Кровь и семя гладиаторов

Над Римом небо алело от крови гладиаторов и закатов, а под ним — в тени мраморных колонн — пили густое вино и наслаждались жизнью, которую дарили им боги и рабы...

Глава 6. Гладиаторы и рабыни

Подруги впервые переступили порог школы гладиаторов, и я видела, как они замирают на мгновение, когда входят через массивные деревянные ворота, окованные железом. Клавдия остановилась, втянула воздух, и я знала, что она чувствует этот особенный запах — смесь пота, старого дерева, нагретой земли и железа, которая витала над всей школой, как невидимое облако, как дыхание самого места. Это был запах мужчин, которые живут здесь, тренируются здесь и умирают здесь, и он проникал в лёгкие, оседал на коже, становился частью тебя, как память, которую невозможно стереть. Я видела, как её ноздри слегка расширились, когда она вдыхала его, как её глаза на мгновение закрылись, позволяя этому ощущению проникнуть внутрь.

— О, боги, — выдохнула Сервилия, и я слышала в её голосе смесь восхищения и лёгкого шока. Её пепельные волосы шевелились от ветра, и она прижала руку к груди, как будто хотела унять сердцебиение. — Это... это не похоже на то, что я видела в Риме. Это... я не знаю, как это назвать.

— Здесь всё по-другому, — сказала Ливия, и я видела, как она идёт вперёд, её туника развевается на ветру, открывая её длинные, стройные ноги. — Здесь нет притворства, нет игр, нет светских улыбок, за которыми прячутся настоящие лица. Только мужчины. Их сила, их тела, их желание. И наша власть над ними. Здесь не нужно ничего изображать — можно просто брать. Просто чувствовать. Просто быть собой. И это пьянит сильнее любого вина.

Мы прошли через внутренний двор, и я слышала, как наши сандалии касаются утрамбованной земли, как она пылит под ногами, как этот звук смешивается с голосами гладиаторов, с звоном металла, с тихим, но настойчивым шумом жизни, который кипел вокруг нас. Гладиаторы занимались своими делами — кто-то чистил оружие, сидя на деревянных скамьях под навесами, где висели мечи, щиты и шлемы, блестящие в свете утреннего солнца. Кто-то стоял группами, разговаривая вполголоса, их голоса были низкими, хриплыми, как будто они привыкли кричать на арене. Кто-то просто сидел на земле, прислонившись спиной к стене, отдыхая после тренировки, их глаза были полузакрыты, но я чувствовала, как их тела всё ещё напряжены, готовые к действию.

Их лица были опущены, глаза смотрели в землю, в свои руки, в оружие — куда угодно, только не на нас. Они были обучены не поднимать глаз на господ, не проявлять любопытства, не смотреть на женщин, которые проходили мимо. Это была дисциплина, которая вбивалась в них с первого дня, с первого удара плети, с первого крика инструктора, и я чувствовала, как это добавляет им ещё больше привлекательности, ещё больше тайны. Они были как статуи, как ожившие скульптуры, которые двигались, дышали, потели, но никогда не смотрели в глаза тем, кто владел ими.

Клавдия не отводила взгляда — она смотрела на них с той же открытой жадностью, с которой я смотрела в свою первый день здесь, но их глаза оставались прикованными к земле. Её рыжие волосы горели на солнце, и я видела, как она облизывает губы, когда её взгляд скользит по их обнажённым телам, по их мышцам, по их членам, которые болтались между ног, когда они двигались. Сервилия выглядела более робкой, но я видела, как её глаза блестят, когда она смотрит на их обнажённые тела, как она сжимает пальцы, как она задерживает дыхание, когда один из них проходит мимо, его тело блестит от масла и пота. Корнелия держалась спокойно, но я чувствовала, как она сжимает пальцы в кулаки, как она сдерживает себя, как её тело напрягается, когда она смотрит на них.

Авл ждал нас у входа в наш дом. Я видела, как он кланяется, как его серые глаза скользят по нашим лицам, оценивая наше настроение. Он был частью этого мира, и он знал, что мы здесь не просто гостьи — мы хозяйки. Его седая голова блестела на солнце, и я видела, как он слегка улыбается, когда видит, как подруги оглядываются по сторонам.

— Госпожи, — сказал он, и его голос был хриплым, как всегда. — Всё готово для представления. Тридцать лучших бойцов школы будут биться сегодня. Я распорядился, чтобы они показали всё, на что способны.

Ливия повернулась к подругам, и я видела, как её глаза блестят в свете утреннего солнца, как они становятся почти золотыми, когда она смотрит на них.

— Мы пригласили вас не просто так, — сказала она, и её голос был мягким, но я слышала в нём сталь, которая была в ней всегда. — Вы увидите то, что никто из римских матрон не видела. Гладиаторов в их стихии. Тренировку. Бой. И вы сможете выбрать любого из них на сегодняшнюю ночь. Они будут вашими, пока вы не скажете им уйти.

Мы поднялись на балкон, и я чувствовала, как ветер касается моего лица, как он играет с моими волосами, как он приносит запах земли и пота, смешанный с ароматом цветов, которые росли в нашем саду за спиной. Балкон был широким, с деревянными перилами, нагретыми солнцем, и я оперлась о них, чувствуя, как их гладкая поверхность касается моих ладоней. Внизу, на арене, уже собирались гладиаторы — тридцать мужчин, обнажённых, их тела блестели от масла, которое они втирали в кожу перед тренировкой, их мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, их члены болтались между ног, когда они занимали свои места. Они строились в две шеренги, и я чувствовала, как воздух становится плотнее, когда они готовятся к бою. Их лица были обращены вперёд, к своим противникам, к инструктору, которые стояли по краям арены, но не к нам, не к балкону, где мы стояли. Их взгляды были сосредоточены на том, что должно было произойти, на движении, на ударе, на победе.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с лёгкой грустью. Они были прекрасны — все эти мужчины, готовые показать свою силу, свою ловкость, свою страсть. Но ни один из них не был Бессом. Я заметила его отсутствие сразу, как только мы вышли на балкон. Его не было среди тридцати, которые строились внизу, и я знала, что это было наше решение — спрятать его от подруг. Он был слишком хорош, слишком ценен, слишком наш.

Ливия решила пока не показывать его никому. Это было нелегко — скрывать такое сокровище, когда подруги с жадностью разглядывали каждого гладиатора, но мы знали, что Бесс — не просто раб, не просто игрушка. Он был нашим общим секретом, нашей тайной, которую мы не хотели делить. Мы боялись, что если они увидят его, если они почувствуют его, если они узнают, как он умеет угождать женщинам — они захотят его. А мы не могли позволить, чтобы кто-то ещё прикасался к нему. Он был только наш.

Авл знал своё дело. Он не задавал вопросов, не смотрел с осуждением, не требовал объяснений — он просто выполнял приказы. Каждый вечер, ровно в тот час, когда мы зажигали масляные лампы в спальне и снимали с себя дневные туники, мы слышали его шаги в коридоре. Авл отворял дверь, пропуская Бесса внутрь, и я видела, как он кланяется, как его серые глаза на мгновение встречаются с моими, как он проверяет, всё ли в порядке. Он никогда не говорил лишнего слова, никогда не задерживался дольше, чем нужно. Он просто приводил его и уходил, закрывая за собой дверь, оставляя нас одних.

Бесс входил бесшумно, как тень, и я слышала, как за ним закрывается дверь. Он стоял перед нами, обнажённый, его тело блестело от масла, которым он натирал себя специально для нас. Он ждал, опустив глаза, пока мы не говорили ему, что делать. Это была наша рутина, наш ритуал — каждый вечер, каждый раз, когда Авл приводил его к нам. Мы привыкли к этому порядку, и я знала, что он будет длиться ровно столько, сколько мы захотим.

Я перевела взгляд на Ливию, и она встретила мой взгляд, понимая, о чём я думаю. Она слегка улыбнулась, и я чувствовала, как её улыбка проникает в меня, как она разделяет мои мысли. Мы обе знали, что Бесс ждёт нас. Не сегодня, не завтра — он ждал нас всегда, когда мы были готовы. Он был нашим, и мы знали, что никто из подруг никогда не узнает о нём. Он был слишком дорог для нас, чтобы делиться им.

Клавдия оперлась о перила, и я слышала, как она выдыхает, когда смотрит на них. Её пальцы сжимали дерево, и я видела, как её грудь поднимается и опускается, когда она смотрит на их тела.

— Я никогда не видела ничего подобного, — сказала она, и её голос звучал хрипло, с ноткой восхищения. — Как они красивы. Как они двигаются.

— Они не просто красивы, — ответила Ливия, и я видела, как она улыбается, как её глаза блестят. — Они сильны. Они обучены. И они будут делать всё, что мы скажем. Они не смотрят на нас, потому что их учили не смотреть. Но они чувствуют нас. Они знают, что мы здесь. И они хотят, чтобы мы выбрали их.

Бой начался. Я чувствовала, как моё дыхание становится глубже, когда я смотрю на них, как они сражаются. Деревянные мечи сталкиваются, и звук их ударов разносится по двору, смешиваясь с тяжёлым дыханием, с криками инструкторов, с топотом босых ног по утрамбованной земле. Гладиаторы двигались как единый организм, как стая волков, которая кружит вокруг своей добычи, и я видела, как их тела блестят от пота, как они напрягаются и расслабляются в такт движениям. Я видела, как один из них падает, как он перекатывается и вскакивает, как его тело блестит от пота, как он продолжает биться, не поднимая глаз на балкон. Я видела, как молодой грек, с красивым лицом и телом, двигается быстрее других, как он уклоняется от ударов, как он наносит их, как его мышцы перекатываются под кожей. Его глаза были сосредоточены на противнике, на деревянном мече, на движении, но не на нас. Я чувствовала, как мои пальцы сжимают перила, как я смотрю на него, как я хочу его.

Бой закончился, и гладиаторы стояли, тяжело дыша, их тела блестели от пота, их груди поднимались и опускались. Они стояли неподвижно, опустив головы, ожидая, когда им скажут, что делать дальше. Инструкторы отошли в сторону, и я слышала, как тишина накрывает двор, как ветер стихает, как воздух становится тягучим, когда Ливия поворачивается к нам.

— Выбирайте, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым, но я слышала в нём приказ, который нельзя было нарушить. — Кто вам понравится. Они ваши на сегодняшнюю ночь.

Я смотрела на грека, который стоял в ряду, его красивое лицо было обращено вниз, его тело всё ещё дрожало от напряжения после боя. Я чувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с нетерпением, как мои пальцы сжимаются, как я хочу, чтобы он поднял глаза, но он не поднимал. Он был мой выбор.

Клавдия выбрала высокого галла с рыжими волосами и зелёными глазами — даже отсюда, с балкона, было видно, что он на голову выше остальных, а его плечи казались вдвое шире, чем у соседних гладиаторов. Она смотрела на него с той же жадной улыбкой, с которой рассматривают опасную игрушку, и я чувствовала, что её выбор был сделан не случайно. Сервилия выбрала смуглого египтянина с тёмными глазами и телом, которое было покрыто шрамами. Корнелия выбрала италийца с мощными плечами и квадратной челюстью.

— Ливия выбрала двоих — высокого фракийца с квадратной челюстью и широкоплечего нумидийца, чья кожа блестела на солнце, как чёрный шёлк. Она улыбнулась, когда сделала выбор, и я чувствовала, как она наслаждается этим моментом власти, как она чувствует себя хозяйкой положения.

— Чтобы не прятались по своим углам, — сказала она, и её голос был мягким, но я слышала в нём сталь. — Нас пятеро, а их шестеро. Если захочется поменяться — всегда есть выбор. Будем пробовать всех, по очереди, не зацикливаясь на одном. Так интереснее. И никто не останется в стороне.

***

В триклинии царил полумрак, рассеиваемый десятками масляных ламп, которые отбрасывали на стены золотистые, танцующие тени. Воздух был тёплым и густым, пропитанным запахами старого вина, нагретого шёлка, мужского пота и женских духов. Я лежала на широком ложе, утопая в мягких подушках, и чувствовала, как прохладный край серебряной чаши касается моих губ. Вино было терпким, с лёгким привкусом мёда и смолы, и я позволяла ему медленно стекать по горлу, согревая меня изнутри, разливаясь по венам, как жидкое золото. Рядом со мной стояли блюда с крупным, сочным виноградом, с инжиром, с оливками, и я брала их пальцами, чувствуя, как сок стекает по моей руке, как сладость смешивается с горчинкой вина.

Я смотрела на гладиаторов. Шестеро мужчин стояли в ряд, их тела блестели от масла. Свет падал на их мышцы, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию, каждый шрам, который белел на их коже, как следы их жизни. Я смотрела на их члены, которые уже начали подниматься, как они пульсировали в такт их дыханию, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением. Я переводила взгляд с одного на другого, и я чувствовала, как каждый из них был прекрасен по-своему — один силой, другой ловкостью, третий красотой.

Ливия лежала рядом со мной, её тело было расслабленно, но я видела, как её пальцы сжимают край ложа, как её дыхание становится глубже, когда она смотрит на них. Она отпила вино из чаши, и я видела, как она улыбается, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она наслаждается этим моментом.

— А теперь, — сказала она, и её улыбка стала шире, — добавим перчику.

Она хлопнула в ладоши, и из тени колонн вышли наши четыре рабыни — Ирида, Лета, Дорида и Флора. Я видела, как они двигаются, как их тела блестят в свете масляных ламп, как их лица выражают спокойную покорность, смешанную с желанием. Они остановились перед нами, и я слышала, как их дыхание становится глубже, когда они смотрят на гладиаторов.

— Разденьтесь, — сказала Ливия, и её голос был тихим, но я слышала в нём приказ, который нельзя было нарушить.

Они подчинились мгновенно. Я видела, как их туники падают к их ногам, как они остаются обнажёнными, как их кожа блестит в свете масляных ламп. Ирида была высокой, с оливковой кожей и тёмными волосами, которые падали на её плечи, касаясь её полной груди. Лета была миниатюрной, с пепельными волосами и голубыми глазами, с телом, которое было тонким и гибким, как ива. Дорида была смуглой, с зелёными глазами и тёмными волосами, с телом, которое было мускулистым и стройным. Флора была рыжей, с веснушками и зелёными глазами, с телом, которое было пышным и мягким, как спелый персик.

— Я хочу видеть, как вы возбуждаете мужчин и ублажаете их, — сказала Ливия, и её голос звучал мягко, но я слышала в нём сталь. — Покажите нам всё, на что вы способны: ваши руки, ваши губы, ваши языки — всё должно работать на них. Мы будем смотреть на каждое ваше движение, на каждый стон, на каждую дрожь. Мы хотим видеть, как они теряют голову от ваших прикосновений. Постарайтесь нас не разочаровать.

Я смотрела, как рабыни подходят к гладиаторам, как их руки касаются их тел, как они опускаются на колени перед ними. Их было четверо — Ирида, Лета, Дорида и Флора, — а гладиаторов было шестеро. Я чувствовала, как этот дисбаланс добавляет остроты, как он заставляет рабынь работать быстрее, старательнее, чтобы угодить всем мужчинам, пока те ждут своей очереди. Это была игра, в которой они должны были успеть, не дать никому остыть, не оставить никого без внимания. Их губы, их языки, их руки работали в едином ритме, и я слышала, как влажные звуки их ртов смешиваются с тяжёлым дыханием мужчин, с их тихими стонами, с шипением масляных ламп, которые отбрасывали золотистые блики на их тела.

Ирида опустилась на колени перед нумидийцем — его тёмная кожа блестела в свете масляных ламп, и я видела, как его член пульсирует, когда она берёт его в рот. Её голова двигалась в ритме, который она сама задавала, и я слышала, как он стонет, когда она берёт его глубже, когда её язык скользит по его стволу, обводя головку круговыми движениями. Она работала быстро, но не теряя мастерства — её пальцы сжимали его бёдра, притягивая его ближе, и я видела, как он почти теряет контроль. Его руки легли на её голову, пальцы сжались в её волосах, и я слышала, как он стонет, когда она сосёт его, как его дыхание становится прерывистым, как он почти теряет контроль.

Лета стояла перед фракийцем — широкоплечим мужчиной с татуировками, покрывающими его руки и грудь. Её язык скользил по его стволу, и я слышала, как его дыхание становится прерывистым, когда она берёт его глубже. Её глаза были закрыты, и я видела, как она сосредоточена на своём деле, как её губы сжимаются вокруг его головки, как она вбирает его в себя, не оставляя ни одной части без внимания. Она работала с той же страстью, с которой делала всё, и я чувствовала, как её усилия передаются мне, как они смешиваются с моим собственным возбуждением. Её рука скользнула по его ягодицам, сжимая их, притягивая его ближе, и я слышала, как он стонет, когда она ускоряется, когда её ритм становится более настойчивым.

Дорида опустилась на колени перед греком — стройным, гибким, с кожей оливкового оттенка. Она взяла его в рот, её губы сжались вокруг его головки, и я видела, как она сосёт его, как её язык работает вдоль его ствола, как она берёт его глубже, принимая почти до основания. Её руки сжимали его ягодицы, притягивая его ближе, и я слышала, как он стонет, когда она ускоряется, когда её ритм становится более настойчивым. Её голова двигалась в ритме, и я видела, как она наслаждается этим моментом, как она отдаётся ему полностью.

Флора стояла перед галлом — рыжеволосым, с широкими плечами и покрытым шрамами телом. Она облизала его член, проведя языком по всей его длине, а затем взяла его в рот, её глаза закрылись от удовольствия, когда она почувствовала его на своём языке. Её голова двигалась в ритме, её пальцы сжимали его бёдра, и я видела, как она берёт его глубже, как она наслаждается этим моментом, как она отдаётся ему полностью. Её язык скользил по его стволу, обводя головку круговыми движениями, и я слышала, как он стонет, когда она ускоряется, когда её ритм становится более настойчивым.

Но остальные двое — испанец и италиец — стояли рядом, их члены были твёрдыми, напряжёнными, и они ждали, когда одна из рабынь освободится, чтобы взять их в рот. Я видела, как их руки слегка сжимаются в кулаки, как они пытаются сохранить контроль, как их дыхание становится глубже от ожидания. Один из них — испанец, смуглый, с зелёными глазами и чёрными волосами, — стоял с лёгкой улыбкой на губах, как будто он знал, что его очередь скоро настанет. Италиец — с классическими чертами лица, с тёмными волосами и голубыми глазами, — стоял неподвижно, но я видела, как напряжены его мышцы, как он ждёт. Их взгляды скользили по рабыням, по их движениям, и я чувствовала, как они возбуждаются от каждого звука, от каждого стона, который доносился до них.

Ливия сидела на ложе, лениво потягивая вино, и я видела, как её глаза блестят, когда она наблюдает за этой игрой. Она не торопилась, не вмешивалась — она позволяла рабыням самим находить ритм, самим решать, кого брать следующим. Я видела, как Ирида, отпустив нумидийца, сразу взяла испанца, как Лета переключилась на италийца, как Дорида и Флора продолжали работать с теми, кто был перед ними. Они переходили от одного к другому, их губы и языки работали без остановки, и я слышала, как мужчины стонут, когда их берут в рот, как их члены становятся твёрже, горячее, готовые.

— Четверо на шестерых, — тихо сказала Ливия, и я слышала в её голосе улыбку. — Им придётся постараться, чтобы никого не оставить без внимания.

Внутри разливалось тепло, смешанное с предвкушением. Я смотрела, как рабыни переходят от одного гладиатора к другому, как их губы и языки работают без остановки, как мужчины стонут, когда их берут в рот, как их члены становятся твёрже, горячее, готовые к действию. Влажные звуки их ртов смешивались с их дыханием, с их стонами, с тихим шипением масляных ламп, и я чувствовала, как моё тело откликается на это зрелище, как мои бёдра сжимаются, как моя влажность становится почти невыносимой.

Я смотрела на них, и я понимала, что рабыни ублажают гладиаторов с удивительным мастерством. Их движения были точными, уверенными, как будто они делали это всю свою жизнь, как будто их учили этому с самого детства. Их языки находили самые чувствительные места, их руки знали, как сжимать, как ласкать, как доводить мужчин до предела. Они не просто сосали — они играли с ними, дразнили их, заставляли их дрожать от нетерпения. Я видела, как они меняют ритм, как они ускоряются, когда чувствуют, что мужчина близок, как они замедляются, когда хотят продлить удовольствие. Они знали, когда сжать пальцами основание члена, чтобы не дать ему кончить раньше времени, когда провести языком по головке, чтобы заставить его содрогнуться, когда взглянуть снизу вверх, чтобы он чувствовал свою власть и своё подчинение одновременно.

Я видела, как Ирида берёт члена испанца глубоко, почти до основания. Её горло расслаблялось, принимая его, её язык работал вдоль его ствола, обводя каждую жилку, каждую выпуклость. Она закрывала глаза, когда он входил в неё, и я слышала, как она стонет, когда он касается её горла. Её пальцы сжимали его ягодицы, притягивая его ближе, и я видела, как его тело напрягается, когда она ускоряется, когда её ритм становится более настойчивым, более глубоким. Я видела, как Лета дразнит италийца, облизывая его головку круговыми движениями, прежде чем взять его в рот. Её язык скользил по его стволу, медленно, лениво, заставляя его стонать от нетерпения, заставляя его бёдра слегка подаваться вперёд, умоляя её взять его глубже. Она улыбалась, когда он терял контроль, когда его пальцы сжимались в кулаки, когда он почти умолял её продолжать.

Дорида и Флора работали в унисон, переключаясь между гладиаторами, чтобы ни один из них не остался без внимания. Дорида сосала грека, её голова двигалась в ритме, и я видела, как её пальцы скользят по его животу, по его бёдрам, касаясь его кожи, дразня его. Флора стояла перед галлом, её язык скользил по его стволу, и я слышала, как он стонет, когда она берёт его глубже, когда её губы сжимаются вокруг его головки, когда она вбирает его в себя, не оставляя ни одной части без внимания. Они работали без остановки, их губы и языки были в постоянном движении, и я чувствовала, как это зрелище наполняет меня, как оно заставляет моё тело требовать прикосновения, как оно поднимает во мне волну желания, которая становится всё выше, всё сильнее.

Оказывается, не только мы, патриции, знали искусство секса — рабыни владели им не хуже, а может быть, даже лучше. Они были обучены этому с самого детства, и я чувствовала, как это мастерство восхищает меня, как оно заставляет меня хотеть научиться тому же, хотеть попробовать это самой, хотеть чувствовать их пульсацию у себя во рту. Я видела, как они двигаются, как их тела подстраиваются под ритм мужчин, как они чувствуют каждое их движение, каждый их стон, каждую их дрожь. Они знали, когда ускориться, когда замедлиться, когда взглянуть в глаза, чтобы мужчина чувствовал свою власть, и когда опустить глаза, чтобы он чувствовал своё подчинение. Они были мастерицами своего дела, и я чувствовала, как это восхищает меня, как оно заставляет меня хотеть научиться тому же.

Я смотрела на Ливию, и я видела, как она улыбается, как её глаза блестят, когда она наблюдает за этим зрелищем. Я слышала, как она тихо смеётся рядом со мной, как она наслаждается этим моментом, как она делит со мной это мгновение. И я знала, что эта ночь только начиналась. Я знала, что скоро настанет мой черёд, и я была готова. Я хотела почувствовать их члены на своём языке, хотела попробовать их на вкус, хотела научиться делать это так же умело, как они. Мне хотелось присоединиться к ним, стать частью этого танца, этой игры, этой ночи, которая принадлежала нам.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с желанием, как моё тело требует прикосновения, как я хочу встать и подойти к ним, встать на колени рядом с ними и взять в рот одного из этих мужчин, почувствовать его пульсацию, его вкус, его тепло.

Ливия подняла руку, и я видела, как все замирают. Она улыбнулась, и я видела, как её глаза блестят в свете масляных ламп.

— А теперь, — сказала она, и её голос был мягким, но я слышала в нём сталь, — покажите нам, как вы умеете любить.

Я смотрела, как рабыни встают на четвереньки, как они подставляют свои тела гладиаторам, как их тела выгибаются, подчиняясь мужской силе. Это было зрелище, от которого невозможно было оторваться — их движения, их стоны, их покорность и страсть, смешанные в едином танце.

Ирида встала на четвереньки перед нумидийцем — его тёмное, мощное тело нависло над ней, его руки сжали её бёдра, и я видела, как он медленно входит в неё сзади. Его член скользил в её влажную плоть, и я слышала, как она стонет, когда он заполняет её до краёв. Её пальцы впились в шёлк, спина выгнулась, и я видела, как она принимает его, как её тело открывается ему, как она отдаётся ему полностью. Его бёдра ритмично сталкивались с её, и я слышала влажный, хлопающий звук, который смешивался с её стонами и его тяжёлым дыханием.

Лета легла на спину перед фракийцем — широкоплечим мужчиной с татуировками, покрывающими его руки и грудь. Её тело было открытым, уязвимым, и я видела, как он нависает над ней, как его член касается её входа, как он медленно входит в неё сверху. Её тело выгибается, когда он начинает двигаться внутри неё, когда его ритм становится глубже, настойчивее. Её руки сжимали его плечи, и я слышала, как она стонет, когда он входит в неё глубже, когда её тело принимает его, когда она отдаётся ему полностью.

Дорида села на грека сверху — её тело двигалось на нём, её бёдра поднимались и опускались в ритме, который она сама задавала. Её грудь колыхалась при каждом движении, и я видела, как она ускоряется, как она приближается к пику, как её пальцы сжимают его грудь, как она стонет, когда он входит в неё глубже. Она была прекрасна в этот момент — сильная, властная, живая, и я чувствовала, как её удовольствие передаётся мне, как оно становится частью меня.

Флора встала на четвереньки перед галлом — рыжеволосым, с широкими плечами и покрытым шрамами телом. Я видела, как он входит в неё сзади, как его член скользит в её влажную плоть, как она стонет, когда он заполняет её до краёв. Её руки сжимали край ложа, и я видела, как она выгибается навстречу ему, как она принимает его, как она отдаётся ему полностью. Его бёдра сталкивались с её, и я слышала, как влажный звук их соединения смешивается с её стонами, с его дыханием, с тихим шипением масляных ламп.

Ливия приказала им меняться, и я видела, как они переходят от одного гладиатора к другому, пробуя их всех по-новому, пробуя их в разных позах. Ирида ложилась на спину, и грек входил в неё сверху, её тело выгибалась, когда он ускорялся, когда его ритм становился более настойчивым. Лета садилась на галла сверху, её тело двигалось на нём, её пальцы сжимали его грудь, и я слышала, как она стонет, когда он входит в неё глубже. Дорида вставала на четвереньки перед италийцем, и он входил в неё сзади, её тело выгибалась, когда он заполнял её до краёв. Флора ложилась на спину перед испанцем, и он входил в неё сверху, её тело выгибалась, когда он ускорялся.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар. Я пила вино, чувствуя, как оно согревает меня изнутри, и я смотрела на эту оргию, которая разворачивалась передо мной. Я чувствовала, как моё тело откликается на каждое движение, на каждый стон, на каждую дрожь. Я чувствовала, как мои пальцы сжимают край ложа, как я хочу прикоснуться к себе, но я сдерживаюсь, потому что я хочу наслаждаться этим зрелищем, хочу запомнить каждое движение, каждый стон, каждое дыхание.

Я чувствовала, как Ливия рядом со мной тоже смотрит, как её дыхание становится глубже, как её пальцы касаются моего бедра, и я чувствовала, как она делит со мной это мгновение. Я чувствовала, как внутри меня разливается предвкушение, смешанное с нетерпением, и я знала, что эта ночь ещё не закончена. Я слышала, как Клавдия шепчет что-то Сервилии, как они смеются, как их глаза блестят, когда они смотрят на эту оргию. Я чувствовала, как воздух в комнате становится плотнее, как он наполняется стонами и дыханием, как он становится частью нас.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как моё тело начинает дрожать, как моя влажность становится почти невыносимой, как я хочу присоединиться к ним, хочу почувствовать их внутри себя, хочу стать частью этого танца. Я смотрела на Ливию, и я видела, как она кивает мне, как она читает мои мысли, как она знает, что я готова. И я знала, что эта ночь будет моей. Я поднялась с ложа, чувствуя, как мои ноги слегка дрожат, как моё сердце колотится где-то в горле, и я сделала шаг вперёд, к ним, к этому танцу, к этой ночи, которая ждала меня.

Оргия продолжалась, и я смотрела, как рабыни и гладиаторы сливаются в едином танце, как их тела двигаются в ритме, который они сами создают. Я смотрела, как они меняются позами, как они пробуют друг друга, как они наслаждаются этим моментом. Я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с предвкушением, и я знала, что эта ночь ещё не закончена. Я смотрела на Ливию, и она смотрела на меня, и я знала, что мы разделим это мгновение вместе.

Я чувствовала, как воздух в триклинии стал плотным, как масло, как будто его можно было резать ножом. Стоны, дыхание, влажные звуки тел, смешивающихся в едином танце, постепенно затихали, уступая место напряжённой тишине, которая накрыла комнату, как покрывало. Я видела, как гладиаторы выходят из рабынь, их члены блестели, твёрдые и напряжённые, пульсирующие в такт их сердцам. Их груди поднимались и опускались, и я видела, как капли пота стекают по их животам, по их бёдрам, смешиваясь с маслом и влажностью рабынь.

Ливия подняла руку, и я видела, как все замирают. Её голос разнёсся по комнате, мягкий, но я слышала в нём сталь, которая не терпит возражений. Она была хозяйкой этого момента, и я чувствовала, как её власть проникает в каждого из них, как она заставляет их замирать, ожидая её следующего слова.

— Сядьте на колени, — сказала она, и её голос был тихим, но я слышала в нём приказ, который нельзя было нарушить. — Перед ними. И ждите.

Четыре рабыни — Ирида, Лета, Дорида и Флора — опустились на колени перед гладиаторами, выстроившись в ряд. Я видела, как их спины выпрямляются, как их лица поднимаются, как они смотрят на мужчин, ожидая, когда те сделают следующий шаг. Их руки лежали на бёдрах, их груди поднимались и опускались в такт дыханию, их губы были слегка приоткрыты, обнажая кончики языков, когда они дышали. Я видела, как их кожа блестит в свете масляных ламп, как капли пота стекают по их шеям, по их ключицам, по их грудям, как они ждут, когда мужчины закончат то, что начали.

Гладиаторы встали перед рабынями, и я видела, как их руки сжимаются вокруг своих членов, как они начинают двигаться — медленно, ритмично, с той же уверенностью, с которой они сражались на арене. Их пальцы скользили по стволам, сжимаясь и разжимаясь в такт их дыханию, и я видела, как их лица напрягаются, как их дыхание становится прерывистым, как их мышцы вздуваются, когда они приближаются к финалу. Они стояли перед рабынями, их тела блестели от пота и масла, их члены пульсировали в такт их сердцам, и я слышала, как они дышат — глубоко, хрипло, как их дыхание смешивается с тихим шипением масляных ламп, с шелестом шёлка, с биением моих собственных сердец.

Я смотрела, как они кончают — один за другим. Сперма вырывалась из них, горячая и густая, падая на лица рабынь, покрывая их щёки, их губы, их подбородки. Белые струи падали на кожу Ириды, стекая по её оливковой коже, смешиваясь с её потом, с её слюной, с её влажностью. Я видела, как она закрывает глаза, когда сперма касается её лица, как она облизывает губы, пробуя их вкус, как она улыбается, чувствуя их тепло на своей коже. Я видела, как Лета остаётся неподвижной, позволяя сперме покрыть её лицо, как она смотрит на гладиатора с покорностью и благодарностью, как она ждёт, когда он закончит. Я видела, как Дорида открывает рот, когда сперма падает на её язык, как она глотает её, как она наслаждается этим моментом. Я видела, как Флора проводит пальцами по своему лицу, собирая сперму, как она подносит пальцы к губам, пробуя её вкус, как она улыбается, чувствуя себя частью этого момента.

Их лица становились влажными, блестящими от спермы, и они оставались неподвижными, ожидая, пока последний из гладиаторов не закончит. Я видела, как они облизывают губы, как они касаются пальцами своих лиц, собирая сперму, как они подносят пальцы к своим губам, пробуя её вкус снова и снова. Их тела дрожали от возбуждения, и я чувствовала, как они наслаждаются этим моментом, как они принимают это как дар, как награду за свою службу. Они были прекрасны в этот момент — покрытые спермой, улыбающиеся, удовлетворённые, и я чувствовала, как их удовольствие передаётся мне, как оно становится частью меня.

Я смотрела на них, и я чувствовала, как внутри меня разливается жар, смешанный с удовлетворением. Я смотрела на Ливию, и я видела, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она улыбается, как она наслаждается этим моментом. Я чувствовала, как её рука касается моей, как она сжимает мои пальцы, как она делит со мной это мгновение. Я смотрела на Клавдию, на Сервилию, на Корнелию, и я чувствовала, как мы все становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне. Я знала, что эта ночь останется с нами навсегда — как одно из тех воспоминаний, которые не стираются, которые живут внутри нас, становясь частью нас. Я чувствовала, как внутри меня разливается покой, смешанный с удовлетворением, и я знала, что это только начало.

— За сладкую ночь, — сказала Ливия, и я видела, как она поднимает чашу с вином, как она поднимает её в тосте.

Я подняла свою чашу, и я чувствовала, как вино касается моих губ, как оно скользит по моему горлу, согревая меня изнутри. Я смотрела на рабынь, на их лица, покрытые спермой, на гладиаторов, которые стояли, тяжело дыша, и я чувствовала, как внутри меня разливается удовлетворение, смешанное с благодарностью.

***

Гладиаторы и рабыни бесшумно покинули зал, и я слышала, как их шаги затихают в коридоре, как вода плещется в купальне, куда они направились, чтобы смыть с себя пот и следы страсти. Дверь за ними закрылась, и в триклинии стало тихо — только шипение масляных ламп, только наше дыхание, только звон чаш, когда мы поднимали их, чтобы сделать глоток.

Мы лежали на ложах, расслабленные, но возбуждённые, чувствуя, как вино разливается по нашим венам, согревая нас изнутри. Клавдия откинулась на подушки, и я видела, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она улыбается, как она наслаждается этим моментом.

— Это было восхитительно, — сказала Клавдия, откидываясь на подушки. — Я много раз видела, как рабы и рабыни занимаются сексом, но сегодня всё было иначе. В них была страсть, которую я не ожидала увидеть. Они делали это так, будто жизнь зависела от каждого движения, будто они действительно хотели друг друга. Без привычной скуки, без механических движений.

— Они делали это так, будто это был последний раз в их жизни, — добавила Сервилия. — Без спешки. Без притворства. Только страсть. Только тело. Всё было легко и непринуждённо.

Корнелия кивнула, и я видела, как она облизывает губы, пробуя вкус вина.

— Потому что для них это и есть жизнь, — сказала она, и её голос был ровным, почти задумчивым: — Они знают, что завтра могут умереть на арене. Что их жизнь — это меч и кровь. И единственное, что у них есть, кроме этого — это мгновения, когда они могут чувствовать, когда они могут забыться.

Я смотрела на неё, и я чувствовала, как её слова проникают в меня. Я думала о гладиаторах, о том, как они сражаются, как они умирают, как они живут в этом жестоком мире, где каждый день может стать последним.

— Они любят это, — сказала Ливия, и я видела, как она улыбается, как она поднимает чашу с вином. — Это их единственное наслаждение. Они отдаются ему полностью, потому что знают, что завтра их может не быть. Они живут одним днём — сегодня они здесь, сегодня они чувствуют, сегодня они хотят. А завтра — песок арены, меч противника и тишина. И они знают это лучше нас. Поэтому в каждом их движении — вся их жизнь. Без остатка. Без сожалений. Только здесь и сейчас.

Я лежала на своём ложе, чувствуя, как вино разливается по моим венам, и я думала о них — о гладиаторах, о том, как они двигались, как они стонут, как они отдаются этому моменту, как они живут в нём. Я чувствовала, как внутри меня разливается тепло, смешанное с восхищением.

Мы пили вино, и я чувствовала, как молчание накрывает нас, как мы думаем о том, что только что видели, о том, что мы чувствовали. Я смотрела на своих подруг, на их лица, на их глаза, и я чувствовала, как мы становимся ближе, как мы делим это мгновение, как мы становимся сёстрами по тайне.

— Тогда, — сказала Клавдия, и я видела, как она улыбается, как её глаза блестят в свете масляных ламп, — мы должны брать от них столько, сколько сможем. Пока они живы и пока они наши.

Ливия подняла чашу, и я видела, как она улыбается той тёмной, торжествующей улыбкой, которая была у неё всегда.

— Именно, — сказала она, и её голос звучал мягко, но я слышала в нём сталь. — Мы берём. Мы не даём. Мы не просим. Мы не ждём. Мы берём то, что принадлежит нам по праву.

Внутри разливалось тепло, смешанное с удовлетворением. Взгляд скользнул по Клавдии, Сервилии, Корнелии — мы становились ближе, делили это мгновение, были сёстрами по тайне. Это была наша правда, наша сила, наша власть. Мы брали их, использовали, наслаждались ими, пока они были живы, пока они были нашими. И мы не собирались останавливаться.

Ливия поднялась с ложа — её тело всё ещё блестело от масла и спермы. Она окинула нас взглядом, глаза блестели в свете масляных ламп. Она громко хлопнула ладонями — раз, второй, — и звук разнёсся по залу, как призыв, как начало нового танца.

— Ну что, подруги, — сказала она, и её голос звучал легко, почти игриво, но я слышала в нём сталь. — Продолжим праздник?

Мы переглянулись, и я чувствовала, как внутри нас разливается единство, смешанное с предвкушением. Но сначала — мы хотели смыть с себя следы этой ночи, обновить кожу, чтобы снова быть готовыми к прикосновениям. Мы направились к купальне — тёплой, с паром, поднимающимся над водой, с запахом трав и роз. Я погрузилась в воду, чувствуя, как она омывает моё тело, смывая масло, пот и сперму. Я смотрела на своих подруг, на их тела, блестящие в воде, и я чувствовала, как внутри меня разливается покой, смешанный с ожиданием. Мы мыли друг друга, касались друг друга, и это было нежно, почти сестрёнски. И я знала, что когда мы выйдем из воды, мы будем готовы к продолжению, к новым танцам, к новым удовольствиям...

Продолжение следует

2026

Александр Пронин