# «Глава 18. Первый шаг»

На следующий день к полудню имя Марка исчезло из внутреннего списка подозреваемых.

Кравцов дал показания, эксперты подтвердили подлинность скопированного ключа, а на накопителе нашли служебные файлы, которые могли появиться только после подключения к компьютеру Ракитина. Самого Сергея Павловича вывели из офиса через боковой вход, но журналисты всё равно успели снять, как он прикрывает лицо папкой.

Совет директоров прислал Марку официальное письмо с извинениями и предложением восстановить его в должности.

Он ответил отказом.

Мне переслали его короткую фразу

«Благодарю. Решение об увольнении остаётся в силе».

Я перечитала её несколько раз.

Вчера такой ответ причинил бы боль. Сегодня я улыбнулась.

Марк не торговал достоинством даже после победы.

Олег позвонил сразу после заседания.

— Поздравляю. Ваш бывший помощник оказался умнее трёх служб безопасности.

— Вы удивлены?

— Раздражён. Я не люблю восхищаться соперниками.

— Он вам не соперник.

— Разумеется. У соперников обычно остаётся шанс.

Я промолчала.

Олег вздохнул.

— Ракитин пытался продать землю связанной компании. Банк уже открещивается от Громова. У нас есть возможность пересобрать сделку без их условий.

— Завтра обсудим.

— А сегодня?

— Сегодня у меня личная встреча.

— Тогда особенно не буду спрашивать с кем.

Он отключился первым.

Я открыла переписку с Марком.

До его увольнения там были только рабочие сообщения: время выезда, номера рейсов, банковские таблицы. Последним оставалось моё распоряжение явиться в офис к девяти.

Палец завис над клавиатурой.

Я привыкла формулировать просьбы так, чтобы они звучали как решения. Сейчас каждое слово казалось проверкой.

Но прежде чем написать, меня снова бросило в жар. Напряжение последних дней — страх за Марка, вынужденная холодность, его гордое увольнение и моё слишком долго сдерживаемое желание — стянулось внизу живота тугим горячим узлом. Дышать стало трудно. Я поняла, что мне необходима разрядка: несколько минут, в которые не нужно оставаться руководителем, принимать решения и отвечать за всех.

Я убедилась, что дверь кабинета закрыта, откинулась в кресле и медленно подняла юбку. Шёлк белья уже нагрелся и стал влажным. Я провела пальцами поверх ткани, надавила сильнее и невольно развела колени, представляя Марка не помощником, ожидающим распоряжения, а свободным мужчиной, который сам подходит ко мне и кладёт ладони на мои бёдра.

От этой картины терпение кончилось. Я отодвинула бельё, нашла пальцами набухший клитор и начала ласкать себя — сначала медленно, почти мучительно, затем быстрее, позволяя телу самому выбрать ритм. Другой рукой сжала грудь сквозь блузку, и в воображении это уже Марк касался меня, смотрел снизу вверх своими спокойными серыми глазами и доводил до исступления, не отводя взгляда.

Наслаждение сгущалось с каждым кругом пальцев, заполняя низ живота тугой сладостью. Я скользнула двумя пальцами внутрь, почувствовала собственную горячую влагу и прикусила губу, удерживая стон, пока бёдра сами двигались навстречу руке. Когда разрядка настигла меня, пришлось крепко зажмуриться и вцепиться свободной рукой в край стола: тело сжалось вокруг пальцев, задрожало и наконец отпустило всё, что я удерживала в себе эти дни.

Несколько секунд я сидела неподвижно, чувствуя, как успокаивается пульс и приятная слабость разливается по мышцам. Влажный шёлк всё ещё касался разгорячённой кожи, однако желание увидеть Марка никуда не исчезло — значит, дело было не только в теле.

«Марк, я хочу поговорить. Не о работе. Если вы согласны, встретимся сегодня в семь у мостика в старом парке».

Я перечитала сообщение: в нём не было ни приказа, ни вызова — только возможность отказаться.

Отправила.

Ответ пришёл через четыре минуты:

«Хорошо, Марианна».

Он впервые написал моё имя без отчества. Я провела пальцем по экрану, словно могла почувствовать тепло его руки, смутилась собственной неожиданной нежности, а потом рассмеялась: возможно, иногда быть просто женщиной, которая ждёт встречи, было не стыдно.

К вечеру небо над городом моей юности очистилось. После нескольких дней дождя улицы казались вымытыми, прозрачными, полными запахов. От влажной земли поднималась прохлада, молодая трава блестела, а в садах распускалась поздняя сирень.

Я приехала раньше.

Машину оставила у школы и пошла одна. На старых воротах больше не было отметки под снос: поверх неё наклеили предписание о приостановке работ. В окнах отражалось золотое солнце, на спортивной площадке кричали дети.

Дорожка к речке оставалась неровной. Корни деревьев приподняли асфальт, между трещинами пробивался подорожник. Каблуки здесь были лишними, поэтому я сняла туфли и понесла их в руке.

Так же когда-то делала совсем другая Марианна.

У поворота сохранилась старая скамейка. Её несколько раз красили, меняли доски, но чугунные боковины с завитками остались прежними. Над спинкой склонялась густая сирень. Белые и лиловые кисти были тяжёлыми после дождя, некоторые касались дерева, оставляя на нём мелкие капли.

Я села, и сладкий, влажный, почти пьянящий запах сирени накрыл меня сразу, возвращая прошлое не картинкой, а прикосновением.

Нам тогда уже было по двадцать. Мы считали себя взрослыми и всё равно боялись первого шага больше, чем любых будущих ошибок. Он сидел рядом на этой скамейке — юный, серьёзный, слишком умный для собственных лет. Говорил о книгах, о дальних городах, о жизни, которую обязательно построит сам, а я поправляла волосы и делала вид, что не замечаю, как его взгляд снова и снова возвращается к моим губам.

Он ждал, и я чувствовала это всем телом, но долго не переходила невидимую грань: показывала колено из-под светлой юбки, медленно убирала волосы с шеи, смеялась чуть тише, чем обычно. Мне нравилось собственное влияние на него и одновременно пугало, что один поцелуй сделает нас беззащитными.

В ту ночь первой всё-таки наклонилась я.

Он замер только на секунду, а потом обхватил моё лицо ладонями и поцеловал с такой пылкостью, что у меня подогнулись колени, хотя я сидела. Сирень цеплялась за волосы, речка шуршала в темноте, редкие машины проходили за парком, а мы целовались, забывая поднять головы.

Потом ушли глубже между деревьями. До самого рассвета бродили вдоль воды, возвращались к скамейке, обнимались, жадно искали губы друг друга. Его ладони дрожали на моей талии, мои пальцы путались в его волосах. Под утро я лежала головой у него на плече, счастливая до слабости, и верила, что страсть всегда означает судьбу.

Страсть не означала судьбу, но научила меня главному: иногда двое могут ждать друг друга так долго, что любовь проходит мимо, приняв их молчание за равнодушие.

Я сорвала маленькую веточку сирени и поднесла к лицу. На ресницы упала холодная капля.

— Вы снова пришли раньше.

Голос Марка прозвучал за спиной.

Я обернулась.

Он стоял на дорожке без пальто, в тёмно-синих джинсах и мягком светло-сером пуловере. Тонкая шерсть облегала широкие плечи, подчёркивала крепкую грудь, плоский живот и стройную талию; простая одежда открывала его фигуру гораздо честнее безупречного делового костюма. В лучах вечернего солнца светлые волосы отливали тёплым золотом, ветер снова и снова бросал непослушную прядь на лоб, а в руках вместо планшета, папки или чемодана была только одна ветка белой сирени.

— Это вам, — сказал он, подходя. — Хотя вижу, вы уже справились сами.

— Ваша красивее.

Марк протянул ветку. Наши пальцы соприкоснулись.

Тепло от короткого касания поднялось по руке до плеча, скользнуло ниже груди. Я медленно вдохнула, и аромат сирени смешался с запахом его кожи.

Он сел рядом, оставив между нами полметра.

— Ракитина задержали, — сказала я.

— Я знаю.

— Совет предлагает вернуть вас.

— И это вы знаете.

— Вы отказались.

— Я предупреждал.

Марк говорил спокойно, но его пальцы на колене были напряжены. Он тоже волновался. Это маленькое открытие придало мне смелости.

— Я позвала вас не за этим.

— Тогда зачем?

Я положила обе ветки сирени на скамейку.

— Чтобы наконец сказать то, о чём молчала слишком долго.

Он повернулся ко мне всем телом.

Я видела каждую деталь: тёмный ободок вокруг светлой радужки, почти незаметную щетину на подбородке, дрогнувшую ресницу. Сердце билось так сильно, что слова пришлось выталкивать через короткое дыхание.

— Я хотела вас ещё до этой поездки. До Петербурга, до отеля, до Олега и поддельного договора. Наблюдала, как вы входите в кабинет, как держите ручку, как молчите, когда вам хочется возразить. И всё время боялась, что однажды моё желание прозвучит как распоряжение.

Марк не отводил глаз.

— Поэтому вы стали холодной?

— Поэтому делала вид, что ничего не происходит. Потом появилась статья. Я увидела собственное лицо на фотографии и испугалась, что все прочитают его раньше вас.

— Я прочитал раньше.

У меня пересохли губы.

— Когда?

— Задолго до Петербурга.

— И молчали?

— Вы были моей начальницей.

— А если бы я сделала шаг?

Марк посмотрел на речку. Вода под мостиком блестела розовым вечерним светом.

— Я не знаю, хватило бы у меня сил остановиться. Поэтому надеялся, что вы его не сделаете.

— И одновременно ждали?

Он усмехнулся, почти печально.

— Каждый день.

Эти слова коснулись самого уязвимого места внутри: колени невольно сомкнулись, хотя влажное тепло уже собиралось между ними, а воображение, так долго питавшееся случайными жестами и голосом за соседней дверью, наконец получило право представить возможное.

— Теперь вы мне не подчиняетесь, — сказала я.

— Да.

— Ничем не обязаны.

— Да.

— И всё равно не подойдёте первым?

Марк медленно встал.

Я тоже поднялась. Босыми ногами ощущала прохладную землю, туфли остались у скамейки. Он был совсем близко — достаточно протянуть руку.

— Нет, — ответил он. — Мне нужно знать, что вы выбираете не из страха, не из благодарности за доказательства и не потому, что сегодня остались одна.

— А если я всё это уже знаю?

— Тогда решение за вами.

Он не двигался, даже руки оставил опущенными, хотя я видела, какой ценой ему даётся эта неподвижность: грудь под пуловером поднималась медленнее и тяжелее, на шее бился пульс, взгляд потемнел и опустился к моим губам.

Как когда-то много лет назад, теперь у этой же скамейки другой юноша ждал моего первого шага, но я уже знала цену промедлению и потому подошла.

Положила ладони Марку на грудь. Под мягким пуловером сильно и быстро билось сердце; сквозь тонкую шерсть я чувствовала тепло его тела и твёрдость мышц.

— Я выбираю вас, — прошептала я.

И поцеловала.

Первые секунды он действительно не двигался. Только принял мои губы, позволил мне самой решить, насколько близко я хочу быть. Я провела ладонями к его плечам, прижалась всем телом и тихо произнесла прямо в поцелуй:

— Марк...

Его выдержка кончилась.

Руки сомкнулись на моей талии и сильно притянули к нему. Поцелуй стал глубоким, жадным, совсем не похожим на сдержанного мужчину, которого я знала; язык Марка коснулся моего, пальцы вошли в волосы, а мои ладони скользнули по его плечам, чувствуя под пуловером крепкое, напряжённое тело. От напора этой долго сдерживаемой страсти мир потерял устойчивость, и только его рука на моей спине не позволила мне отступить.

В Марке не было неловкой неопытности — только быстрый жар, уверенная сила и голодная полнота каждого движения. Словно долгая безупречная служебная сдержанность только сильнее сжала пружину, которая теперь распрямилась в его руках, губах и сбившемся дыхании.

Я ждала этого прикосновения слишком долго.

Марк целовал меня так, будто тоже считал каждую потерянную минуту. Его ладонь скользнула по спине, прижала мои бёдра ближе. Я почувствовала твёрдое возбуждение и задрожала — не от неожиданности, а от счастья, что моё желание всё это время не было одиноким.

Желание стало влажным и настойчивым; я поднялась на носки, обвила его шею руками и прикусила нижнюю губу. Марк глухо выдохнул, и ладонь на моей талии сжалась сильнее.

Потом он вдруг остановился, но не отпустил — лишь отстранил лицо на несколько сантиметров и прижался лбом к моему, оставляя наши разгорячённые выдохи смешиваться между губами.

И в этой остановке Марк снова оказался взрослее многих мужчин, которых я знала. Тело требовало продолжения, я чувствовала это по его напряжению, по дрожи пальцев на моей талии. Но он не позволил страсти решить за меня даже теперь, когда я сама его поцеловала.

— Скажите ещё раз, — попросил он.

— Что?

— Что это ваш выбор.

Я посмотрела ему в глаза.

— Мой. Не госпожи Ворониной. Не вашей бывшей начальницы. Мой.

Марк закрыл глаза, словно эти слова причинили ему почти такое же наслаждение, как поцелуй.

Потом снова накрыл мои губы своими.

Над скамейкой пахла сирень, под мостиком текла небольшая речка, вечер медленно становился ночью.

Но на этот раз я не собиралась позволить любви пройти мимо.

***

Хотите предложить героям место для романтической встречи, придумать необычное свидание, поделиться мыслями о сюжете или просто поддержать автора — ищите Маргарита Айс на Boosty. Возможно, именно ваша идея однажды появится на страницах истории.

Я буду вас ждать.