Кровь и семя гладиаторов

Над Римом небо алело от крови гладиаторов и закатов, а под ним — в тени мраморных колонн — пили густое вино и наслаждались жизнью, которую дарили им боги и рабы...

Глава 4. Омолаживающий крем

Корнелия ждала нас в атриуме своего дворца, и я замерла на пороге, впервые оказавшись в этом доме. Он был огромным, как целый мир — мраморные колонны поднимались к высокому потолку, расписанному фресками, изображающими сцены из «Энеиды»: боги, герои, битвы и любовные утехи. В центре атриума, под квадратным отверстием в крыше, сиял имплювий — неглубокий бассейн, в котором отражались звёзды, зажигающиеся на вечернем небе. Вокруг него росли кусты роз и лаванды, и их запах смешивался с ароматом старого камня и воды, создавая ту особенную атмосферу, которая бывает только в домах самых знатных патрициев.

Корнелия стояла перед нами, и я видела, как она улыбается той самой ленивой, загадочной улыбкой, которую я уже научилась узнавать. На ней была короткая туника из полупрозрачного шёлка цвета слоновой кости, которая открывала её сильные ноги и оставляла почти полностью обнажёнными плечи и грудь. Её тёмные волосы были собраны в простой, небрежный узел, из которого выбивались тяжёлые пряди, и в свете масляных ламп её кожа казалась золотой, как мёд.

— Девушки, — сказала она, и её голос звучал мягко, но в нём слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время. — Я рада, что вы пришли. У меня есть для вас нечто особенное. Я думаю, вам понравится.

Мы переглянулись — Ливия, Клавдия, Сервилия и я. Я чувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с любопытством. Я знала, что Корнелия не стала бы звать нас просто так — она всегда придумывала что-то интересное, что-то, что заставляло моё сердце биться быстрее и кровь течь горячее.

Она повела нас через перистиль — внутренний двор с колоннами, между которых росли кусты жасмина, и фонтаном, который тихо журчал в вечерней тишине. Мы прошли мимо нескольких дверей, скрытых тяжёлыми портьерами, и я чувствовала, как воздух становится более прохладным, как запах роз сменяется запахом камня и ладана. Коридоры становились уже, стены — выше, и я чувствовала, как мы уходим всё глубже, в самую сердцевину этого огромного дома.

Корнелия остановилась у массивной деревянной двери, украшенной бронзовыми вставками. Она приоткрыла её, пропуская нас внутрь, и мы оказались в небольшом тёмном помещении — служебном переходе, который вёл в главный зал. Вдоль стен висели тяжёлые шторы из тёмно-красного шёлка, и я видела, как свет пробивается сквозь них, рисуя длинные полосы на каменном полу. В воздухе витал запах нагретого масла, вина и чего-то ещё — сладкого, плотного, почти осязаемого.

Корнелия повернулась к нам и приложила палец к губам. Её глаза блестели в темноте, и я видела, как она улыбается — той же загадочной, почти хищной улыбкой, которая была у неё всегда. Мы затаили дыхание, и она осторожно отодвинула край шторы, делая нам знак подойти ближе.

Я прильнула к щели, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как внутри меня разливается жар. За шторами открывался большой зал — роскошный, освещённый десятками масляных ламп, которые висели на серебряных цепях под потолком. Мраморные колонны поднимались вверх, украшенные золотым орнаментом, и между ними были расставлены широкие ложа, покрытые мехами и шёлком. В центре зала находился небольшой фонтан, и я слышала, как вода журчит, смешиваясь с тихими стонами и дыханием, которые доносились от лож.

Три мужчины лежали на ложах, и я сразу узнала их.

Первый был братом Корнелии. Я видела его раньше — на форуме, в театре, на улицах Рима. Он всегда привлекал внимание своей красотой, и я понимала почему. Его звали Публий Корнелий. Ему было двадцать пять, и он был известен как один из самых красивых молодых патрициев Рима. Его тёмные, почти чёрные волосы падали на плечи тяжёлыми, слегка вьющимися прядями, обрамляя лицо с чёткими, почти скульптурными чертами — высокие скулы, тонкий прямой нос, чувственные губы, которые сейчас были слегка приоткрыты от удовольствия. Его глаза, тёмно-карие, почти янтарные, были полузакрыты, но я видела, как они блестят в свете ламп. Его тело было мускулистым, но не грубым — широкие плечи, рельефная грудь с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения, плоский живот с едва заметными контурами мышц, узкая талия и длинные, сильные ноги. Его член был длинным, прямым, с розоватой, блестящей головкой, которая пульсировала от слюны рабыни. На его левом бедре я заметила старый, белый шрам — след от меча или, возможно, от дикого зверя на охоте. Он лежал, откинувшись на подушки, и его тело было расслабленным, но я видела, как его пальцы сжимаются в кулаки, когда рабыня сосала его.

Второй был женихом Ливии. Я знала его в лицо и никогда не думала, что буду рассматривать его так близко. Его звали Марк Антоний Сервий, и ему было двадцать четыре. Он был сыном сенатора Сервия, и его красота была холодной, почти ледяной — той аристократической красотой, которая сразу выдаёт его происхождение. Его золотистые волосы были коротко стрижены и блестели в свете ламп, а его глаза цвета морской волны смотрели на мир с ленивым, надменным спокойствием. Его лицо было правильным, как у греческой статуи, — чёткая линия челюсти, прямой нос, полные губы, которые сейчас были сжаты в лёгкой усмешке. Его тело было стройным, с длинными ногами и узкими бёдрами, но плечи были широкими, и я видела, как под его бледной кожей перекатываются мышцы, когда он двигался. На его груди почти не было волос — только лёгкая, едва заметная дорожка, которая спускалась к животу. Его член был толстым, с тёмной, налитой головкой, которая пульсировала в такт его сердцу. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и его поза была ленивой, но я чувствовала в ней ту же власть, которая была во всех патрициях Рима.

Третий был мне мало знаком. Я видела его раньше, но никогда не общалась с ним. Его звали Гай Клавдий, и он был другом Публия Корнелия, сыном сенатора Клавдия. Ему было двадцать шесть, и он был самым высоким из них — выше Публия, выше Марка. Его тёмные, почти чёрные волосы падали на лицо, и я видела, как они слегка прилипли к его вискам от пота. Его лицо было более жёстким, чем у остальных, — резкие скулы, тонкие губы, волевой подбородок, покрытый лёгкой щетиной. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них светилась та же дикая, звериная страсть, которая была у галла в первую ночь. Его тело было мускулистым, по-спортивному сухим, с широкой грудью, покрытой тёмными волосами, и узкой талией. Его ноги были длинными и сильными, и я видела, как мышцы напрягаются на его бёдрах, когда он двигается. Его член был длинным, с бледной, почти белой головкой, которая блестела от слюны рабыни, и я видела, как он пульсирует, когда девушка берёт его глубже.

У каждого из них было по две рабыни — всего шесть девушек, и каждая была прекрасна. Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с любопытством. Они были молодыми, стройными, их кожа блестела в свете масляных ламп, и они двигались с той же покорной, но уверенной грацией, которая была у рабов в доме Сервилии.

Две рабыни Публия Корнелия лежали по обе стороны от него. Одна из них была высокой, с кожей цвета тёплого мёда и длинными тёмными волосами, которые падали на её плечи, касаясь его бёдер. Её тело было гибким, как у танцовщицы, с тонкой талией и округлыми бёдрами, и я видела, как она сосёт его член, её голова двигается в медленном, ритмичном движении. Её язык обводил головку, её губы сжимались вокруг ствола, и я видела, как она брала его глубже, заставляя его стонать. Вторая была более низкой, с бледной кожей и светлыми волосами, которые были собраны в узел. Её тело было более пышным, с высокой грудью и мягким животом, и она сидела на его бёдрах, касаясь пальцами его груди, его сосков, его живота, пока первая сосала его член. Её глаза были голубыми, почти прозрачными, и она смотрела на него с обожанием, которое делало её ещё более прекрасной.

У Марка Антония Сервия тоже было две рабыни. Одна из них была рыжей, с огненными волосами, которые падали на её плечи, и зелёными глазами, которые блестели в свете ламп. Её тело было стройным, с длинными ногами и тонкой талией, и я видела, как она сосёт его член с той же уверенностью, которая была в ней всё это время. Её язык работал вдоль его ствола, её пальцы сжимали его яички, и я видела, как он вздрагивает от её прикосновения. Вторая рабыня была смуглой, с кожей цвета полированного дерева и тёмными, почти чёрными волосами. Её тело было более мускулистым, с сильными руками и ногами, и она стояла на коленях рядом с ним, касаясь пальцами его груди, его сосков, его живота, пока первая сосала его член. Её глаза были карими, почти чёрными, и в них горела та же страсть, которая была во всех нас.

У Гая Клавдия было две рабыни. Одна из них была блондинкой, с волосами цвета спелой пшеницы и голубыми глазами, которые смотрели на него с обожанием. Её тело было тонким, почти хрупким, с маленькой грудью и узкими бёдрами, но я видела, как она сосёт его член с той же страстью, которая была в ней всё это время. Её губы сжимались вокруг его головки, её язык обводил её по кругу, и я слышала, как она стонет, когда он двигается внутри её рта. Вторая была темноволосой, с карими глазами и телом, которое было более полным, с округлыми бёдрами и высокой грудью. Она сидела на его бёдрах, касаясь пальцами его живота, его груди, его губ, и я видела, как она проводит пальцами по его члену, когда первая рабыня сосёт его, заставляя его стонать от нетерпения.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с любопытством. Я чувствовала, как Ливия касается моего плеча, как она наклоняется к моему уху, и я слышу её голос — тихий, почти шёпот, который проникает прямо в мою душу.

— Смотри, — говорит она, и в её голосе слышится странная смесь любопытства и напряжения, как будто она стоит на краю пропасти и смотрит вниз. — Он будет моим мужем через месяц.

Я смотрела на Марка Антония Сервия, на его красивое лицо, на его длинные ноги, на его член, который пульсировал во рту рыжей рабыни, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное тепло, смешанное с лёгкой тревогой. Он был прекрасен, но в его ленивой, надменной позе было что-то, что заставляло меня сомневаться. Он был хозяином положения, и я чувствовала, как его власть распространяется не только на рабынь, но и на всех, кто находился в этом зале. Я смотрела на Ливию, на её лицо, которое в свете ламп казалось мягким, почти уязвимым, и я чувствовала, как внутри меня разливается сочувствие, смешанное с любопытством. Она была моей сестрой, и она выходила замуж за этого человека. И она хотела увидеть, каков он в сексе.

Я смотрела на них, и всё вокруг исчезло — зал, шёпот подруг за спиной, даже дыхание Ливии рядом со мной. Остался только этот танец, этот хоровод плоти, который разворачивался передо мной, как живая, дышащая фреска, вырезанная из мрамора и шёлка. Мои пальцы впивались в край шторы, моё дыхание было поверхностным, и я не могла оторвать взгляда от того, что происходило на ложах, освещённых десятками масляных ламп, которые отбрасывали золотистые блики на обнажённые тела.

Публий Корнелий первым нарушил ритм минета. Я видела, как он поднимается на локте, и его тёмные волосы падают на лицо, как он откидывает их назад, открывая высокий лоб, блестящий от пота. Он оттолкнул голову высокой, смуглой рабыни, которая сосала его, и я слышала, как она издала тихий, разочарованный стон, когда его член выскользнул из её рта. Он взял её за подбородок, заставляя поднять лицо, и я видела, как она смотрит на него снизу вверх — её глаза были карими, глубокими, с тёплым янтарным отливом, и в них плескалась та же страсть, которая была во всех нас. Он что-то сказал ей, и я не раслышала слов, но я видела, как она подчиняется, как она поворачивается и встаёт на четвереньки, как её тело выгибается, подставляя свой анус ему, блестящий от масла, которое она нанесла на себя раньше.

Я видела, как Публий обмакивает пальцы в чашу с маслом, стоявшую рядом с ложем. Масло было золотистым, густым, и я видела, как оно стекает по его пальцам, как он обмазывает свой член — медленно, с явным наслаждением, его рука двигается по его стволу, делая его влажным и скользким. Его член был длинным, прямым, с розоватой головкой, которая уже начала набухать, становясь более тёмной, более напряжённой. Я видела, как он встаёт на колени за смуглой рабыней, как его член касается её ануса, как она вздрагивает, когда он начинает входить в неё, как он медленно, с явным напряжением, заполняет её до основания. Я видела, как её руки сжимают край ложа, как её пальцы впиваются в шёлк, как она стонет — низко, протяжно, — когда он начинает двигаться внутри неё, его бёдра сталкиваются с её, создавая глухой, влажный звук, который смешивался с журчанием фонтана в центре зала.

Вторая рабыня, светловолосая, стояла на коленях перед Публием. Я видела, как её волосы, цвета спелой пшеницы, падают на её плечи, обрамляя её лицо с голубыми глазами, которые смотрели на него с обожанием. Её тело было тонким, почти хрупким, с маленькой грудью и узкими бёдрами, но я видела, как она сосёт его член с той же страстью, которая была в ней всё это время. Публий взял её за волосы, направляя её голову к своему члену, и я видела, как он входит в её рот, как она открывает губы, как её язык обводит его ствол, как она сосёт его, пока он двигается в анусе первой. Я видела, как его лицо искажается от удовольствия, как его дыхание становится прерывистым, как он двигается в двух женщинах одновременно — одна спереди, одна сзади, — и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с восхищением, как мои бёдра сжимаются, как влажность разливается между моих ног.

Марк Антоний Сервий сделал то же самое со своими рабынями. Я видела, как он берёт рыжую — её волосы были огненными, как пламя, и они падали на её плечи, касаясь её бледной кожи с веснушками на плечах и груди. Её глаза были зелёными, как морская волна, и они блестели в свете ламп, когда он заставлял её встать на четвереньки. Он обмакнул пальцы в чашу с маслом, стоявшую рядом с его ложем, и я видела, как он обмазывает свой член — медленно, с той же уверенностью, которая была в нём всё это время. Его член был толстым, с тёмной, налитой головкой, и я видела, как он входит в её анус, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело напрягается на мгновение, а затем расслабляется, принимая его. Вторая, смуглая, стояла на коленях перед ним, и я видела, как он берёт её за волосы, направляя её голову к своему члену, как она сосёт его, пока он двигается в анусе рыжей. Её кожа была цвета полированного дерева, её волосы были тёмными, почти чёрными, и они падали на её лицо, обрамляя её карие глаза, которые смотрели на него с той же страстью, которая была во всех нас.

Гай Клавдий последовал их примеру. Я видела, как он ставит блондинку на четвереньки — её волосы были цвета спелой пшеницы, её тело было стройным, почти хрупким, с маленькой грудью и узкими бёдрами. Он обмакнул пальцы в чашу с маслом, и я видела, как он обмазывает свой член — длинный, с бледной головкой, которая уже начала набухать. Он встал на колени за ней, и я видела, как его член касается её ануса, как он входит в неё, как она стонет, когда он заполняет её. Вторая, темноволосая, стояла на коленях перед ним, и я видела, как она сосёт его, пока он двигается в анусе блондинки. Её тело было более полным, с округлыми бёдрами и высокой грудью, и она двигалась с той же ленивой грацией, которая была в ней всё это время, её язык обводил его ствол, её пальцы сжимали его яички, и я видела, как он вздрагивает от её прикосновения.

А потом они начали меняться. Я видела, как Публий выходит из смуглой рабыни, его член был твёрдым и блестящим от масла и влаги, и я видела, как он переходит к ложу Марка. Он подошёл к рыжей рабыне, взял её за волосы, заставляя её встать на четвереньки, и я видела, как он входит в её анус, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело выгибается навстречу ему. Марк перешёл к ложу Гая, и я видела, как он берёт блондинку, как он ставит её на четвереньки, как он входит в её анус, как она выгибается навстречу ему, как её пальцы сжимают край ложа. Гай перешёл к ложу Публия, и я видела, как он берёт смуглую рабыню, как он входит в её анус, как она принимает его, как её тело движется в такт его движениям.

Они переходили от ложа к ложу, меняя партнёрш, пробуя их всех. Я видела, как их члены скользят в анусах рабынь, как они входят и выходят, как они меняются ритмом, как они подстраиваются друг под друга. Я видела, как Публий входит в рыжую, как его бёдра сталкиваются с её, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело выгибается навстречу ему. Я видела, как Марк входит в блондинку, как её волосы разметались по подушкам, как она стонет, когда он входит в неё, как её пальцы сжимают край ложа. Я видела, как Гай входит в смуглую, как её тело выгибается, как она принимает его, как её стоны смешиваются с его.

Публий поднял руку, и я видела, как все замирают — мужчины перестали двигаться, рабыни застыли в своих позах, воздух в зале стал тягучим, как мёд. Он отдал короткий приказ, и я не поняла слов, но я видела, как рабыни поднимаются с лож, как они повинуются с той же мгновенной покорностью, с которой они делали всё в эту ночь. Я видела, как они выстраиваются в ряд — шесть девушек на четвереньках, их тела блестят от масла и пота, их кожа влажная и скользкая, как шёлк, и я видела, как капли масла стекают по их спинам, по их бёдрам, по их грудям, которые колышутся при каждом вдохе. Их лица выражали смесь боли и удовольствия, их глаза были полузакрыты, их губы слегка приоткрыты, обнажая кончики языков, когда они дышали. Я видела, как их бёдра слегка подрагивают от напряжения, как их пальцы сжимают край ложа, как они готовы принять то, что будет дальше.

Мужчины снова обмазали свои члены маслом — я видела, как они погружают пальцы в чаши с золотистым, густым маслом, как они обмазывают свои стволы, делая их скользкими и блестящими в свете ламп. Я видела, как они встают за рабынями, и я чувствовала, как их страсть нарастает, как их дыхание становится глубже, как они готовы к тому, что будет дальше.

И они начали хоровод. Я видела, как Публий входит в первую рабыню — его член скользит в её анус, и я слышала, как она стонет, когда он заполняет её. Я видела, как он двигается в ней — один, два, три толчка, — а затем выходит и переходит ко второй. Он входит в неё, и я слышала, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело выгибается навстречу ему. Я видела, как он двигается в ней, как он выходит и переходит к третьей, как он входит в неё, как она стонет, когда он заполняет её.

Марк следует за ним. Я видела, как он входит в первую рабыню, как его член скользит в её анус, как она стонет, когда он заполняет её. Я видела, как он двигается в ней — один, два, три толчка, — а затем выходит и переходит ко второй. Он входит в неё, и я слышала, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело выгибается навстречу ему. Я видела, как он двигается в ней, как он выходит и переходит к третьей, как он входит в неё, как она стонет, когда он заполняет её.

Гай замыкает круг. Я видела, как он входит в первую рабыню, как его член скользит в её анус, как она стонет, когда он заполняет её. Я видела, как он двигается в ней — один, два, три толчка, — а затем выходит и переходит ко второй. Он входит в неё, и я слышала, как она стонет, когда он заполняет её, как её тело выгибается навстречу ему. Я видела, как он двигается в ней, как он выходит и переходит к третьей, как он входит в неё, как она стонет, когда он заполняет её.

Они двигаются в хороводе, и я видела, как их ритмы сливаются, как они входят и выходят, как они переходят от одной рабыни к другой, не останавливаясь ни на мгновение. Я видела, как их члены скользят в анусах рабынь, как они входят и выходят, как они меняются местами, как они переходят от одной к другой, создавая единый, пульсирующий ритм, который наполняет зал. Я слышала их стоны, смешивающиеся с криками рабынь, и я чувствовала, как этот звук проникает в меня, как он становится частью меня, как он заставляет моё тело откликаться на каждое движение, на каждый стон, на каждое дыхание.

Я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с восхищением, как моё тело откликается на это зрелище, как мои бёдра сжимаются, как мои пальцы впиваются в край шторы, как я хочу прикоснуться к себе, но я сдерживаюсь, потому что я хочу наслаждаться этим моментом, хочу запомнить каждое движение, каждый стон, каждое дыхание.

Когда они завершили хоровод, я видела, как мужчины выходят из рабынь, их члены всё ещё были твёрдыми и блестящими от масла и влаги. Публий снова поднял руку, и я видела, как все замирают. Он жестом приказал рабыням подняться и сесть в круг — шесть девушек опустились на колени, их тела соприкасались спинами, создавая живое кольцо из плоти, обращённое лицами наружу, в разные стороны зала. Я видела, как они дышат тяжело, как их груди вздымаются, как их кожа блестит от масла и пота, как капли стекают по их спинам и бёдрам, собираясь на шёлке подушек. Их глаза были полузакрыты, их губы приоткрыты, и я чувствовала, как их дыхание становится прерывистым в ожидании того, что должно было произойти. Их лица были обращены в разные стороны, и я видела, как их взгляды скользят по залу, как они ждут, когда мужчины подойдут к ним, чтобы завершить эту ночь.

Мужчины встали вокруг них, и я видела, как они берут свои члены в руки, как их пальцы сжимаются вокруг стволов, как они начинают двигаться — медленно, ритмично, с тем же нарастающим напряжением, которое было в них всё это время. Я видела, как их лица искажаются от удовольствия, как их дыхание становится прерывистым, как они приближаются к концу. Их глаза были прикованы к лицам рабынь, к их открытым ртам, к их языкам, которые слегка касались губ в ожидании того, что должно было произойти.

Я видела, как они кончают — сперма вырывается из них, белая и густая, падая на лица рабынь, покрывая их щёки, их губы, их подбородки. Публий кончил первым, и я видела, как его сперма стекает по лицу смуглой рабыни, как она закрывает глаза, как она облизывает губы, пробуя его вкус. Марк кончил вторым, и я видела, как его сперма падает на лицо рыжей, как она улыбается, чувствуя его тепло на своей коже. Гай кончил третьим, и я видела, как его сперма покрывает лицо блондинки, как она принимает её, не двигаясь, как она вбирает в себя каждую каплю.

Я видела, как рабыни не вытираются, как они облизывают губы, пробуя вкус, как они поворачиваются друг к другу, как они начинают облизывать сперму с членов мужчин, вбирая в себя каждую каплю. Я видела, как их языки скользят по стволам, собирая остатки, как они касаются друг друга, делясь этим вкусом, как их лица становятся влажными и блестящими от спермы, смешанной со слюной и потом.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное спокойствие, смешанное с удовлетворением. Я слышала, как Ливия выдыхает рядом со мной, и я смотрела на неё. Её лицо было мягким в свете ламп, и я видела, как она смотрит на Марка, на его красивое лицо, на его член, который всё ещё был твёрдым, как она наблюдает за ним, как она пытается понять, каков он в постели, каков он как мужчина.

— Ну что, — прошептала я, — каков твой жених?

Ливия не ответила сразу. Она смотрела на Марка, и я видела, как её глаза блестят в свете ламп. Она смотрела на его спокойное, уверенное лицо, на его расслабленное тело, на его член, который всё ещё был твёрдым, и я чувствовала, как внутри неё разливается странное тепло, смешанное с удовлетворением.

— Он хорош, — сказала она, и её голос звучал тихо, почти задумчиво. — Он очень хорош.

***

Мы бесшумно отступили от шторы, и Корнелия жестом показала нам следовать за ней. Я чувствовала, как мои ноги дрожат, как сердце колотится где-то в горле, как внутри меня всё ещё пульсирует тот жар, который разгорелся во время наблюдения. Мы прошли по тёмным коридорам, и я слышала, как наши шаги отдаются эхом от мраморных стен, как дыхание Ливии рядом со мной становится глубже, как Клавдия и Сервилия переглядываются с той же смесью возбуждения и любопытства, которая была во мне.

Мы вошли в покои Корнелии — просторную комнату, освещённую масляными лампами, с широкими ложами, покрытыми шёлком и мехами, с фресками на стенах, изображающими сцены из греческих мифов. Я опустилась на подушки, чувствуя, как моё тело всё ещё гудит от увиденного, как мои пальцы слегка дрожат, когда я беру чашу с вином, которую мне протягивает служанка.

Мы пили молча, и я чувствовала, как вино разливается по моим венам, как оно согревает меня изнутри, как оно немного успокаивает ту бурю, которая бушует у меня внутри. Ливия сидела рядом со мной, и я видела, как её глаза блестят в свете ламп, как она смотрит на Корнелию с тем же ожиданием, которое было во всех нас.

— Это было... невероятно, — сказала Клавдия, и её голос звучал хрипло, с ноткой восхищения.

— Это было прекрасно, — добавила Сервилия, облизывая губы.

Корнелия улыбнулась, и я видела, как её глаза блестят в свете ламп, как она смотрит на нас с той же загадочной, почти хищной улыбкой, которая была у неё всё это время.

— Это было только начало, — сказала она, и её голос звучал мягко, но в нём слышалась та же сталь, которую я уже научилась узнавать. — Я приготовила для вас сюрприз. Не количеством, а качеством.

Я почувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с любопытством. Я смотрела на неё, и я чувствовала, как моё тело откликается на её слова, как мои бёдра сжимаются, как влажность разливается между моих ног.

Она хлопнула в ладоши, и я видела, как из тени колонн появляется фигура негра. Я смотрела на него, и я чувствовала, как воздух застревает у меня в груди.

Он был колоссальным — почти двух метров ростом, и его голова почти касалась верхнего края дверного проёма, когда он входил в покои. Я никогда в жизни не видела такого мужчину. Его плечи были такими широкими, что казалось, они касаются стен по обе стороны, и я видела, как его мышцы перекатываются под его кожей при каждом движении, как волны под лёгким ветерком. Его руки были толстыми, как стволы молодых деревьев, с выступающими венами, которые вздувались на его предплечьях, и его пальцы были длинными, сильными, с твёрдыми суставами.

Его кожа была тёмной, как полированное дерево, как ночное небо без звёзд, и она блестела в свете масляных ламп от масла, которым он был покрыт. Его грудь была мощной, и на ней не было ни единого волоска — только гладкая, блестящая кожа, которая натягивалась на его мышцах при каждом движении. Я видела, как его сердце бьётся под его кожей, как ритмично поднимается и опускается его грудь, когда он дышит. Его живот был плоским, но на нём проступали чёткие контуры мышц, и я видела, как они двигаются под его кожей, когда он делает шаг вперёд.

Его лицо было широким, с резкими чертами — высокие скулы, прямой нос, полные губы, которые были слегка приоткрыты, обнажая белые зубы. Его глаза были тёмными, почти чёрными, и в них светилась та же спокойная, звериная уверенность, которая была у диких животных, которых я видела на арене. Его волосы были коротко стрижены, почти как у солдата, и они были такими же тёмными, как его кожа, с лёгким седым отливом на висках.

Он был обнажён, и я не могла оторвать взгляда от его члена. Он был невероятных размеров — почти в локоть длиной, толщиной с мою руку, и я чувствовала, как внутри меня разливается смесь страха и восхищения. Он покоился, когда Амон стоял перед нами, но я видела, как он начинает наполняться, как он поднимается, когда он смотрит на нас, как он понимает, что мы будем его использовать. Я чувствовала, как моё тело откликается на это зрелище, как мои бёдра сжимаются, как моя влажность становится почти невыносимой. Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением, как мои пальцы сжимают край ложа, как я хочу прикоснуться к нему, хочу почувствовать его кожу под своими пальцами, хочу узнать, каков он на ощупь, каков он на вкус.

Корнелия улыбнулась, и я видела, как её глаза блестят в свете ламп, как она смотрит на нас с той же загадочной, почти хищной улыбкой, которая была у неё всё это время.

Корнелия улыбнулась, и я видела, как её глаза блестят в свете масляных ламп.

— Его зовут Амон, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти как шёпот, но в нём слышалась гордость. — Он главная игрушка женщин нашего дома. Моя мать, мои тётушки и я — мы делим его между собой, когда нам это нужно. Он служит всем нам, и он знает, как угождать женщинам так, как никто другой. Он знает каждую из нас — наши желания, наши слабости, наши тайны. Он научился этому у каждой из нас, и теперь он знает всё.

Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением. Он был не просто рабом — он был их общей тайной, их живой игрушкой, которую они передавали друг другу, как дорогой подарок. Я смотрела на его тёмную кожу, на его мощное тело, на его член, который уже начинал подниматься, и я чувствовала, как мои бёдра сжимаются, как моя влажность становится почти невыносимой.

Я смотрела на Ливию, на Клавдию, на Сервилию, и я видела, как их глаза блестят в свете ламп, как они смотрят на Амона с тем же восхищением и желанием, которое было во мне. Я чувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с любопытством — что он умеет, чему научили его эти женщины, что он может дать нам.

Корнелия подняла чашу с вином и улыбнулась нам:

— За сладкую ночь, — сказала она, и её голос звучал мягко, но в нём слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время. — За женщин нашего дома, которые знают, как брать то, что им принадлежит.

Мы подняли свои чаши, чувствуя, как внутри нас разливается предвкушение того, что должно было произойти. Я смотрела на Амона, на его тёмное, мощное тело, и я чувствовала, как моё сердце бьётся быстрее, как мои пальцы сжимают чашу, как я готова к тому, что он даст мне.

Корнелия поставила чашу с вином на столик и поднялась с ложа. Я видела, как её глаза скользят по Амону, как она смотрит на его мощное, обнажённое тело, на его член, который уже начал подниматься, становясь твёрже, больше, почти пугающим в своей величине. Она жестом подозвала его к себе, и он подошёл, его шаги были бесшумными, как у хищника, и я чувствовала, как воздух в комнате становится тяжелее, как моё дыхание становится глубже.

Она взяла его член в обе руки, и я видела, как её пальцы сжимаются вокруг его ствола, который был таким толстым, что она не могла обхватить его полностью. Она провела руками по всей его длине, и я видела, как он становится ещё тверже, ещё горячее, как на его головке появляется блестящая капля. Она опустилась на колени перед ним, и я видела, как она берёт его в рот — медленно, с явным наслаждением, как её губы смыкаются вокруг его головки, как она сосёт его, как её язык работает вдоль его ствола.

Я смотрела на них, чувствуя, как внутри меня разливается странное, почти гипнотическое спокойствие. Корнелия стояла перед Амоном, её тонкие пальцы обхватыватили его член — такой огромный, что она не могла сомкнуть пальцы полностью. Я видела, как она проводит руками по всей его длине, как её ладони скользят по его тёмной, гладкой коже, как она ощущает каждую жилку, каждую выпуклость под своими пальцами. Её движения были медленными, почти ритуальными, как будто она пробовала его на ощупь, как будто она хотела запомнить каждую деталь его ствола, который уже начал напрягаться, становясь твёрже, горячее, больше. Её губы касаются его головки. Она взяла его в рот, и я видела, как её щёки втягиваются, когда она сосёт его, как её язык скользит по всей его длине, обводя головку по кругу, проникая в каждую складку его кожи. Она сосала его всего несколько мгновений — я видела, как её голова двигается в ритме, как она пробует его на вкус, как она чувствует его пульсацию у себя во рту, — а затем она отстранилась, облизнув губы, и показала головой на Клавдию.

Амон подошёл к Клавдии, и я видела, как она сидит на краю ложа, её ноги раздвинуты, её тело блестит от масла и пота, её глаза смотрят на него с той же смесью страха и желания, которая была во мне. Я видела, как она протягивает руку и касается его груди, скользит пальцами по его тёмной, гладкой коже, чувствуя его тепло, его силу. Я видела, как он опускается на колени перед ней, как она направляет его член к своему входу, как он входит в неё медленно, глубоко, наполняя её до краёв. Я видела, как её тело выгибается навстречу ему, как она стонет, как её пальцы сжимают край ложа, как она отдаётся ему полностью, как её дыхание становится прерывистым, когда он начинает двигаться внутри неё.

Потом он подошёл ко мне. Один шаг — и его тёмная кожа оказалась прямо передо мной, блестящая в свете масляных ламп, влажная от масла, которое стекало по его мышцам, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию его тела. Капли масла медленно ползли по его груди, по животу, по бёдрам, собираясь в тяжёлые капли на конце его члена, который был огромным — я видела это, когда он стоял передо мной, и сейчас, вблизи, он казался ещё более пугающим, почти нереальным в своей величине. Он был тёмным, напряжённым, с набухшей головкой, которая блестела от влаги, и я чувствовала, как моё тело откликается на это зрелище — внутри разливался жар, смешанный с предвкушением, тягучий и горячий, как мёд, который растекался по венам, заставляя сердце биться быстрее, дыхание сбиваться, пальцы сжиматься в кулаки. Его лицо, его глаза — он смотрел спокойно, без напряжения, будто знал, что я сделаю это, будто ждал, когда я возьму его в рот, будто время для него не имело значения. В его взгляде не было ни страха, ни сомнения — только уверенность, которая передавалась мне, заставляя мои колени слегка дрожать, а губы — приоткрываться в ожидании.

Губы дрожали, когда он приблизился. Я чувствовала его дыхание на своей коже — горячее, ровное, — и это дыхание смешивалось с запахом масла, пота и мужского тела, который заполнял мои лёгкие, делая воздух густым и тягучим, почти осязаемым. Его член коснулся моих губ — сначала головка, тёплая и гладкая, скользкая от масла, — и я почувствовала, как по моему телу пробегает дрожь, как электрический разряд проходит через меня, заставляя мои мышцы напрячься, а пальцы впиться в его бёдра. Я еле смогла раскрыть рот достаточно широко, чтобы принять его головку — она была тёплой, гладкой, и когда она коснулась моих губ, я почувствовала, как по моему телу пробегает дрожь. Он заполнил меня — медленно, неумолимо, дюйм за дюймом, — и вкус его был солёным, тёплым, живым, с лёгким оттенком масла, которое всё ещё оставалось на его коже. Я чувствовала, как его ствол скользит по моему языку, касается моего нёба, заполняет мой рот до краёв, и я слышала, как он выдохнул — тихо, но этот выдох отдался в моей груди, будто коснулся меня, будто он говорил мне, что я делаю всё правильно. Я сосала его, чувствуя, как он пульсирует у меня во рту, как его пульс бьётся в такт моему сердцу, как я беру его глубже, позволяя ему касаться моего горла, чувствуя, как его головка касается моего нёба, как его ствол скользит по моему языку, заполняя меня до краёв. Я чувствовала, как его пальцы касаются моих волос, как он задерживает дыхание, когда я беру его глубже, как он пытается сдержать стон, но не может. Я чувствовала его тепло, его твёрдость, его пульсацию, и я знала, что он мой — полностью, безоговорочно, навсегда. Я ускорилась, чувствуя, как он становится твёрже, горячее, как его дыхание становится прерывистым, как он приближается к концу, но я не торопилась — я хотела растянуть это мгновение, запомнить каждое ощущение, каждый вкус, каждую пульсацию. Я смотрела на него снизу вверх, и я видела, как его глаза закрываются, как его голова запрокидывается назад, как он отдаётся этому моменту, полностью принадлежа мне.

Потом он подошёл к Ливии, и я видела, как она смотрит на него с той же смесью страха и желания, которая была во мне. Она открыла рот, и я видела, как он входит в неё, как она сосёт его, как её руки сжимают его бёдра, притягивая его ближе. Я видела, как её голова двигается в ритме, как она сосёт его, как она наслаждается каждой секундой, чувствуя его пульсацию у себя во рту.

Потом он подошёл к Сервилии, и я видела, как она принимает его, как её хрупкое тело содрогается от его прикосновения, как она стонет, когда он входит в неё. Я видела, как она обхватывает его член обеими руками, как она направляет его в свой рот, как она сосёт его, как её глаза закрываются от удовольствия.

Внутри разливался жар, смешанный с восхищением. Мы все были связаны этим моментом, этой ночью, этим мужчиной, который служил нам всем. Амон стоял перед нами — его тёмное, мощное тело, блестящее в свете масляных ламп, его плечи, которые заполняли пространство, его спокойная сила, которая не нуждалась в словах. Он был частью этого круга, частью этой ночи, частью нашей власти, и я чувствовала, как его присутствие наполняет комнату, как оно становится центром всего, что происходило вокруг.

Его глаза скользнули по нам, и я видела, как он смотрит на каждую из нас — спокойно, без напряжения, но с той уверенностью, которая принадлежит только тем, кто знает своё место и свою силу. Он был рабом, но в нём не было покорности — только принятие, только знание того, что он здесь, чтобы служить, чтобы угождать, чтобы быть нашим. И это знание делало его ещё более притягательным, ещё более желанным.

Предвкушение того, что должно было произойти дальше, разливалось внутри меня, как тёплое вино, как медленный танец, который только начинался. Я знала, что он будет делать то, что мы скажем, что он отдаст нам всё, что у него есть, что он будет нашим инструментом, нашим удовольствием, нашей игрушкой. И это знание смешивалось с жаром, с восхищением, с той тёмной, сладкой властью, которую я только начинала узнавать.

— Девушки, — сказала Корнелия, и её голос разнёсся по комнате, тихий, но твёрдый, заставляя нас замереть. — Насчёт анала — сами решайте. Я к его размеру привыкла, мне нравится, это доставляет мне только удовольствие. Так что каждая решает сама.

Она сделала паузу, и я видела, как её глаза скользят по нашим лицам, по нашим телам, по нашим напряжённым мышцам.

— Я предлагаю встать на колени, прогнуть спины и опереться на локти, — продолжила Корнелия, и её голос стал мягче, почти ласковым, но в нём всё ещё слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время. — Он пройдёт вдоль нас по очереди — слева направо — и доведёт каждую до пика. Я пойду первой, за мной — Ливия, потом Валерия, Сервилия и Клавдия.

Её слова повисли в воздухе, и я чувствовала, как они проникают в каждую из нас, как они становятся приказом, которому мы подчиняемся без колебаний. Мы переглянулись, и я видела, как наши глаза блестят в свете масляных ламп, как внутри нас разливается предвкушение, смешанное с облегчением. Я смотрела на Амона, на его тёмное, мощное тело, на его член, который уже был полностью твёрдым, блестящим от масла, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением.

Мы поднялись с лож, и я видела, как мы становимся на колени, как наши тела выгибаются, как мы опираемся на локти, подставляя себя ему. Я чувствовала, как воздух касается моей кожи, как он становится теплее, когда я вдыхаю запах масла, вина и возбуждения, смешанный с ароматом роз. Я слышала, как наши дыхания сливаются в единый ритм, как мы ждём его прикосновения.

Я слышала, как Амон обмазывает свой член маслом — звук был влажным, скользким, и я чувствовала, как этот звук проникает в меня, как он заставляет моё тело откликаться. Я слышала, как он подходит к Корнелии, и я чувствовала, как его тени падают на неё, как его огромное тело нависает над ней. Его руки легли на её бёдра — тёплые, сильные, уверенные, — и я видела, как его пальцы слегка впиваются в её кожу, как он притягивает её ближе к себе. Я не видела, как он входит в неё — я чувствовала это. Я чувствовала, как её тело выгибается, как она стонет, как её пальцы сжимают край ложа. Я слышала, как она стонет — низко, протяжно, — когда он начинает двигаться внутри неё, как её дыхание становится прерывистым, как она приближается к краю.

Крик вырвался из неё — резкий, звонкий, он разнёсся по залу, отразился от мраморных стен, от высоких колонн, от шёлка, натянутого на ложах, и проник в меня, заставляя тело сжаться в ответ, мышцы напрячься, дыхание сбиться. Он проник глубоко, как удар, как волна, которая поднялась из её тела и перекинулась на моё, заставляя мои пальцы впиться в край ложа, мои бёдра сжаться, мою влажность стать почти невыносимой. Её удовольствие передалось мне, поднялось внутри, смешалось с моим собственным предвкушением, делая его более острым, более живым, более настоящим. Я слышала, как он вышел из неё — влажный, тягучий звук, который отдался где-то в глубине, — и его шаги, тяжёлые и уверенные, переместились к Ливии, оставляя за собой тишину, которая длилась лишь мгновение.

Его руки коснулись её бёдер — тёплые, сильные, уверенные, — и он притянул её ближе к себе, заставляя её тело прогнуться, подчиниться, открыться ему. Я слышала, как она выдохнула, когда он вошёл в неё — медленно, глубоко, наполняя до краёв, — и её стон смешался с влажным звуком их соединения, с шелестом шёлка, с шипением масляных ламп. Её тело выгнулось навстречу ему, она отдалась полностью, без остатка, её пальцы впились в край ложа, плечи напряглись, и я чувствовала, как он двигался внутри неё — ритмично, уверенно, с той же силой, с которой он делал всё в эту ночь. Я слышала, как её дыхание становилось глубже, как её стоны нарастали, как она приближалась к краю, и я чувствовала, как её удовольствие нарастает, как она кончает — громко, открыто, её тело содрогнулось, пальцы впились в шёлк, и её крик проник в меня, стал частью меня, как будто она передавала мне свою страсть, своё освобождение, свою власть. Я чувствовала, как этот крик остаётся во мне, как он смешивается с моим дыханием, с моим сердцем, с моим ожиданием, и я знала, что когда настанет моя очередь, я тоже буду кричать, я тоже буду отдаваться, я тоже буду брать своё. Я смотрела на неё, на её тело, которое всё ещё дрожало, на её лицо, которое было обращено ко мне, и я чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне. И я знала, что этот момент останется со мной навсегда — как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри тебя, становясь частью тебя.

Потом он подошёл ко мне. Его руки коснулись моих бёдер — тёплые, сильные, уверенные, с длинными пальцами, которые слегка впились в мою кожу, притягивая меня ближе к себе. Пальцы скользнули по моей коже, раздвигая ноги, открывая меня ему. Я чувствовала, как его дыхание касается моей спины — горячее, ровное, — и его тело нависло надо мной, тёплое и мощное, закрывая меня своей тенью, заполняя пространство вокруг меня. Его член коснулся моего входа — сначала головка, тёплая и гладкая, скользкая от масла, — и я задержала дыхание, когда он начал входить в меня медленно, глубоко, наполняя до краёв. Я чувствовала, как он раздвигает меня, как его ствол скользит по моим стенкам, как он заполняет меня полностью, до самого основания, касаясь тех точек, которые заставляли моё тело сжиматься вокруг него.

Он заполнял меня — нежно, но глубоко, и я чувствовала его тепло, его твёрдость, его пульсацию внутри себя, как он бьётся в такт моему сердцу, как он становится частью меня. Он двигался — медленно, ритмично, уверенно, и я чувствовала, как его ствол скользит по моим стенкам, как его головка касается моего самого чувствительного места, посылая волны удовольствия по моему телу, заставляя мои мышцы сжиматься вокруг него, притягивая его глубже. Его руки сжимали мои бёдра, пальцы впивались в кожу, притягивая меня ближе, входя глубже, наполняя до краёв, и я слышала, как он дышит — глубоко, прерывисто, — когда он ускоряется, когда его ритм становится быстрее, когда он входит в меня глубже, приближая меня к концу.

Волна поднималась — выше, сильнее, неудержимее, — и я знала, что не смогу долго сдерживаться. Пальцы сжали край ложа, тело начало дрожать, я приближалась к краю. Он ускорился — ритм стал быстрее, глубже, настойчивее, и я чувствовала, как он входит в меня, как он наполняет меня, как он двигается внутри меня, заставляя моё тело выгибаться навстречу ему, подчиняясь его ритму. Я кончила — громко, открыто, тело выгнулось, как лук, и я чувствовала, как он продолжает двигаться внутри меня, растягивая моё удовольствие, заставляя меня тонуть в нём, чувствуя, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как крик вырывается из меня, не в силах сдержать себя, как я отдаюсь этому ощущению полностью, без остатка, позволяя ему нести меня туда, где я никогда не была. И когда волна начала затихать, я чувствовала, как он замедляется, как его дыхание становится глубже, как он остаётся внутри меня, позволяя мне прийти в себя, чувствуя, как он всё ещё пульсирует внутри меня, тёплый, живой, мой.

Амон перешёл к Сервилии. Его тёмные руки легли на её узкие бёдра — контраст был почти невероятным: её бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую проступали голубые прожилки, против его чёрной, как ночь, плоти, которая блестела в свете масляных ламп. Она была такой хрупкой рядом с ним, что казалось, его рук достаточно, чтобы сломать её пополам, но она не дрожала, не отстранялась — она ждала, её тело было напряжено, но открыто, готовое принять его. Её спина выгнулась дугой, когда он вошёл в неё медленно, и я видела, как его член, огромный и тёмный, скользит в её маленькое, хрупкое тело, растягивая её, наполняя до краёв. Она прикусила губу, сдерживая крик, но он всё равно вырвался — тихий, глубокий, полный боли и наслаждения, смешанных в одном звуке, который пронзил тишину зала. Её пальцы впились в шёлк, побелели от напряжения, дыхание сбилось, и я видела, как её маленькая грудь колыхалась при каждом его толчке, как её соски затвердели, касаясь шёлка, как её тело принимает его, как она открывается ему полностью. Она кончила быстро, но сильно, — её тело содрогнулось мелкой дрожью, мышцы сжались вокруг него, и она выдохнула с облегчением, когда он вышел из неё, оставляя её обессиленной, её тело всё ещё дрожало от пережитого, а на губах застыла лёгкая, удовлетворённая улыбка. Я видела, как её пальцы медленно расслабляются, как она приходит в себя, как её дыхание становится глубже, и я чувствовала, как её удовольствие передаётся мне, как оно смешивается с моим собственным.

Амон перешёл к Клавдии. Её пышное тело встретило его иначе — она подалась назад, принимая его сразу, без задержки, и выдохнула, когда он вошёл в неё глубоко, наполняя до краёв. Её рыжие волосы разметались по спине, касаясь его тёмной груди, когда он наклонялся над ней, почти полностью скрывая её собой, его тень падала на её тело, делая её ещё более уязвимой, ещё более прекрасной. Она двигалась навстречу ему, отдаваясь каждому толчку, её бёдра поднимались и опускались в ритме, который она сама задавала, и её стоны нарастали, заполняя комнату, смешиваясь с его дыханием, с влажным звуком их соединения, с шелестом шёлка, с шипением масляных ламп. Его бёдра ритмично сталкивались с её ягодицами, и я видела, как её тело выгибается, как она приближается к пику, как её пальцы впиваются в шёлк, как её дыхание становится прерывистым, как она кончает — громко, открыто, содрогаясь всем телом, упав вперёд и тяжело дыша, прижимаясь щекой к шёлку, её пальцы всё ещё сжимали край ложа, а тело продолжало дрожать от удовольствия, которое он ей подарил. Я видела, как она медленно расслабляется, как её дыхание становится глубже, как она улыбается, чувствуя себя частью этого момента, и я чувствовала, как её удовольствие передаётся мне, как оно смешивается с моим собственным, как мы все становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне.

Он вышел из неё, и тишина накрыла комнату, нарушаемая только нашим тяжёлым, сбитым дыханием. Мы лежали неподвижно, чувствуя, как напряжение отпускает нас, как внутри разливается глубокая истома, как будто мы завершили долгий путь.

— А теперь — ещё один приз, — произнесла Корнелия, и в её голосе появилась та особенная, торжественная нотка, которая заставила воздух в комнате сгуститься, стать тягучим, как мёд. Она подняла пустую серебряную чашу, стоявшую на столике рядом с ложем, и я видела, как она смотрит на нас, как её глаза скользят по нашим лицам, по нашим телам, по нашим напряжённым мышцам. — Сперма Амона имеет лечебное, омолаживающее свойство. Это проверено женщинами нашего дома — моей матерью, моими тётушками, мной самой. Вы видели, как выглядит моя мать в свои сорок восемь. Никто не даёт ей больше тридцати. Это благодаря его сперме. Она питает кожу, разглаживает морщины, возвращает молодость.

Я смотрела на неё, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное, почти благоговейное чувство, смешанное с любопытством. Я смотрела на Амона, на его тёмное, мощное тело, на его член, который всё ещё был напряжён после того, как он прошёл вдоль нашего ряда, и я чувствовала, как его присутствие наполняет комнату, как он становится центром всего, что происходит вокруг нас. Запах масла, пота и возбуждения смешивался с ароматом роз, которые росли в саду за окном, и я чувствовала, как этот запах проникает в меня, как он становится частью меня, как он оседает на моей коже, на моих волосах, на моём дыхании.

Корнелия подошла к нему, держа чашу в руках. Я видела, как она встаёт перед ним, как её тело оказывается на уровне его паха, и я чувствовала, как воздух в комнате становится ещё более плотным, как моё дыхание становится глубже. Она поднесла чашу к его члену, и я видела, как она смотрит на него снизу вверх, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она улыбается ему — той самой загадочной, почти хищной улыбкой, которая была у неё всё это время.

Она кивнула ему, и я видела, как он берёт свой член в руку, как его пальцы сжимаются вокруг его ствола, такого толстого, что она не могла обхватить его полностью. Он начал двигаться — медленно, ритмично, с той же уверенностью, которая была в нём всё это время. Я смотрела на его руку, как она скользит по его стволу, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как его кожа блестит от масла, которое всё ещё было на нём. Я слышала, как он дышит — глубоко, ровно, но с каждым движением его дыхание становится более прерывистым, более напряжённым. Я видела, как его лицо остаётся спокойным, но его глаза, тёмные и глубокие, смотрят на нас, и я чувствую, как его взгляд касается каждой из нас, как он проникает под нашу кожу.

Я смотрела на его руку, как она двигается всё быстрее, как его пальцы сжимаются и разжимаются, как он приближается к концу. Я слышала, как его дыхание становится глубже, как его тело напрягается, как мышцы на его животе вздуваются, как он кончает — сперма вырывается из него, белая и густая, падая в чашу, наполняя её примерно на четверть. Я видела, как она стекает по стенкам чаши, как она блестит в свете ламп, как она пахнет — терпко, солёно, живым мужским запахом, который смешивается с ароматом масла и роз.

Корнелия подняла чашу, и я видела, как она смотрит на неё, на эту белую, густую жидкость, которая блестела в свете масляных ламп. Она зачерпнула её рукой, и я видела, как сперма стекает по её пальцам, тёплая и густая, как она подносит их к своему лицу, как она начинает обмазывать её своей коже — как крем, как самое драгоценное масло. Я видела, как она проводит пальцами по своим щекам, по лбу, по подбородку, как она втирает её в кожу, как её лицо становится влажным и блестящим, как она закрывает глаза, наслаждаясь этим ощущением. Я видела, как она улыбается, как её кожа начинает светиться, как она чувствует, как она обновляется.

— Попробуйте, — сказала она, и её голос звучал мягко, почти как шёпот, но в нём слышалась та же сталь, которая была в ней всё это время. — Вы почувствуете, как это работает.

Я смотрела на неё, и я чувствовала, как внутри меня разливается странное, почти гипнотическое спокойствие. Я протянула руку, и я чувствовала, как её пальцы касаются моей ладони, как она передаёт мне часть этой спермы, тёплой и густой. Я зачерпнула её пальцами, и я чувствовала, как она скользит по моей коже, как я подношу её к своему лицу, как я начинаю втирать её в свою кожу.

Я чувствовала, как сперма касается моих щёк, моего лба, моего подбородка, как она стекает по моей коже, как я втираю её в свои виски, в свои скулы, в свою шею. Я чувствовала, как её тепло проникает в меня, как она становится частью меня, как я чувствую, что я обновляюсь, что я становлюсь моложе, что я становлюсь красивее. Я чувствовала, как моя кожа становится более гладкой, более упругой, как она начинает сиять, как я чувствую, что моё тело откликается на эту жидкость, на этот дар, который дал нам Амон.

Ливия зачерпнула сперму из чаши, и я видела, как она подносит её к своему лицу, как её пальцы, влажные и блестящие, касаются её кожи. Она начала с мочек ушей, массируя их круговыми движениями, словно знала древний секрет этого ритуала. Потом она провела пальцами по линиям челюсти, по скулам, поднимаясь к вискам, втирая белую, густую жидкость в кожу. Её глаза были закрыты, и я видела, как она улыбается, чувствуя, как её кожа становится мягче, как она начинает светиться изнутри. Она провела пальцами по шее, спускаясь к ключицам, и я видела, как её тело расслабляется, как она отдаётся этому ощущению, как она становится частью этого ритуала.

Клавдия взяла немного спермы в ладони, растёрла её между пальцами, как дорогой крем, и начала наносить её на своё лицо медленными, ритмичными движениями. Я видела, как её пальцы скользят по её щекам, по её лбу, по её подбородку, как она втирает её в кожу, как её рыжие волосы прилипают к влажным вискам. Она проводила пальцами по линии челюсти, по скулам, и я видела, как её кожа становится более упругой, более живой, как она начинает сиять в свете масляных ламп. Она закрыла глаза, и я видела, как она улыбается, чувствуя, как её лицо становится моложе, свежее, как будто она сбрасывала годы вместе с этой белой жидкостью, которая стекала по её пальцам.

Сервилия, самая хрупкая из нас, зачерпнула немного спермы и нанесла её на свои бледные щёки, на свой тонкий подбородок, на свою длинную, изящную шею. Её пальцы дрожали, когда она втирала её в кожу, и я видела, как её лицо становится влажным, как оно начинает светиться, как она закрывает глаза, чувствуя, как её кожа становится более гладкой, более нежной, как будто она обновлялась прямо на моих глазах. Она провела пальцами по своим скулам, по своей шее, и я видела, как её тело расслабляется, как она отдаётся этому ощущению, как она становится частью этого ритуала.

Корнелия стояла перед нами, её лицо уже блестело от спермы, и я видела, как она улыбается, как она наслаждается этим моментом. Её кожа сияла, и я видела, как она становится моложе, как она светится, как она чувствует, как это работает. Она провела пальцами по своим щекам, по своему лбу, по своей шее, и я видела, как её тело расслабляется, как она отдаётся этому ощущению, как она становится частью этого ритуала.

Мы стояли в кругу, обнажённые, наши лица были влажными и блестящими, и я чувствовала, как сперма стекает по моим щекам, по моей шее, как она смешивается с моим потом, с моей влажностью, становясь частью меня. Я чувствовала, как её тепло проникает в мою кожу, как она начинает действовать, как моя кожа становится мягче, глаже, как она начинает сиять, как я чувствую, что обновляюсь, что становлюсь моложе, что я становлюсь красивее.

Мы улыбались друг другу, и я чувствовала, как внутри нас разливается единство, которое останется с нами навсегда. Я смотрела на Ливию, и она смотрела на меня, и я видела, как её глаза блестят в свете ламп, как она улыбается мне, как она чувствует то же самое, что и я. Я смотрела на Клавдию, на Сервилию, на Корнелию, и я видела, как они улыбаются мне, как они чувствуют то же самое, что и я.

Мы стояли рядом, с лицами, покрытыми спермой, и смотрели друг на друга. Я чувствовала, как она стекает по моей коже, как я пахну мужчиной и сексом, как моё тело гудит от пережитого. Мы улыбались — устало, свободно, без стеснения. Я смотрела на Ливию, на Клавдию, на Сервилию, на Корнелию. Мы были голые, мокрые, покрытые спермой, и в этом не было ни стыда, ни фальши...

Продолжение следует

2026

Александр Пронин