела выхватил первое движение — длинное, скользящее, с множеством ног. Тварь была размером с собаку, покрытая хитином, с челюстями, которые двигались независимо друг от друга, выпуская капли зеленоватой слюны.

— Пауки, — сказал я, и мой голос звучал спокойнее, чем я себя чувствовал. — Большие.

— Огнём их, — скомандовала Кейтлин, и Настя шагнула вперёд, поднимая посох.

Пламя вырвалось из её рук, ударив в первого паука, и тварь зашипела, закрутилась, вспыхнув, как факел. Запахло горелым хитином и чем-то сладковатым — внутренности, понял я, и подавил рвотный рефлекс.

— Ещё! — крикнул Ви, и я увидел, как из темноты вырвались сразу четыре тени.

Я рванул вперёд, активируя «Поступь тени», и мир стал серым, приглушённым. Мои шаги были бесшумными, дыхание — ровным. Я оказался за спиной ближайшего паука, и кинжал вошёл в стык между хитиновыми пластинами, глубоко, до самого основания.

Тварь дёрнулась, зашипела, и я выдернул клинок, чувствуя, как тёплая жидкость брызнула на руку. Кровь — зелёная, густая, с запахом тухлого мяса.

— Хорош! — крикнула Кейтлин, и стрела вонзилась в глаз второго паука, пробив голову насквозь.

Алёна читала заклинание, и свет окутал её руки, пульсируя в такт сердцебиению. Золотой луч ударил в ближайшую тварь, и та замерцала, зашипела, рассыпаясь пеплом.

— Святая магия, — выдохнул я, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Они её ненавидят.

— Знаю, — ответила Алёна, и в её голосе была лёгкая улыбка. — Я чувствую.

Третий паук прыгнул на меня, и я едва успел уйти в сторону, чувствуя, как воздух разрезало там, где только что была моя голова. Я перекатился, вскочил, и кинжал описал дугу, рассекая твари брюхо. Кишки вывалились наружу, дымясь, и паук замер, дёрнулся и рухнул.

— Четыре, — сказал я, вытирая лезвие о штаны. — Сколько всего?

— Минимум ещё десяток, — ответила Кейтлин, всматриваясь в темноту. — И там что-то большее. Я чувствую.

Ви хмыкнул, поправляя щит.

— Босс? — спросил он.

— Скорее всего, — ответила лучница. — Готовьтесь.

Мы двинулись дальше, и я чувствовал, как напряжение между нами троими никуда не делось — оно просто ждало своего часа, притаившись под поверхностью, как те твари в темноте. Алёна шла впереди, её светлые волосы развевались в такт шагам, и я ловил себя на том, что смотрю на её бёдра, на то, как они двигаются под тканью юбки.

Настя толкнула меня в плечо, проходя мимо, и её взгляд был острым, как лезвие моего кинжала.

— Смотри, куда идёшь, — сказала она, и в голосе было столько яда, что я на секунду замер.

— Настя, — начал я, но она уже ушла вперёд, догоняя Алёну.

Я выдохнул и пошёл за ними, чувствуя, как маска на лице стала тяжелее. Или это просто стало тяжелее дышать.

Пещера расширилась, и мы вышли в огромный зал, потолок которого терялся в темноте. В центре зала возвышалась конструкция из паутины — кокон, внутри которого угадывались очертания тел. Людей. Или того, что от них осталось.

— Гнездо, — сказала Кейтлин, и в её голосе впервые появилась эмоция: отвращение. — Здесь королева.

Из темноты донёсся звук — низкий, вибрирующий, от которого задрожал воздух. И из тени шагнула она.

Паучиха была размером с грузовик, её тело покрывал чёрный хитин, блестящий в свете факелов. Восемь глаз уставились на нас — холодных, голодных, разумных. А её брюхо... я сглотнул. Её брюхо было покрыто шипами, но между ними виднелись щели, влажные, пульсирующие, из которых сочилась густая слизь.

Я вспомнил ту гарпию. Каждую гарпию. Каждого монстра, что пользовался нами.

— Убейте её, — сказал я, и мой голос был тихим, но его услышали все.

Паучиха зашипела, и из её жвал вырвалась струя паутины, ударив в потолок. Сверху посыпались камни, и мы бросились врассыпную, уклоняясь от обломков.

Я кувыркнулся влево, и камень весом с добрую сотню килограммов врезался в то место, где я стоял секунду назад, разбивая каменный пол в крошево. Осколки брызнули во все стороны, и один из них полоснул по щеке — я почувствовал горячую струйку крови, стекающую по челюсти, и вкус соли на губах.

— Ви, прикрой! — крикнула Кейтлин, и я увидел, как танк шагнул вперёд, поднимая щит, принимая на себя очередной плевок паутины, которая приклеилась к металлу, зашипела, начала плавиться. — Настя, огонь по брюху!

Настя уже читала заклинание, её пальцы светились оранжевым, и воздух вокруг неё дрожал от жара. Она выглядела сосредоточенной, но я видел, как дрожит её нижняя губа — от страха или от гнева, я не мог сказать. Пламя вырвалось из её рук, ударив в брюхо Паучихи, и та зашипела, закрутилась, пытаясь сбить огонь, но слизь на её теле вспыхнула, и запахло горелым хитином и чем-то сладковатым — внутренности, понял я, и в горле поднялась желчь.

— Не останавливайся! — крикнула Алёна, и свет окутал её руки, золотой, пульсирующий, как сердцебиение. Она метнула луч в Паучиху, и тот ударил в голову, заставив тварь дёрнуться, отшатнуться. — Коля, с фланга!

Я не стал ждать второго приказа. Я активировал «Поступь тени», и мир снова стал серым, приглушённым, тихим. Мои шаги были бесшумными, дыхание — ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. Я обогнул зал по стене, чувствуя, как каменная крошка хрустит под подошвами, как холодный воздух обжигает лёгкие.

Паучиха повернулась к Насте, её жвалы задвигались, и я услышал звук — низкий, вибрирующий, от которого задрожали стены. Она готовилась к атаке, и я знал, что у меня есть только секунда.

Я прыгнул.

Клинок вошёл в стык между хитиновыми пластинами на боку, глубоко, до самого основания, и я всадил его по рукоять, чувствуя, как тёплая жидкость заливает пальцы. Зелёная, густая, с запахом тухлого мяса. Паучиха взревела — звук, похожий на скрежет металла по стеклу, — и дёрнулась, пытаясь сбросить меня.

Я повис на кинжале, вцепившись в рукоять, и второй рукой нанёс удар — в то же место, глубже, разрывая плоть. Кровь брызнула фонтаном, заливая мне лицо, и я почувствовал, как что-то тёплое и скользкое коснулось моей щеки — внутренности, понял я, и подавил рвотный рефлекс.

— Добей её! — крикнула Кейтлин, и стрела вонзилась в глаз Паучихи, пробив голову насквозь.

Тварь зашаталась, её ноги подкосились, и я спрыгнул, приземлившись на корточки, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по венам. Перед глазами всё плыло, но я видел, как Алёна читает заклинание, как свет собирается в её руках, пульсируя, нарастая, и как она направляет его в Паучиху.

Золотой луч ударил в брюхо, и тварь замерцала, зашипела, начала рассыпаться пеплом. Её хитин треснул, и из щелей хлынула зелёная жижа, заливая пол, и запах стал невыносимым — сладковатым, тошнотворным, от которого слезились глаза.

— Получила, сука, — выдохнул Ви, опуская щит. — Получила...

Я поднялся, вытирая лезвие о штаны, и оглядел зал. Камни всё ещё падали с потолка, но уже реже, и пыль оседала, открывая картину разрушения. Кокон в центре зала был разорван, и из него вывалились кости — человеческие, перемешанные с остатками одежды и снаряжения.

— Системное сообщение, — сказала Кейтлин, и я увидел, как её глаза засветились, читая текст. — «Паучиха-Королева побеждена. Опыт распределён между участниками группы. +1500 опыта каждому».

Я почувствовал, как тепло разливается по телу — знакомое ощущение, когда уровень растёт, когда сила наполняет мышцы, когда навыки становятся острее. Я открыл окно персонажа и увидел, что я поднялся до 18-го уровня. Два очка навыков. Новый слот для умений.

— Неплохо, — сказал я, и мой голос звучал хрипло, сорванно. — Неплохо для одного боя.

— Это только начало, — ответила Кейтлин, и в её голосе была улыбка. — Там, глубже, есть что-то ещё. Я чувствую.

— Что? — спросила Настя, и я увидел, как она вытирает пот со лба, как её пальцы дрожат. — Что там ещё?

— Сокровище, — сказала лучница. — Или новый босс. Или и то, и другое.

— Идём, — сказал я, и мой голос был твёрже, чем я себя чувствовал. — Мы не останавливаемся.

Я повернулся к Алёне и Насте, и увидел, как они смотрят друг на друга — взгляды, полные напряжения, невысказанных слов. Алёна шагнула ко мне, её рука коснулась моего плеча, и я почувствовал, как тепло разливается от её пальцев, как мурашки бегут по коже.

Её пальцы на моём плече — горячие, живые, словно каждая клетка кожи Алёны пульсирует в такт моему сердцу. Я чувствую, как тепло разливается от места касания, побежало по ключице, по шее, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Мурашки — настоящие, физические — бегут по рукам, и я не могу понять, почему это касание сейчас, в этой пещере, среди запаха горелого хитина и смерти, бьёт сильнее, чем любой удар монстра.

Настя смотрит. Я чувствую её взгляд — тяжёлый, горячий, с привкусом горечи. Она стоит в двух шагах, её пальцы всё ещё светятся оранжевым от недавнего заклинания, но свет гаснет, и я вижу, как дрожит её нижняя губа. Не от холода. От того, что она не говорит.

— Идём, — говорит Кейтлин, и её голос режет тишину, как нож. Она уже движется к проходу в глубине пещеры — узкому, тёмному, из которого тянет сыростью и чем-то металлическим. — Там что-то есть. Я чувствую.

Ви идёт за ней, и её тяжёлые шаги эхом отдаются от стен. Я остаюсь на месте, чувствуя, как рука Алёны скользит с моего плеча вниз, по лопатке, задерживаясь на секунду у поясницы. Это движение — слишком медленное, слишком интимное для простой поддержки. Я слышу, как Настя выдыхает — резко, сдавленно, словно её ударили.

— Алёна, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, с хрипотцой, которую я не узнаю. — Что ты делаешь?

Она поднимает на меня глаза. Голубые, светлые, с той теплотой, от которой у меня всегда сжималось сердце — но сейчас в них есть что-то ещё. Что-то, чего я раньше не замечал. Или не хотел замечать. Тень. Голод. То, от чего пересыхает во рту.

— Ничего, — говорит она, и её голос звучит ровно, но я слышу в нём дрожь. — Просто проверяю, что ты цел.

— Я цел, — отвечаю я, и это звучит как ложь. Я не цел. Я разбит на куски, которые склеиваются неправильно, и каждый новый день добавляет трещины. — Идём за ними.

Я делаю шаг вперёд, отстраняясь от её руки, и чувствую, как холод заполняет пустоту, где было её тепло. Настя проходит мимо меня, задевая плечом — жёстко, намеренно, и я слышу, как она шепчет что-то сквозь зубы. «Сучка». Или мне показалось?

Мы идём по узкому коридору, и стены становятся влажными, покрытыми слизью, которая светится бледно-зелёным. Свет факелов отражается от слизи, создавая причудливые тени, и я чувствую, как маска на лице становится тяжелее — не физически, а морально. «Корми меня», — шепчет она на краю сознания, и я сбрасываю голос, концентрируясь на шагах.

Коридор расширяется, и мы выходим в зал — меньший, чем тот, где мы сражались с Королевой, но более странный. Стены здесь покрыты кристаллами — тёмно-фиолетовыми, пульсирующими тусклым светом, как сердцебиение. В центре зала стоит алтарь — чёрный камень, испещрённый рунами, которые светятся красным.

— Ни хрена себе, — говорит Ви, и её голос эхом разносится по залу. — Это что, какой-то храм?

— Не храм, — отвечает Кейтлин, и я вижу, как её глаза бегают по кристаллам, по алтарю, по полу. — Гробница. Чья-то гробница.

Настя подходит к алтарю, её пальцы касаются рун, и они вспыхивают ярче, заставляя её отдёрнуть руку. Она оборачивается ко мне, и в её глазах — смесь страха и любопытства.

— Коля, — говорит она, и в её голосе нет той резкости, что была минуту назад. — Подойди. Здесь что-то написано.

Я подхожу, чувствуя, как Алёна идёт за мной, как её тень ложится на мою. Руны — древние, незнакомые, но когда я смотрю на них, они начинают двигаться, складываться в слова, которые я понимаю. Система переводит.

«Здесь покоится Кровавый Князь — тот, кто пил из источника и стал проклятием. Смерть его не взяла. Смерть его не держит. Он ждёт, когда кровь снова позовёт его в этот мир».

— Твою мать, — выдыхаю я, и мои пальцы сжимаются на рукояти кинжала. — Это не просто гробница. Это тюрьма.

— И мы только что её открыли, — тихо говорит Кейтлин, и я вижу, как она поднимает лук, стрела уже на тетиве. — Потому что кристаллы погасли.

Я оборачиваюсь. Кристаллы — фиолетовые, пульсирующие — теперь тусклые, серые, как пепел. И в тишине я слышу звук. Низкий. Глухой. Сердцебиение. Из-под алтаря.

— Настя, отойди, — говорю я, и мой голос — сталь, которой я не знал в себе. — Сейчас.

Она отшатывается, и пол под алтарём трескается. Чёрный камень идёт трещинами, из которых вырывается багровый свет — густой, как кровь, пахнущий железом и тлением. Я выхватываю кинжалы, чувствуя, как маска нагревается на лице, как она пульсирует в такт с моим сердцем.

«Да, — шепчет голос на краю сознания. — Корми меня».

Из-под алтаря вырывается рука — серая, иссохшая, с длинными чёрными когтями, впивающимися в камень. Она хватается за край трещины, и земля дрожит. Ещё одна рука. И голова — лысая, с пустыми глазницами, в которых горит багровый огонь.

— Кровавый Князь, твою дивизию, — орёт Ви, и её кулаки вспыхивают белым светом. — Вы все — за меня! Жрец, хил! Лучница, стрелы! Маг, огонь! Ассасин, делай то, что ты делаешь!

Существо вырывается из трещины — высокое, иссохшее, с кожей, которая трескается, обнажая чёрные кости. Оно поворачивает голову, и багровые огни в глазницах останавливаются на мне. На маске.

— Теневой жнец, — говорит оно, и его голос звучит как скрежет металла. — Ты пахнешь жертвой. Я чувствую её на твоих губах.

Оно знает. Оно видит маску. Оно знает, что я должен убивать.

— Жри свои молитвы, ублюдок, — говорю я, и активирую «Поступь тени».

Мир становится серым, приглушённым, тихим. Я исчезаю из поля зрения монстра, скользя вправо, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по венам, как мышцы напрягаются, готовые к удару. Кейтлин выпускает стрелу — она вонзается в плечо Князя, но он даже не вздрагивает. Он поворачивается, и его рука взлетает, сбивая Ви одним ударом, отправляя её в полёт через весь зал.

— Свет! — кричит Алёна, и золотой луч ударяет в грудь монстра, заставляя его пошатнуться. Он шипит, и из его рта вырывается облако чёрного дыма, которое летит к ней, окутывая её, заставляя упасть на колени.

— Алёна! — я вырываюсь из тени, кинжалы целят в шею Князя, но он перехватывает мою руку, сжимая её так, что кости трещат. Боль — острая, горячая, заставляющая видеть звёзды. Он подносит меня к своему лицу, и я чувствую запах гнили, смерти, тысячелетнего сна.

— Ты слаб, — шепчет он. — Твоя маска хочет крови, но ты боишься её дать. Я чувствую твой страх. Он вкуснее, чем твоя плоть.

Он швыряет меня в стену. Я ударяюсь спиной, и лёгкие выбивают воздух. Каменная крошка осыпается на лицо, и я чувствую вкус крови — своей, с разбитой губы. Настя кричит, и я вижу, как огненный шар влетает в грудь Князя, заставляя его отшатнуться. Ви уже на ногах, её кулаки светятся белым, и она бросается вперёд с рёвом, который звучит как боевой клич.

Я поднимаюсь. Кинжал всё ещё в руке, но правая ладонь онемела, пальцы не слушаются. Я смотрю на Алёну — она на коленях, её лицо бледное, но она читает заклинание, и свет собирается в её руках, пульсируя, нарастая. Она смотрит на меня, и я вижу в её глазах то же, что было минут назад. Голод. Страх. Любовь, которая стала слишком сложной.

И я понимаю, что должен сделать.

Я активирую «Жертвоприношение».

Здоровье падает с семидесяти процентов до одного — я чувствую, как силы утекают из тела, как ноги становятся ватными, как мир темнеет по краям. Но кинжал в моей руке вспыхивает багровым светом, пульсирующим в такт с моим сердцем. Я прыгаю — не вперёд в атаку, а вверх, на алтарь, используя его как трамплин, чтобы взлететь над головой Князя.

Он поворачивается, его рука взлетает, но я уже падаю. Кинжал входит в его череп, в пустую глазницу, пробивая кость насквозь. Багровый свет взрывается вокруг нас, и я чувствую, как его тело содрогается, как его когти впиваются в мои плечи, разрывая кожу, но я не отпускаю. Я всаживаю кинжал глубже, поворачиваю его, разрывая плоть, пока его тело не начинает рассыпаться пеплом.

Он падает. Я падаю вместе с ним, приземляясь на пол, чувствуя, как пепел оседает на моём лице, на маске, на губах. Вкус — горький, металлический, с привкусом того, кто ждал тысячу лет и умер во второй раз.

«Кровавый Князь (босс, уровень 25) побеждён. +4000 опыта каждому участнику группы. +2000 дополнительного опыта за убийство босса в одиночку с риском для жизни».

Я чувствую, как тепло разливается по телу. Подъём уровня. Системный звук — я поднялся до 19-го уровня за секунду до того, как сознание начинает угасать. Я вижу Настю, которая бежит ко мне, её лицо залито слезами, и Алёну, которая пытается подняться, опираясь на сломанный посох.

— Коля, — шепчет Настя, падая передо мной на колени. — Коля, ты идиот. Ты чёртов идиот.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются. Перед глазами всё темнеет, и я проваливаюсь в пустоту, чувствуя только её пальцы, сжимающие мои, и тепло, разливающееся от них, и голос Алёны, который зовёт меня по имени, и маску, которая смеётся на краю моего сознания.

Тьма — не чёрная, не серая, а густая, как патока, липкая и тёплая. Я плыву в ней, чувствуя, как моё тело растворяется, становится лёгким, невесомым, и где-то на краю сознания бьётся голос — женский, отчаянный, зовущий меня по имени. Он пробивается сквозь вату, сквозь сон, сквозь пустоту, которая хочет забрать меня целиком.

— Коля! — голос Насти. Резкий, мокрый от слёз. — Коля, не смей! Не смей, слышишь?!

Я пытаюсь ответить, но язык не слушается. Тело — тяжёлое, чужое, будто налитое свинцом. Я чувствую, как её пальцы сжимают мои, как по моей щеке стекает что-то тёплое — то ли слеза, то ли кровь, то ли и то, и другое. Где-то рядом шум, голоса, шаги, но они кажутся далёкими, неважными, пока маска не начинает жечь лицо — холодным огнём, проникающим под кожу.

«Ты жив, — шепчет голос на краю сознания, и я чувствую в нём насмешку. — Пока жив. Но голод не ждёт. Помни: каждые семь дней. Я буду ждать».

Я выныриваю из тьмы рывком — как из ледяной воды. Вдох — хриплый, рваный, лёгкие наполняются воздухом, пахнущим пеплом и камнем. Я открываю глаза, и мир расплывается передо мной цветными пятнами, которые медленно складываются в лица. Настя — надо мной, её глаза красные, опухшие, по щекам текут дорожки слёз, и она улыбается — дрожащей, неверящей улыбкой.

— Чёртов идиот, — шепчет она, и её голос срывается. — Чёртов, долбанный, придурочный идиот.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы не слушаются — они сухие, потрескавшиеся, с привкусом крови и пепла. Я чувствую, как её руки обхватывают мою голову, как она прижимается лбом к моему лбу, и её дыхание — горячее, прерывистое — касается моего лица.

— Ты живой, — говорит она, и в её голосе столько облегчения, что у меня сжимается сердце. — Ты живой, придурок.

— Обещал же, — хриплю я, и слова даются с трудом, будто горло забито песком. — Не помирать.

— Заткнись, — выдыхает она и целует меня — быстро, сухо, но в этом поцелуе больше чувства, чем в любом другом, который я помню. — Просто заткнись.

Алёна подходит ближе — я слышу её шаги по камню, вижу край её мантии, испачканной в пыли и крови. Она опускается на колени рядом с Настей, и её руки — тёплые, дрожащие — ложатся на мои плечи. Я чувствую, как через её ладони проходит золотой свет — слабый, пульсирующий, и тепло разливается по моему телу, заживляя разрывы на коже, сращивая треснувшие кости.

— Дурак, — тихо говорит она, и в её голосе слышна боль, которую она пытается спрятать за улыбкой. — Я думала, я тебя потеряла.

— Не так просто от меня избавиться, — шепчу я, и кашель разрывает грудь — в горле поднимается что-то горькое, металлическое. Я сплёвываю в сторону, и на камне остаётся тёмное пятно.

— Хватит трепаться, — голос Кейтлин — резкий, командный, как пощёчина. — Поднимай его. Здесь может быть ещё что-то. Я чувствую магию глубже в пещере.

Ви подходит ко мне — массивная, как скала, с разбитой губой и синяком на скуле. Она протягивает руку, и я хватаюсь за неё, чувствуя, как её стальная хватка поднимает меня на ноги. Мир качается, стены плывут перед глазами, но я держусь, опираясь на её плечо.

— Живучий сукин сын, — усмехается она, и в её голосе слышно уважение. — Я думала, ты готов. А ты встал.

— Я сам удивлён, — хриплю я, оглядывая зал.

Кристаллы на стенах — те, что погасли, когда мы открыли гробницу — теперь тускло мерцают, будто пытаются зажечься снова. Пол покрыт пеплом — всё, что осталось от Кровавого Князя. В воздухе висит запах серы и тлена, смешанный с запахом крови — нашей, монстра, всего сразу. Где-то в глубине пещеры капает вода, и звук отдаётся эхом, как замедленный метроном.

— Нам нужно уходить, — говорит Кейтлин, и её лук всё ещё в руках, стрела на тетиве. — Этот бой мог привлечь внимание.

— Погоди, — Настя встаёт, вытирая слёзы рукавом. — Здесь должно быть что-то. Он был боссом. Должен быть лут.

Она подходит к алтарю — чёрному, потрескавшемуся, с рунами, которые всё ещё светятся багровым. Алтарь пульсирует, будто живой, и когда Настя протягивает руку, я вижу, как руны вспыхивают ярче.

— Осторожно, — говорю я, но она уже касается камня.

Алтарь открывается — бесшумно, плавно, будто ждал этого момента. Внутри — пустота, чёрная, как смоль, и в ней лежит меч. Длинный, узкий, с лезвием из чёрного обсидиана, по которому бегут багровые прожилки, пульсирующие в такт сердцебиению. Рукоять — из кости, с выгравированными рунами, которые складываются в слово, которое я читаю без перевода: «Жнец».

— Охренеть, — выдыхает Ви. — Это легендарка.

Настя тянется к мечу, но когда её пальцы касаются рукояти, багровые прожилки вспыхивают, и она отдёргивает руку с шипением. На её пальцах остаётся ожог — красный, пульсирующий, как след от прикосновения к раскалённому металлу.

— Он не хочет меня, — говорит она, и её голос звучит обиженно. — Он... выбирает.

Кейтлин подходит ближе, смотрит на меч, потом на меня.

— Попробуй ты, — говорит она. — Ты убил его. Ты пролил его кровь. Меч может признать тебя.

Я смотрю на свои руки — правая всё ещё онемела, пальцы не слушаются, но левая — цела. Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как маска нагревается на лице, как голос на краю сознания шепчет: «Да. Возьми его. Он наш».

Я протягиваю левую руку и касаюсь рукояти.

Холод — пронзающий, ледяной, проникающий в кости. Багровые прожилки на лезвии вспыхивают, и я чувствую, как меч соединяется со мной — не физически, а магически, будто становясь частью моего тела. Системное сообщение всплывает перед глазами:

«Кровавый Клинок Жнеца (легендарное оружие, уровень 20+). Требуется: класс «Теневой жнец», уровень 15+. Урон: 55-75. Эффект: каждое убийство восстанавливает 5% HP. При каждом ударе есть 15% шанс наложить кровотечение (урон 10% от максимального HP цели за 5 секунд). Проклятие: оружие нельзя выбросить или продать. Каждый седьмой удар требует жертвы 2% HP».

Меч пульсирует в моей руке, и я чувствую, как сила вливается в мои вены — тёмная, холодная, но своя. Я поднимаю клинок, и багровый свет отражается в глазах Насти, в глазах Алёны, в глазах всех, кто смотрит на меня.

— Ну, — говорит Кейтлин, и её губы кривятся в усмешке. — Похоже, у нас есть новый мечник.

Я опускаю меч, вставляя его в ножны, которые система материализует у моего пояса. Клинок ложится на бедро с весом, который я чувствую каждой клеткой тела. Я поворачиваюсь к алтарю — руны потускнели, стали серыми, мёртвыми. Пещера затихает, и только капающая вода нарушает тишину.

— Уходим, — говорит Кейтлин. — Здесь больше ничего нет. И я хочу проверить, что там, дальше.

— Дальше? — переспрашивает Настя, и в её голосе слышна усталость. — Мы только что сразились с боссом двадцатого уровня. Ты хочешь ещё?

— Я хочу знать, что здесь спрятано, — отвечает Кейтлин, и её глаза сужаются. — Этот Князь был стражем. Он охранял что-то. Я чувствую это.

— Чувствуешь? — Ви усмехается, вытирая кровь с разбитой губы. — С каких пор у тебя экстрасенсорика?

— С тех пор, как я прокачала Восприятие до пятидесяти, — огрызается Кейтлин. — И с тех пор, как я вижу, что пол в этой пещере идёт под уклон. Дальше есть проход.

Я смотрю туда, куда она указывает. В дальнем конце зала, за грудой обломков, я вижу тёмный проём — узкий, низкий, почти незаметный на фоне чёрного камня. Воздух оттуда идёт холодный, влажный, пахнущий сыростью и чем-то сладковатым — то ли гнилью, то ли цветами.

— Мы не готовы, — тихо говорит Алёна. — Коля едва стоит. Нам нужно отдохнуть. Восстановить ману, здоровье. Настя — я вижу, что она на пределе.

— Мы не можем уйти, — возражает Кейтлин. — Если там что-то есть — монстры, которые проснутся, или другой босс — мы дадим им время подготовиться.

— Или мы войдём туда и сдохнем, — говорит Настя, и в её голосе звенит металл. — Потому что мы на нуле. Я даже огненный шар не могу кинуть — мана кончилась.

— У меня есть зелья, — говорит Ви, доставая из рюкзака две склянки с синей жидкостью. — По двадцать процентов маны каждая. Но это всё, что есть.

Я смотрю на проём. Тьма в нём кажется живой, дышащей, и где-то внутри я слышу звук — низкий, вибрирующий, будто кто-то поёт в унисон с камнем. Маска на моём лице нагревается, и голос шепчет:

«Там есть кровь. Много крови. Иди. Возьми её».

— Я пойду, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я себя чувствую. — Если там что-то есть — я справлюсь. А вы отдохните здесь.

— Один? — Настя смотрит на меня так, будто я предложил прыгнуть в пропасть. — Ты едва стоишь, дурак.

— У меня есть маска, — отвечаю я, касаясь холодного дерева на лице. — И теперь есть меч. Если я умру — хотя бы умру с мечом в руке.

— Не смешно, — говорит Алёна, и её голос дрожит. — Коля, это не игра. Ты можешь умереть по-настоящему.

— Я знаю, — отвечаю я, встречая её взгляд. — Но если там ещё один босс, и он выйдет сюда — мы не сможем сбежать. Мы все умрём. Лучше я проверю.

Тишина. В ней слышно только дыхание — моё, хриплое, и её, прерывистое. Настя смотрит на меня, и я вижу, как она борется с желанием ударить меня или поцеловать. Она выбирает третий вариант — отворачивается и скрещивает руки на груди.

— Делай что хочешь, — говорит она, и её голос звучит глухо. — Ты всё равно никогда не слушаешь.

— Настя...

— Иди уже, — перебивает она. — Если умрёшь — я тебя воскрешу и убью снова.

Я смотрю на Алёну. Она стоит, опираясь на сломанный посох, и в её глазах — такая же борьба, но она молчит. Она кивает — едва заметно, но я вижу это.

Я разворачиваюсь и иду к проёму. Шаги — мои — звучат гулко в тишине, и каждый отдаётся в груди. Я чувствую, как меч пульсирует на поясе, как маска дышит в такт моему сердцу, как тьма в проёме раскрывается передо мной, будто приглашая войти.

«Да, — шепчет голос. — Иди. Я покажу тебе, что значит быть жнецом».

Я делаю последний шаг и исчезаю в темноте.

Тьма принимает меня — и это не метафора. Я чувствую, как она смыкается за спиной, как живая, как будто проход затягивается плотью, отрезая меня от света, от голосов, от всего, что ещё минуту назад было реальностью. Шаги — мои — звучат глухо, приглушённо, будто камень пьёт звук, и я понимаю, что иду по чему-то мягкому. Не песку, не грязи.

Пепел. Под ногами — пепел, серый, мелкий, и он хрустит под подошвами с тихим, почти неслышным шелестом. Маска на лице теплеет, и я чувствую, как она дышит в такт моему дыханию — вдох, выдох, вдох, выдох, — синхронизируясь, подстраиваясь, становясь частью моего тела. В темноте передо мной загораются огоньки — бледные, голубоватые искры, парящие в воздухе, как призраки.

«Ты чувствуешь их?» — голос в голове звучит тихо, почти ласково, и я не могу понять — это маска или я сам. «Они были здесь. Много. Тысячи. Они шли сюда умирать».

Я иду вперёд, и стены расходятся — коридор расширяется, превращаясь в зал, такой огромный, что я не вижу потолка. Искры освещают пространство, и я вижу их — сотни, тысячи костей, разбросанных по полу, словно кто-то собирал здесь урожай смерти и бросил, не закончив. Черепа смотрят пустыми глазницами, ребра торчат из пепла как сломанные копья, и воздух пахнет — сладковато, тоскливо, как старый ладан и тлен.

В центре зала стоит что-то. Я не могу разглядеть — искры мерцают слишком слабо, — но я чувствую это каждой клеткой тела: там есть кто-то. Или что-то. Оно ждёт.

Маска нагревается сильнее, и я слышу голос — не тот, внутренний, а настоящий, идущий от дерева на лице:

«Иди. Он ждёт тебя».

Пальцы сжимают рукоять меча — Кровавый Клинок пульсирует в ладони, багровые прожилки на лезвии вспыхивают в такт моему сердцебиению. Я делаю шаг, второй, третий — пепел поднимается вокруг, кружится в воздухе, оседает на плечах, на маске, на лезвии. И когда я подхожу ближе, я вижу его.

Трон — вырезанный из чёрного камня, инкрустированный рубинами, которые горят красным светом в голубоватом сиянии искр. А на троне сидит скелет — не монстр, не оживший мертвец, а просто скелет, высохший, древний, с короной на черепе и мечом на коленях. Он сидит прямо, словно умер в этом положении, ожидая кого-то, и пустые глазницы смотрят на меня с таким спокойствием, что мне становится не по себе.

«Подойди, — шепчет маска. — Возьми то, что принадлежит тебе».

— И что же принадлежит мне? — мой голос звучит хрипло, и я кашляю — воздух здесь сухой, горький, он оседает на языке вкусом старой пыли.

«Всё».

Я делаю ещё шаг, и скелет рассыпается. Просто — рассыпается в прах, в серую пыль, которая оседает на трон, на подлокотники, на корону. Меч падает на пол с глухим звоном, и я вижу, что он не тронут временем — чёрный клинок с серебряной гравировкой, такой же длины, как мой Кровавый Клинок, но легче, изящнее, словно созданный для танца, а не для рубки. На гарде выгравированы слова — на языке, которого я не знаю, но понимаю каждую букву:

«Я пришёл. Я увидел. И сожрал».

Маска вибрирует на моём лице, и я чувствую, как она тянется к мечу — не физически, ментально, как будто узнаёт его.

«Бери, — шепчет она. — Это твой второй клинок. Танцующий с Смертью. Легендарное оружие, которое можно носить только вместе с Кровавым Клинком. Они созданы друг для друга, как ты для меня».

Я наклоняюсь — колени скрипят, тело вопит от напряжения, — и беру меч. Он холодный, тяжёлый, но в руке становится лёгким, почти невесомым, словно ждал именно моего прикосновения. Системное сообщение всплывает перед глазами:

«Танцующий с Смертью (легендарное оружие, уровень 20+). Требуется: класс «Теневой жнец», уровень 15+, наличие «Кровавого Клинка Жнеца». Урон: 45-65. Эффект: каждое убийство восстанавливает 5% маны. При каждом ударе есть 20% шанс наложить замедление на цель. Проклятие: оружие нельзя выбросить или продать. Каждый десятый удар требует жертвы 5% текущего HP».

— Красиво, — шепчу я, поднимая оба клинка. В правой — Кровавый Клинок, тяжёлый, пульсирующий, живой. В левой — Танцующий с Смертью, лёгкий, холодный, точный. Они смотрят друг на друга, и я чувствую, как между ними возникает связь — не магическая, а интуитивная, как будто они дышат в унисон.

И в этот момент земля под ногами вздрагивает.

Грохот — глубокий, низкий, идущий откуда-то снизу, из-под пола, — сотрясает зал. Кости звенят, пепел взлетает в воздух, и я чувствую, как стены начинают вибрировать.

«Он просыпается, — голос маски звучит с наслаждением. — Ты разбудил его, когда взял второй клинок».

— Кого?

«Хранителя. Того, кто сторожит проход дальше. Ты хотел знать, что здесь спрятано? Ты узнаешь».

Пол под ногами трескается — чёрные линии бегут по камню, оставляя за собой светящиеся багровые следы. Из трещин поднимается пар — горячий, влажный, пахнущий серой и железом. Я перехватываю клинки, готовясь ко всему, и смотрю в центр зала, где трон начинает проваливаться в пол, как будто кто-то тянет его вниз.

Из провала поднимается рука.

Огромная — в три моих тела, — покрытая чешуёй, с когтями, которые светятся чёрным светом. Она хватается за край провала, и я слышу, как камень крошится под её весом. Вторая рука — такая же — вырывается из тьмы, и я вижу, как плечи, голова, туловище поднимаются из бездны.

Демон.

Он высотой с трёхэтажный дом — чёрная чешуя, горящие красные глаза, пасть, полная игл вместо зубов, и рога, закрученные в спираль. На груди — символ, который я видел на алтаре: глаз, вписанный в треугольник. В руках — топор, такой огромный, что один взмах снесёт мне голову вместе с плечами.

«К'тарн, Страж Глубин (уникальный монстр, уровень 30)».

— Тридцатый, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Серьёзно?

«Ты хотел приключений, — шепчет маска. — Ты их получил».

Демон ревёт — звук такой силы, что я чувствую его грудной клеткой, лёгкими, костями. Воздух взрывается, и меня отбрасывает на стену — я ударяюсь спиной, слышу, как хрустит что-то внутри, и перед глазами вспыхивают искры. HP проседает до 0.8%.

— Чёрт, — хриплю я, вставая на трясущиеся ноги. — У меня нет зелий. У меня нет маны. У меня есть два меча и маска, которая хочет моей смерти.

«Я хочу твоей силы. Это разные вещи».

— Для меня — нет.

Демон делает шаг вперёд — земля дрожит, с потолка сыплются камни. Он поднимает топор, и я вижу, как лезвие покрывается чёрным пламенем. Времени нет. Бежать некуда. Остаётся только одно.

Я поднимаю Кровавый Клинок и Танцующего с Смертью — крест-накрест, лезвиями вверх, — и чувствую, как маска начинает светиться на моём лице. Голос заполняет голову — тёплый, уверенный, словно я всегда знал эти слова, но никогда не произносил их вслух:

«Прими жатву. Стань тем, кто ты есть».

И я прыгаю вперёд — навстречу топору, навстречу пламени, навстречу смерти, которая смотрит на меня красными глазами, — и в этот момент я чувствую, как что-то внутри меня ломается. И собирается заново. И становится чем-то другим.

Белое пламя взрывается в груди — чёрное, пустое, как космос между звёздами. Я чувствую, как маска плавится на моём лице, втекая в поры, в кости, в самый мозг, и голос её больше не звучит снаружи — он внутри меня, в каждой клетке, в каждом ударе сердца, которое теперь бьётся в ритме, не совпадающем с моим собственным.

Время замедляется.

Я вижу, как топор демона опускается — чёрное пламя оставляет за собой светящийся след, воздух плавится, каменный пол подо мной трескается от жара, — но я не отшатываюсь. Я прыгаю выше. Быстрее, чем должен. Танцующий с Смертью в левой руке описывает дугу, и я чувствую, как лезвие встречает чешую на предплечье демона — не рубя, а режа, скользя по стыкам пластин, вспарывая их, как консервный нож.

Кровь — чёрная, густая, пахнущая серой — брызжет мне в лицо, и маска впитывает её, как губка, пульсируя в такт моему сердцу. Системное сообщение вспыхивает перед глазами, но я не читаю его — я чувствую, как что-то внутри меня раскрывается, как будто дверь в комнату, которую я всегда носил в себе, но никогда не знал, как открыть.

Вкус крови во рту — и я понимаю, что прокусил губу. Или маска прокусила. Или мы вместе. Танцующий с Смертью в левой руке продолжает движение — я уже не контролирую его, тело двигается само, как будто кто-то дёргает за ниточки, — и я чувствую, как лезвие входит в шею демона, туда, где чешуя тоньше, где кожа горячее.

К'тарн ревёт — звук ломает воздух, давит на барабанные перепонки, и я чувствую, как из ушей течёт что-то тёплое. HP проседает ещё на 0.1%. 0.7%. Один удар — и я труп. Одна ошибка — и всё.

«Не думай о смерти, — голос маски теперь не снаружи, а внутри, в самой сердцевине моего черепа. — Думай о движении. О ритме. Ты уже мёртв. Теперь ты можешь танцевать».

Я отпускаю контроль.

Это звучит безумно — отпустить контроль в бою с тридцатым уровнем, когда у тебя меньше процента HP, — но я делаю это. Я перестаю думать. Перестаю анализировать. Я просто двигаюсь — и тело откликается так, как не откликалось никогда в жизни. Кровавый Клинок в правой руке описывает дугу, встречая топор демона, и я чувствую, как сила удара уходит в землю, в камень, в самую основу зала — я не блокирую, я перенаправляю, как воду, как ветер, как что-то, что я всегда умел, но забыл.

Топор врезается в пол рядом со мной — камень взрывается осколками, один из них режет щёку, но я уже в другом месте, на три метра левее, и Танцующий с Смертью входит в подколенное сухожилие демона, вспарывая его, как гнилую ткань.

Чёрная кровь хлещет фонтаном — горячая, липкая, она покрывает мои руки, грудь, лицо, и маска пьёт её, жадно, с голодом, который я чувствую каждой клеткой своего тела. Системное сообщение вспыхивает снова:

«Навык «Жатва» активирован. Критический удар. Восстановлено 5% HP. Текущее HP: 5.7%».

— Есть, — выдыхаю я, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Есть, блядь!

Демон поворачивается — медленно, слишком медленно, я вижу каждое движение его мышц под чешуёй, каждое напряжение сухожилий, каждый вздох его огромных лёгких. Время течёт по-другому. Я вижу мир не глазами — я чувствую его кожей, волосами, кончиками пальцев. Воздух — плотный, вязкий, пахнущий серой и кровью. Каждое движение демона оставляет след в пространстве — невидимый, но я чувствую его, как рябь на воде.

«Ты видишь, — голос маски звучит с гордостью, как у отца, который смотрит на сына, сделавшего первый шаг. — Ты видишь танец. Продолжай».

Я прыгаю — не в сторону, а вверх, по стене, используя трещины в камне как опору для ног, и на секунду я зависаю в воздухе, перевернутый, глядя на демона сверху вниз. Кровавый Клинок в правой руке тяжёлый, живой, пульсирующий в такт моему сердцу. Танцующий с Смертью в левой — холодный, точный, голодный.

Я падаю — и два клинка входят в глаз демона одновременно.

Чёрная жижа взрывается — горячая, едкая, она обжигает лицо, но маска не даёт мне отшатнуться, держит, заставляя вонзить клинки глубже, до самого упора, до самого мозга этой твари. К'тарн орёт — звук такой силы, что стены трещат, с потолка сыплются камни, и я чувствую, как воздух становится жидким, как вода, как смола, как что-то, что нельзя вдохнуть.

Я выдёргиваю клинки и падаю на спину, перекатываясь, вставая на одно колено. Демон шатается — его движения теряют координацию, топор выпадает из рук, с грохотом врезаясь в пол, и я вижу, как чёрная кровь течёт из пустой глазницы, заливая морду, шею, грудь.

«Добей, — голос маски холоден, как сталь. — Не дай ему восстановиться».

— Я знаю, — хриплю я, вставая на трясущиеся ноги. HP — 5.7%. Мана — 0. Выносливость — на исходе. Но я чувствую, как клинки поют в руках, как они просят крови, как они голодны — так же голодны, как маска, как я сам.

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один. Демон пытается поднять руку, чтобы защититься, но я уже внутри — я прохожу под его локтем, разворачиваюсь, и Танцующий с Смертью входит в его горло, туда, где бьётся артерия, где пульс — единственное уязвимое место.

Брызги. Хрип. Падение.

К'тарн падает на колени — земля вздрагивает, и я слышу, как где-то вдалеке, в соседних залах, осыпается камень. Он смотрит на меня — одним глазом, вторым — пустая, кровоточащая дыра, — и в его взгляде нет ненависти. Есть удивление. И уважение.

— Ты... — голос демона низкий, дребезжащий, как камнепад, — ты достоин...

Он падает вперёд, и я едва успеваю отскочить, чтобы не быть раздавленным его тушей. Грохот — такой силы, что меня подбрасывает в воздух, и я приземляюсь на пятую точку, глядя на огромное тело, которое медленно начинает распадаться на чёрные частицы, улетающие в потолок.

«Победа! Вы уничтожили К'тарна, Стража Глубин (уникальный монстр, уровень 30). Получено: 12 500 опыта. Текущий опыт: 18500 / 20 000 до 20 уровня».

«Внимание! Опыт распределён между участниками группы: Алёна, Настя, Кейтлин, Ви получают по 2 500 опыта».

«Вы получаете достижение: «Убийца глубин». Эффект: +5% к урону против подземных монстров».

— Двенадцать с половиной тысяч, — выдыхаю я, глядя на цифры, которые медленно тают перед глазами. — Это почти уровень. Почти двадцатый.

«Ты справился, — голос маски теперь тёплый, удовлетворённый, как после хорошей трапезы. — Ты принял жатву. Ты стал ближе к тому, кем должен быть».

Я смотрю на свои руки. Кровавый Клинок всё ещё пульсирует, Танцующий с Смертью холоден и спокоен. На коже — чёрная кровь, смешанная с моей собственной, и маска на лице — я чувствую её, но не как отдельный объект, а как часть себя, как вторую кожу, как третью руку, как сердце, которое бьётся в ритме, не совпадающем с моим.

— Что ты со мной сделала? — спрашипаю я вслух.

«Я дала тебе силу, — отвечает она. — Остальное ты сделал сам».

Я встаю, чувствуя, как ноги дрожат от напряжения. HP медленно восстанавливается — 5.7%, 5.8%, 6% — регенерация работает, но медленно, слишком медленно. Без зелий я буду восстанавливаться час, может, два.

— Мне нужно вернуться, — говорю я, поворачиваясь к выходу из зала. — Они, наверное, уже с ума сходят.

«Им не нужно знать, — голос маски становится тише, интимнее. — Не всё. Пока».

— Я сам решу, что им знать, — отвечаю я, и в голосе звучит металл, которого я раньше не слышал.

Путь назад — через тронный зал, мимо останков Кровавого Князя, которые уже начали распадаться в чёрную пыль, мимо алтаря, который всё ещё пульсирует багровым светом, — занимает несколько минут. Каждый шаг даётся с трудом — тело ноет, мышцы горят, и я чувствую, как маска пульсирует в такт каждому удару сердца, собирая силы, восстанавливая то, что было потрачено.

Выход из тронного зала — арка, украшенная барельефами, которые я раньше не заметил: сцены жатвы, сцены смерти, сцены, где фигуры в масках танцуют с косами среди полей, засеянных костями. Я провожу пальцем по одному из барельефов — камень тёплый, как живое тело, — и чувствую, как маска откликается на прикосновение, вибрируя где-то глубоко в скулах.

«Это история твоих предшественников, — говорит она. — Тех, кто носил маску до тебя. Тех, кто принял жатву и стал жнецом».

— Сколько их было?

«Семеро. Ты — восьмой. Пятеро погибли в бою. Один сошёл с ума. Один... ушёл».

— Ушёл куда?

«Туда, куда не могут пойти даже боги. Но это история для другого раза. Сейчас тебе нужно восстановиться. И подумать о том, что ты будешь делать с теми, кто ждёт тебя снаружи».

Я выхожу в главный зал — и свет факелов бьёт по глазам, заставляя меня зажмуриться. Голоса — Насти, Алёны, Кейтлин, Ви — обрываются, когда они видят меня.

— Коля? — голос Насти дрожит. — Ты... ты весь в крови. Ты в порядке?

Я открываю глаза. Они стоят у входа — четыре фигуры, освещённые оранжевым светом факелов. Настя — маленькая, хрупкая, с растрёпанными короткими волосами и испуганными карими глазами. Алёна — высокая, светловолосая, с лицом, на котором застыла маска спокойствия, но я вижу, как дрожат её руки. Кейтлин — рейнджер с луком наготове, глаза прищурены, пальцы на тетиве. Ви — танк, огромный, как скала, с топором в руках, готовый к бою.

— Я в порядке, — говорю я, и голос звучит хрипло, но ровно. — Босс мёртв. Тридцатый уровень. Уникальный.

Тишина. Потом Ви свистит — низко, протяжно, как паровоз.

— Тридцатый? Один? С одним процентом здоровья?

— Ну, — я пожимаю плечами, и маска на лице — я чувствую её, но они не видят, она стала частью меня, невидимой под кожей, — кривится в усмешке. — У меня были хорошие мечи.

Настя бросается ко мне — обхватывает руками, прижимается, и я чувствую, как её тело дрожит. Она пахнет потом и страхом, и чем-то ещё — надеждой, облегчением, чем-то, что я не могу назвать.

— Придурок, — шепчет она мне в плечо. — Чёртов придурок. Я думала... мы думали...

— Я знаю, — я обнимаю её в ответ, чувствуя, как маска пульсирует, впитывая её тепло, её страх, её любовь. — Прости. Всё хорошо.

Алёна подходит медленнее — её шаги лёгкие, грациозные, но я вижу, как она сжимает кулаки, как напряжены её плечи. Она останавливается передо мной, и я вижу в её голубых глазах что-то, что она пытается спрятать — гордость, тревогу, что-то тёмное, что я не могу прочитать.

— Ты убил его, — говорит она тихо. — Один.

— Я убил его, — подтверждаю я. — И получил второй легендарный меч. И достижение. И почти двадцатый уровень.

Она смотрит на меня долго — так долго, что Настя отстраняется, чувствуя напряжение. Потом Алёна улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивается, — и говорит:

— Мой мальчик. Ты вырос.

Я отвожу взгляд, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Маска внутри меня смеётся — тихо, понимающе, и я знаю, что она видит всё, чувствует всё, что я пытаюсь скрыть.

— Нам нужно отдохнуть, — говорю я, меняя тему. — У меня нет зелий, регенерация медленная, и я хочу проверить, что ещё есть в этом подземелье. Там, за тронным залом, может быть что-то ещё.

— Мы подождём, — говорит Кейтлин, опуская лук. — Ты заслужил отдых. И объяснения. Но это подождёт.

Я киваю, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Адреналин уходит, оставляя после себя пустоту, и я понимаю, что стою на грани — между тем, чтобы рухнуть без сознания, и тем, чтобы держаться ещё немного.

— Я посижу у стены, — говорю я, направляясь к выходу из пещеры, где воздух прохладнее, где пахнет пустыней и свободой. — Мне нужно подумать.

Я сажусь на камень у входа, глядя на бескрайнюю Золотую пустошь, освещённую двумя лунами. Песок переливается серебром и золотом, и я чувствую, как маска внутри меня затихает, удовлетворённая сегодняшней жатвой.

Сзади — шаги. Лёгкие. Осторожные. Я знаю, кто это, ещё до того, как она садится рядом.

— Ты изменился, — говорит Алёна тихо, глядя на горизонт. — Сегодня. За один день.

— Может быть, — отвечаю я, не поворачивая головы. — Или может быть, я просто стал тем, кем всегда был. И наконец-то перестал притворяться.

Она молчит долго — так долго, что я думаю, она ушла. Но потом её рука находит мою — пальцы переплетаются, тёплые, живые, реальные.

— Кем бы ты ни стал, — говорит она, и в её голосе звучит та самая материнская теплота, которая всегда была моим якорем, моим домом, моим проклятием и благословением, — ты всё равно мой сын. И я буду любить тебя. Всегда.

Я сжимаю её руку — молча, потому что слова застревают в горле, и смотрю на две луны, которые светят над пустошью, над песком, над костями тех, кто пал сегодня. И внутри меня маска улыбается — не зло, не насмешливо, а с чем-то, похожим на покой.

Я чувствую, как пальцы Алёны сжимаются на моей ладони — мягко, но настойчиво, с той материнской уверенностью, от которой у меня внутри всё переворачивается. Она молчит, но я знаю этот взгляд — голубые глаза блестят в свете двух лун, и в них читается что-то, что заставляет моё сердце биться чаще. Внутри пещеры слышны голоса — Настя что-то оживлённо рассказывает Кейтлин, а Ви гремит снаряжением, проверяя добычу. Алёна оглядывается — убеждается, что никто не смотрит, — и тянет меня в сторону, за выступ скалы, где тень сгущается, и свет факелов не достаёт.

— Тише, — шепчет она, и её голос звучит низко, с хрипотцой, которую я почти не узнаю. — Идём.

Я позволяю увести себя в темноту — туда, где пахнет сырым камнем и плесенью, где стены сужаются, превращаясь в узкий проход. Шаги гулко отдаются от стен, и я чувствую, как маска внутри меня оживает — не зло, не насмешливо, а с голодом, который я начинаю узнавать. Алёна останавливается в небольшой нише — естественном гроте, где каменный пол ровный, а сверху свисают сталактиты, блестящие в тусклом свете, который просачивается откуда-то сверху. Она поворачивается ко мне, и я вижу, как её грудь вздымается под лёгкой тканью мантии жрицы — быстро, часто, нервно.

— Я смотрела на тебя сегодня, — говорит она, и её голос дрожит. — Там, в тронном зале. Когда ты сражался. Когда ты убил этого демона. Я смотрела на тебя и думала: это мой сын. Мой мальчик. Но внутри меня всё горело — не материнским теплом, а чем-то другим. Чем-то, что я не могу контролировать.

Она делает шаг вперёд — и её руки ложатся на мою грудь, пальцы впиваются в ткань рубашки, притягивая меня ближе. Я чувствую её дыхание — тёплое, сбившееся, пахнущее мятой, которую она жевала после боя. Её глаза — голубые, лучистые, полные света — смотрят на меня так, как никогда раньше: с отчаянием, с голодом, с любовью, которая не знает границ.

— Поцелуй меня, — шепчет она. — Как тогда. Но не останавливайся.

Я не даю себе времени подумать. Мои губы находят её — и я чувствую, как она выдыхает в мой рот, как её тело прижимается ко мне, как её руки обвивают мою шею. Я целую её глубоко, жадно, чувствуя, как маска внутри меня пульсирует, впитывая этот момент — тепло её губ, вкус её языка, то, как она стонет мне в рот.

— Коля, — выдыхает она, отрываясь на секунду, и её голос звучит хрипло, с мольбой. — Я хочу тебя. Я хочу чувствовать тебя внутри. Пожалуйста.

Я опускаю руки на её талию — пальцы находят край мантии, дёргают вверх, обнажая её бёдра. Она уже влажная — я чувствую это, когда мои пальцы скользят по внутренней стороне её бедра, встречая горячую, скользкую плоть. Она стонет, запрокидывая голову, и я вижу, как в тусклом свете блестит её шея — тонкая, беззащитная, с бегущей жилкой.

— Ты даже не представляешь, — шепчу я, расстёгивая её мантию, — как долго я хотел этого.

Ткань падает на пол, и она стоит передо мной — обнажённая, в свете, который просачивается сквозь трещины в камне. Её тело — совершенное, как в моих самых грязных снах: высокая грудь с твёрдыми сосками, тонкая талия, округлые бёдра, на которых я хочу оставить следы. Она смотрит на меня снизу вверх — с вызовом, с желанием, с чем-то, что я никогда не видел в её глазах.

— Не смотри так, — говорит она, и в её голосе звучит улыбка. — Или я передумаю.

Я усмехаюсь — и мои руки находят её грудь. Пальцы сжимаются на мягкой, горячей плоти, и я чувствую, как её сосок твердеет под моими пальцами. Она выгибается, прикусывая губу, и я наклоняюсь, чтобы взять сосок в рот — медленно, чувствуя, как она дрожит под моими губами.

— Боже, Коля, — стонет она, запуская пальцы в мои волосы, и я слышу, как её дыхание учащается. — Да... вот так...

Я опускаюсь ниже встав на колени перед ней — вдыхая запах её возбуждения, чувствуя, как мои собственные брюки становятся тесными. Я развожу её бёдра руками — она послушно раздвигает ноги, открываясь передо мной полностью, и я вижу, как её половые губы блестят, влажные и напряжённые. Я провожу языком по складочке, собирая её сок — и она стонет, хватая ртом воздух.

— Пальцы, — шепчет она. — Сначала пальцы.

Я подчиняюсь — два пальца скользят внутрь неё, и я чувствую, как её стены сжимаются вокруг них, горячие, живые, полные желания. Она стонет, раскачиваясь на моих пальцах, и я вижу, как её глаза закатываются от удовольствия. Я двигаю пальцами медленно, глубоко, находя внутри неё ту точку, от которой она вздрагивает каждый раз.

— Язык, — выдыхает она. — Пожалуйста, Коля. Языком.

Я наклоняюсь, убирая пальцы, и провожу языком по её клитору — медленно, чувствуя, как она напрягается подо мной. Я обвожу его кругами, дразня, пока она не начинает дрожать, вцепившись в мои волосы.

— Не мучай меня, — стонет она. — Пожалуйста. Войди в меня.

Я встаю — и мои пальцы летят к поясу брюк, расстёгивая их дрожащими руками. Член выскальзывает наружу — твёрдый, налитой кровью, пульсирующий в ожидании. Она смотрит на него, облизывая губы, и я вижу, как её зрачки расширяются.

— Какой ты у меня большой, — шепчет она, и в её голосе звучит удивление. — Иди ко мне.

Она ложится на мантию, раздвигая ноги, приглашая меня взять её. Я опускаюсь сверху, чувствуя, как её бёдра сжимаются вокруг моей талии, и на мгновение я замираю — глядя в её голубые глаза, видя в них ту самую материнскую теплоту, смешанную с чем-то тёмным, запретным, что делает этот момент бесконечно правильным.

— Я люблю тебя, — говорит она тихо, почти неслышно. — И я прошу тебя... не останавливайся.

Я вхожу в неё — медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как её стены раскрываются навстречу мне, горячие и влажные. Она стонет, выгибаясь, вцепившись пальцами в мои плечи, и я чувствую, как её ногти впиваются в кожу, оставляя следы. Я погружаюсь до конца, замирая на мгновение, чувствуя, как она сжимается вокруг меня — и я знаю, что никогда не забуду этого ощущения: быть внутри неё, быть частью её, быть тем, кого она хочет.

— Двигайся, — шепчет она, и я начинаю — сначала медленно, глубокими толчками, чувствуя, как каждое движение отдаётся в её теле. Она стонет, запрокинув голову, и я вижу, как её грудь подпрыгивает в такт моим движениям. Я наклоняюсь, беря её сосок в рот, и она выгибается, прижимая меня к себе.

— Быстрее, — шепчет она, и я ускоряюсь — толчки становятся жёстче, глубже, и я слышу, как воздух наполняется звуками влажной плоти и её приглушёнными стонами. Я чувствую, как приближается разрядка — её тело напрягается, стены сжимаются вокруг меня с невероятной силой, и она стонет, выкрикивая моё имя:

— Коля! Да! Да! Прямо там!

Я чувствую, как её оргазм сотрясает её — волна за волной, и это подталкивает меня к краю. Я кончаю глубоко внутри неё, чувствуя, как моя сперма заливает её, как она сжимается вокруг меня, принимая каждую каплю. Я замираю — тяжело дыша, чувствуя, как её пальцы гладят мою спину, как её губы находят мои в поцелуе.

— Ты не представляешь, — шепчет она, когда я выхожу из неё, чувствуя, как её сок стекает по её бедру, — как долго я этого ждала.

— Ты даже не представляешь, — отвечаю я, касаясь губами её лба, — как долго я мечтал это услышать.

Мы одеваемся молча, помогая друг другу застегнуть пряжки и разгладить ткань. Я чувствую, как от нас пахнет сексом — густо, терпко, и маска внутри меня довольно урчит, словно кот, объевшийся сметаны.

— Идём, — говорит Алёна, беря меня за руку. — Нас ждут.

Мы возвращаемся в главный зал пещеры — и я вижу, как Кейтлин и Ви сидят у костра, переглядываясь с улыбками, от которых мне хочется провалиться сквозь землю. Настя сидит отдельно, надувшись, ковыряя палкой угли, и я вижу, как её плечи напряжены, как она сжимает губы в тонкую линию.

— О, смотрите-ка, — говорит Кейтлин с лёгкой усмешкой, — наши герои вернулись. Всё в порядке?

— В полном, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но чувствуя, как щёки заливаются краской. — Мы... осматривали пещеру.

— Ага, — Ви хмыкает, подталкивая Кейтлин локтем. — Осматривали. Очень тщательно.

Алёна садится у костра, поправляя мантию, и я вижу, как её рука находит мою — успокаивающе, поддерживающе. Кейтлин и Ви переглядываются с понимающими улыбками, и я чувствую, как в воздухе повисает тишина, которую никто не решается нарушить.

— Насть, — говорю я, садясь рядом с ней. — Ты как?

— Нормально, — отвечает она коротко, не поднимая глаз. — Я поем и лягу спать.

— Насть, давай поговорим, — начинаю я, но она резко встаёт, отворачиваясь.

— Не сейчас, Коля. Пожалуйста.

Ужин проходит в молчании — только треск костра и хруст сухарей нарушают тишину. Мы распределяем дежурства: я беру первую смену, Кейтлин — вторую, Ви — третью. Настя отказывается от дежурства, буркнув что-то про усталость, и забивается в спальный мешок, лицом к стене.

Я смотрю на неё — на её хрупкие плечи, на короткие волосы, торчащие в разные стороны, на то, как она сжимается в комок, — и внутри меня что-то переворачивается. Я знаю, что должен что-то сделать. Сказать. Объяснить. Но слова застревают в горле, когда я вижу, как она дрожит — не от холода, а от обиды.

— Я придумаю, — говорю я Алёне тихо, когда она ложится рядом. — Завтра. Я всё исправлю.

— Я знаю, — шепчет она в ответ. — Ты справишься.

Я сижу у костра в первую смену, глядя на огонь, и маска внутри меня молчит — но я чувствую её улыбку. Она знает, что я собираюсь сделать. И одобряет.

Вторая смена проходит спокойно, а когда Ви будит меня на третью, я вижу, что Настя всё ещё не спит — её глаза открыты в темноте, и я вижу их блеск.

Я встаю, потягиваясь, и подхожу к ней.

— Насть, — говорю я тихо, чтобы не разбудить остальных. — Нам надо поговорить.

— Не хочу, — бурчит она, натягивая одеяло на голову.

— Я не спрашиваю.

Я наклоняюсь и, не давая ей времени опомниться, закидываю её на плечо. Она вскрикивает — глухо, потому что я прижимаю её к себе, — и начинает молотить кулаками по моей спине.

— Пусти! Коля, чёрт тебя дери! — шипит она, но я уже иду к выходу из пещеры, чувствуя, как её тело содрогается от злости и обиды.

— Не ходите за нами, — говорю я Кейтлин и Ви, которые смотрят на нас с улыбками. — Нам надо поговорить.

— Удачи, — бросает Кейтлин, и я слышу в её голосе смех.

Я несу Настю вглубь пещеры — туда, где мы с Алёной были час назад, но поворачиваю в другой проход, который ведёт в небольшой грот с ровным полом и слабым светом, просачивающимся сквозь трещины в потолке. Я опускаю её на пол — осторожно, но не отпуская, пока она не перестаёт вырываться.

— Ты что творишь? — шипит она, глядя на меня исподлобья. Глаза — карие, с золотистыми искрами в свете, — полны обиды и злости, и я вижу, как её губы дрожат. — Ты... ты ушёл с ней. Ты трахал её, да? Я знаю. Я всё знаю. Я слышала.

— Да, — говорю я тихо, садясь напротив неё. — Я трахал её. И я не буду врать, что этого не было.

Она отворачивается, сжимаясь в комок, и я вижу, как по её щеке течёт слеза. Она вытирает её быстрым, злым движением.

— Ты мне не брат, — говорит она тихо, почти неслышно. — Я знаю. Ты сын Алёны. Но я... я чувствую к тебе что-то. Что-то, что должно быть неправильно. И когда ты уходишь с ней, внутри меня всё разрывается.

Я протягиваю руку — медленно, давая ей время отстраниться, — и касаюсь её щеки. Она вздрагивает, но не отворачивается.

— Настя, — говорю я, и мой голос звучит хрипло, честно. — Я тоже чувствую к тебе что-то. С того самого первого дня, когда мы встретились в игре. Когда ты смеялась над моими шутками. Когда ты била меня по плечу за то, что я слишком серьёзный. Когда мы... когда мы были вместе в первую ночь. Я не знаю, кем мы друг другу приходимся. Но я знаю, что ты для меня важна. Ты, и Алёна. Вы обе.

— Я не хочу делить, — шепчет она, и в её голосе звучит боль. — Я не хочу быть второй. Я не хочу чувствовать, что меня выбирают, когда первой нет рядом.

— Ты не вторая, — я беру её лицо в ладони, заставляя посмотреть на меня. — Ты — это ты. И я хочу тебя. Не потому что ты замена. А потому что ты — Настя. Та самая, которая заставляет меня смеяться, когда мир рушится. Та, которая первой бросается в бой, не думая о последствиях. Та, чьи глаза горят, когда она злится.

Она смотрит на меня долго — так долго, что я чувствую, как время замирает, как воздух между нами становится плотным, как её дыхание учащается.

— Поцелуй меня, — шепчет она. — Если ты правда хочешь меня, поцелуй.

Я не даю себе времени подумать — наклоняюсь и целую её. Её губы — горячие, солёные от слёз, — раскрываются навстречу, и я чувствую, как её руки обвивают мою шею, притягивая ближе. Целует она отчаянно, жадно, с голодом, который накапливался часами обиды, и я отвечаю ей тем же.

— Я тоже тебя хочу, — выдыхает она между поцелуями. — Всё это время. С того самого дня. Я просто боялась признаться. Боялась, что ты выберешь её.

— Я выбираю вас обеих, — шепчу я, и мои руки находят её талию, притягивая её к себе. — Если ты позволишь.

Она отвечает не словами — она стягивает с себя куртку, открывая плечи, и я вижу, как её маленькая грудь вздымается под тонкой тканью рубашки. Она берёт мои руки и кладёт их себе на бёдра, и я чувствую, как её тело дрожит.

— Раздень меня, — шепчет она. — Медленно.

Я подчиняюсь — расстёгиваю пуговицы одну за другой, целуя каждый открывающийся участок кожи: её ключицу, шею, ямочку у основания горла. Она запрокидывает голову, закрывая глаза, и я слышу, как её дыхание сбивается.

— Коля, — стонет она, — не останавливайся.

Я стягиваю с неё рубашку, и она остаётся в одной лёгкой тунике, которая ничего не скрывает. Мои пальцы находят её грудь — маленькую, твёрдую, с напряжёнными сосками, — и я сжимаю её, чувствуя, как она выгибается навстречу.

— Сними штаны, — шепчу я, и она послушно расстёгивает ремень, стягивая ткань с бёдер. Я смотрю на неё — обнажённую, раскрасневшуюся, с влажным блеском между ног, — и внутри меня всё переворачивается от желания.

Я раздеваюсь сам — быстро, не сводя с неё глаз, — и опускаюсь рядом с ней на каменный пол. Мои руки находят её бёдра, разводя их в стороны, и я вижу, как она дрожит в ожидании.

— Сначала языком, — просит она. — Я хочу чувствовать тебя.

Я наклоняюсь, проводя языком по её половым губам — чувствуя её вкус, её запах, её тепло. Она стонет, вцепившись пальцами в мои волосы, и я углубляюсь, проникая языком внутрь, чувствуя, как она сжимается вокруг меня.

— Да, — выдыхает она. — Да. Не останавливайся.

Я обвожу её клитор кругами, пока она не начинает дрожать крупной дрожью, и я чувствую, как её бедра напрягаются, как она балансирует на грани оргазма.

— Войди в меня, — стонет она. — Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя внутри.

Я выпрямляюсь, направляя член к её входу, и медленно погружаюсь в неё. Она стонет — низко, гортанно, — и я чувствую, как её тело принимает меня, сжимаясь горячей, влажной хваткой. Я замираю на мгновение, давая ей привыкнуть, и смотрю в её глаза — карие, влажные, полные любви и благодарности.

— Я люблю тебя, — шепчу я, и эти слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить. Но я не жалею. Я чувствую, что это правда.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает она, и её слёзы текут по щекам — не от боли, от счастья. — Двигайся. Пожалуйста.

Я начинаю двигаться — медленно, глубоко, чувствуя каждое её сжатие, каждый вздох, каждое движение её бёдер навстречу. Она стонет, выгибаясь, вцепляясь пальцами в мои плечи, и я чувствую, как её ногти оставляют красные полосы на моей коже.

— Быстрее, — просит она, и я ускоряюсь — толчки становятся жёстче, глубже, и воздух наполняется звуками влажной плоти и её приглушёнными стонами. Я чувствую, как приближается разрядка — её тело напрягается, стены сжимаются вокруг меня с невероятной силой, и она кричит, выкрикивая моё имя:

— Коля! Боже! Да!

Я чувствую, как её оргазм сотрясает её — волна за волной, и это подталкивает меня к краю. Я кончаю глубоко внутри неё, чувствуя, как моя сперма заполняет её, как она принимает каждую каплю, сжимаясь вокруг меня в последней судороге.

Мы лежим на каменном полу, тяжело дыша, переплетённые телами, и я чувствую, как её пальцы гладят мою грудь, как она прижимается ко мне, пряча лицо на моём плече.

— Я больше не буду ревновать, — говорит она тихо. — Обещаю. Я постараюсь.

— Я не прошу тебя не ревновать, — отвечаю я, целуя её в макушку. — Я прошу тебя быть со мной. Быть частью этого. Быть моей.

— Я твоя, — шепчет она. — Всёгда.

Мы одеваемся молча — помогая друг другу, касаясь друг друга успокаивающими жестами, не выпуская рук. Я чувствую, как её пальцы переплетаются с моими, и мы возвращаемся в главный зал — медленно, не спеша, освещённые тусклым светом факелов.

Алёна сидит у костра, и когда мы входим, она поднимает глаза. Я вижу, как на её лице появляется мягкая, понимающая улыбка, и в её глазах загорается гордость — за меня, за Настю, за то, что я смог это сделать.

Кейтлин и Ви сидят рядом, и когда видят нас, чуть ли не в открытую начинают ржать. Ви хлопает себя по колену, а Кейтлин улыбается во весь рот, подмигивая мне.

— Ну что, герой-любовник, — говорит Кейтлин, — всех ублажил?

— Ой, всё, — бурчу я, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Я спать.

Я ложусь на своё место — расстилаю спальник, накрываюсь краем одеяла, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Сзади слышен смех Ви и Кейтлин — они что-то шепчутся, явно обсуждая меня, — но я не обращаю внимания. Я чувствую, как Алёна ложится справа, Настя — слева, и их руки находят мои — успокаивающе, любяще.

Я закрываю глаза, и маска внутри меня улыбается — довольно, сыто, с обещанием завтрашнего дня. Я чувствую, как сон накрывает меня тёплой волной, и последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту: «Этот день... этот чёртов день был лучшим в моей жизни».

И я засыпаю — с улыбкой на губах, с теплом в груди, с чувством, что всё, что случилось, было правильно.

Я просыпаюсь от тишины.

Она висит в воздухе — плотная, влажная, как предгрозовое напряжение. Костер почти догорел, оранжевые угли пульсируют в темноте, отбрасывая дрожащие тени на стены пещеры. Справа — тепло Алёны, её ровное дыхание, рука, закинутая мне на грудь. Слева — Настя, свернувшаяся калачиком, уткнувшаяся носом в моё плечо.

Я не двигаюсь. Просто лежу, слушая, как бьётся моё сердце, и чувствуя, как маска внутри меня — теперь часть меня, плоть от плоти — шевелится, пробуждаясь вместе со мной.

«Ты чувствуешь это?» — голос маски звучит в самой глубине сознания, не в ушах, а где-то за глазами, в костях черепа. «Что-то идёт».

Я напрягаюсь, прислушиваясь к темноте за пределами круга света. Тишина. Слишком правильная, слишком полная. Ни шороха песка, ни каменной крошки, ни далёкого крика ночной твари.

И тут я чувствую это — вибрацию. Слабую, едва уловимую, как дрожь струны, которую тронули за тысячи километров. Она идёт из глубины пещеры, из тех тоннелей, которые мы не исследовали.

Я осторожно высвобождаюсь из-под рук Алёны, стараясь не разбудить её. Она что-то бормочет во сне, переворачивается на другой бок, и светлые волосы рассыпаются по спальнику, как расплавленное серебро.

Настя тоже не просыпается — только крепче сжимает мой локоть, притягивая к себе, и я замираю на мгновение, глядя на её лицо в отблесках углей. Она улыбается во сне. Чему-то хорошему.

Надеюсь, мне там тоже есть место.

Я встаю, натягивая штаны, и подхожу к краю нашего лагеря, туда, где свет костра встречается с темнотой тоннеля. Вибрация усиливается — теперь я чувствую её подошвами ног, как далёкий, нарастающий гул.

— Не спится?

Голос Кейтлин раздаётся из темноты слева, и я чуть не подпрыгиваю. Она сидит, прислонившись к стене, с луком на коленях, и смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— На тебе лица нет, — говорит она, поднимаясь. — Что случилось?

— Ты не чувствуешь? — спрашиваю я, кивая в сторону тоннеля. — Вибрацию. Гул.

Кейтлин хмурится, прислушивается, и её глаза расширяются.

— Чёрт, — выдыхает она. — Я думала, мне показалось. Минут десять назад начала нарастать. Я не хотела будить всех, если это просто ветер.

— Это не ветер.

Я выхватываю из инвентаря Кровавый Клинок Жнеца — и тяжёлая сталь ложится в руку, как продолжение моего тела. Жертвенный клинок пульсирует в темноте, впитывая свет, и я чувствую знакомый голод — оружие хочет крови. Оно всегда хочет.

— Буди Ви, — говорю я Кейтлин. — Я пойду посмотрю.

— Один? — она смотрит на меня с сомнением. — Коля, если там что-то большое...

— Я не буду лезть в драку. Только разведка.

Она смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает и исчезает в темноте лагеря. Я слышу, как она трясёт Ви за плечо, слышу сонное ворчание, а потом шаги — кто-то поднимается.

Я не жду. Я делаю шаг в темноту тоннеля, и маска закрывает моё лицо — не физически, а той своей странной маскировкой, которая размывает черты, делает меня тенью среди теней.

Шаг сквозь тень — я использую умение, и мир сжимается, перекручивается, выбрасывая меня на двадцать метров глубже, туда, где тоннель расширяется, переходя в огромный зал.

И я вижу это.

Зал — циклопических размеров, уходящий вверх настолько, что свод теряется в темноте. Стены покрыты барельефами — странными, пульсирующими символами, которые светятся тусклым фиолетовым светом. А в центре зала — алтарь.

Огромный, чёрный, вытесанный из цельного куска обсидиана, с острыми краями, испачканными чем-то тёмным. Красные прожилки пульсируют на его поверхности в ритме сердцебиения.

И вокруг алтаря — десятки тел. Не монстров. Людей.

Игроков.

Я замираю, чувствуя, как кровь стынет в жилах. Они лежат ровными рядами, словно их уложили специально — аккуратно, почти церемониально. У всех перерезаны горла. У всех открыты глаза, застывшие в последнем удивлении.

Обнаружена локация: Алтарь Пожирателя Душ (подземелье, уровень 40+)

Уровень сорок плюс. Мы — группа из пятерых, самый высокий уровень — девятнадцать.

Я делаю шаг назад, и в этот момент алтарь начинает светиться.

Фиолетовые символы на стенах зала вспыхивают — ярче, ярче, ослепляя, — и я чувствую, как воздух наливается тяжестью, как гравитация удваивается, вдавливая меня в пол.

Голос — не маски, не мой, а чужой, древний, многослойный — разносится по залу:

«Ты пришёл. Мы ждали тебя, Жнец.»

Я сжимаю Кровавый Клинок обеими руками, глядя в центр алтаря, где тьма сгущается, уплотняется, обретая форму.

Фигура поднимается из чёрного камня — высокая, неестественно худая, с кожей цвета старой кости. На голове — корона из сплавленных черепов, в глазницах которых горят фиолетовые огни. В руках — коса. Огромная, чёрная, с лезвием, которое пульсирует голодом.

Пожиратель Душ, Страж Вечности (уникальный босс, уровень 45)

— Ты убил моего сына, — говорит фигура, и её голос звучит одновременно изо рта и прямо у меня в голове. — Кровавого Принца. Ты забрал его жизнь и его клинки.

Он делает шаг вперёд, и пол под его ногами покрывается инеем — чёрным, смолянистым, всасывающим свет.

— Я заберу твою взамен.

Я не успеваю ответить. Позади меня — топот ног, и в зал врываются Ви, Кейтлин, Алёна и Настя, все в боевой готовности.

— Коля! — кричит Алёна, и в её голосе — страх и решимость одновременно.

— Какого чёрта здесь происходит? — выдыхает Ви, глядя на ряды мёртвых тел.

Пожиратель Душ улыбается — и в этой улыбке нет ничего человеческого. Только голод. Бесконечный, ненасытный голод.

— Отлично, — говорит он, поднимая косу. — Весь выводок в сборе. Это сэкономит мне время.

Он взмахивает косой — и мир взрывается фиолетовым пламенем.