Глава 2. Таланты и поклонники

Утро в имении начиналось с густого, молочного тумана, стлавшегося над лугами и оврагами, словно дыхание спящей земли. Сама местность была типичной для средней полосы России — неброской, но пленительной в своей умиротворённой широте. Холмистые поля, перелески темнеющего вдали бора, извилистая, неширокая речка, на которой стояла старая мельница. Центром этого мира был усадебный дом, а его душой — старый липовый парк с запутанными аллеями и заросшим прудом, куда я и отправился на рассвете, следуя предписанию эскулапов о «водных процедурах» и собственному юношескому желанию движения.

Пруд был живописен и немного таинствен. Вода, тёмная у камышей и отливающая изумрудом на открытых местах, пахла тиной и кувшинками. Купался я с наслаждением, чувствуя, как смывается дорожная пыль и городская вялость. Забравшись в густые заросли рогоза и камыша у противоположного берега, я замер, наблюдая за выводком утят. И тут — словно эхо из моего вчерашнего сна — послышался серебристый, сдавленный смех. Сердце заколотилось. Оказалось, в двадцати шагах от меня была маленькая, скрытая от главного пляжа заводь, которую хозяйки использовали как свою купальню.

И вот они появились — две наяды, выбежавшие на песчаную отмель, ослепительные в своей наготой. Солнце, только что пробившееся сквозь туман, золотило их тела. Зинаида была подобна античной статуе — длинноногая, с высоко поднятой головой, узкими бёдрами и маленькой, упругой грудью. Её движения были точны и грациозны, даже в этой простой беготне к воде. Машенька же была воплощением мягкой, славянской прелести: более округлые формы, соблазнительный изгиб талии, переходящий в полные, совершенные бёдра, и грудь, уже обещавшую пышность. Её бег был легче, веселее, ямочки на щеках, казалось, не сходили с лица. Они плескались, смеялись, и я, затаив дыхание, испытывал мучительный восторг и стыд подглядывающего. Кто из них прекрасней? Вопрос был неразрешим. Строгое совершенство одной и сладостная нега другой сводили с ума.

Когда они, наконец, вышли, обсохли на солнце и, не спеша, стали одеваться в лёгкие утренние капоты, я боялся пошевельнуться. Ушли они, унося с собой запах мокрых волос и свежести. Я выбрался из укрытия дрожащий. И на песке, у самой воды, увидел отпечаток — чёткий, изящный след босой ноги. Безотчётный порыв, более сильный, чем разум, пригнул меня к земле. Я опустился на колени и, зажмурившись, прикоснулся губами к углублению, оставленному пяткой. Песок был прохладным. Чей след? Зинин, с её аристократической стопой? Или Машин, более короткой и пухлой? Не важно. Обе казались мне божествами, достойными такого немого поклонения.

За завтраком в солнечной стеклянной веранде, где на столах стояли глиняные крынки с парным молоком и вазочки с земляничным вареньем, царила невинная атмосфера. Кузины улыбались, Амалия Николаевна расспрашивала о моём сне. А потом разговор, будто невзначай, свернул к искусству. Зинаида, отломив кусочек свежего калача, объявила:

— Мы с Машей задумали небольшой домашний спектакль. Хотим поставить отрывок. Не из Островского или Грибоедова, это скучно. А из чего-то... пикантного. От одного автора из Австро-Венгрии.

— О, неужто опять твой любимый фон Захер-Мазох? — лениво уронила Амалия Николаевна, поправляя кружевную накидку на плечах.

— Да, мама, он! — глаза Зинаиды загорелись холодным, заинтересованным огоньком. — Леопольд фон Захер-Мазох. Его называют «галицийским Тургеневым», но это не совсем точно. Тургенев пишет о сложных чувствах, а Захер-Мазох... он пишет о истинной природе чувств. О том, что в основе страсти лежит не обладание, а добровольное подчинение. Что высшее наслаждение для возвышенной натуры — не повелевать, а склониться перед тем, кого считаешь совершеннее себя. Чаще — перед женщиной. Его идеи — это свежий ветер, это смело!

Я слушал, поражённый. Имя писателя мне было незнакомо, но слова Зинаиды падали на благодатную почву, взрыхлённую вчерашним сном и утренним поцелуем следа.

— Алексей, вы нам необходимы, — продолжила Зина, обращаясь ко мне. — Нам нужен мужчина на главную роль. Мы собираемся блеснуть перед молодёжью из соседних имений — Муромскими, Берестовыми, Лутовиновыми.

— Я... я никогда не играл, — пробормотал я.

— Пустяки! Главное — понять суть. Вы будете графом Солтыком, чья душа разрывается между двумя женщинами: чистой, как горный ручей, Анной (тут она кивнула на Машеньку, та скромно потупилась) и роковой, властной Эммой. Вам предстоит объяснение с Эммой.

— А кто будет Эммой? — спросил я, уже догадываясь.

— Ну, конечно, я, — с лёгким высокомерием ответила Зинаида. — После завтрака начнём репетировать в садовой беседке. Вы согласны?

Возражать перед её взглядом было невозможно. Я кивнул.

Беседка, увитая диким виноградом, стала моей первой сценой. Машенька, якобы занятая, отсутствовала. Воздух был густ от запаха нагретой хвои и цветущей липы.

— Итак, ситуация, — начала Зинаида, деловито расхаживая по деревянному настилу. — Эмма отвергает графа. Она говорит, что служит высшим, мистическим силам и не может принадлежать простому смертному, пусть и знатному. Ваша задача — убедить её, что ваше поклонение, ваше рабство станет мостом между её миром и вашим. Вы падаете на колени. Вот здесь.

Я опустился. Паркет беседки был тёплым.

— Прекрасно. А теперь кульминация. Граф, охваченный страстью и отчаянием, целует ей ногу. Это жест одновременно мольбы, обожания и полной самоотдачи. — Она сделала паузу, изучая моё лицо. — Алексей, скажите честно, вы когда-нибудь целовали девушке ногу?

— Нет... — выдавил я, чувствуя, как горит всё лицо.

— Жаль. Но научиться можно всему. Искусству поцелуя, как и любому другому, нужно учиться. Чтобы не было фальши, чтобы зритель поверил. Публика должна видеть не актёра, а человека, для которого этот жест — единственно возможное выражение души. Поэтому — репетируем. Целуйте. Мне. То есть Эмме.

Она шагнула вперёд и поставила передо мной на дерево ногу в лёгкой кожаной сандалии. Мой мир сузился до этой точки. Не было ни сада, ни имения, только я на коленях и её нога, от которой исходил тонкий запах кожи и тепла.

— Прямо... сейчас? — глупо переспросил я.

— Конечно, сейчас. Мы же репетируем, — её голос звучал непреклонно. Я наклонился и робко прикоснулся губами к подъёму стопы.

— Нет, нет, — раздалось сверху. — Слишком робко и формально. Это не светский поцелуй руки. Здесь должна быть страсть. Целуйте не подъём, а пальцы. И не закрывайте их головой — зритель должен видеть контакт. Попробуйте снова. Вложите в это чувство.

Я склонился вновь, стараясь побороть дрожь. Губы коснулись верхних фаланг её пальцев через тонкую кожу сандалии. Это было странно, унизительно и невыразимо волнующе.

— Уже лучше, но всё ещё как у гимназиста, заучивающего урок. Граф Солтык жаждет этого. Для него это причастие. Давайте ещё. И постарайтесь захотеть этого.

В третий раз я припал к её ноге дольше, стараясь представить, что это единственная нить, связывающая меня с этим холодным божеством. Губы ощутили тепло кожи, форму пальцев.

— Вот... совсем другое дело, — в голосе Зинаиды послышалось удовлетворение. — Прогресс налицо. Я нарочно начала со сложного, чтобы вы сразу вошли в суть роли. Понимаете, граф хочет быть рабом. Чтобы сыграть это убедительно, вам нужно... почувствовать это желание. На время наших репетиций и подготовки, — она помолчала, давая словам улечься в моём сознании, — я предлагаю вам не просто играть, а вжиться. Стать не актёром, а настоящим поклонником. Моим слугой. Это будет ваш актёрский метод. Подавать мне что-то, когда я попрошу, предугадывать мои мелкие желания. И, чтобы жест не забывался... например, раз в день, находить момент и почтительно поцеловать мне ногу. Без свидетелей, конечно. Как упражнение для мышечной памяти и души. Это поможет стереть грань между игрой и правдой. Вы согласны попробовать?

Её предложение повисло в воздухе. Оно было безумным, неслыханным. Но разве оно не перекликалось с моими собственными ночными думами? Разве я не мечтал о санкции на своё поклонение?

— Я... если вы считаете, что это поможет искусству... я попробую, — тихо сказал я.

— Отлично, — она мягко убрала ногу. — На сегодня достаточно. Идите, осмыслите свою новую роль. Переспите с ней, как говорят в театральной среде. А теперь пойдёмте, нужно переодеться к обеду. Мама не любит, когда нарушаются установленные порядки.

Я поднялся с колен, ощущая лёгкое головокружение. Следом за стройной фигурой Зинаиды, шедшей к дому с видом полководца после удачного манёвра, я брел, чувствуя, как старый, понятный мир российского имения треснул, и я проваливаюсь в новый, странный и душный, где правила диктовали не здравый смысл и приличия, а тёмные, увлекательные идеи далёкого австрийского писателя и воля прекрасной, холодной девы.