Глава 8. Головокружительный успех

Целыми днями мы погружались в репетиции, и граница между пьесой и жизнью стиралась окончательно. Я декламировал патетические монологи о вечной любви и роковой страсти в беседке, а по ночам, в тишине мансарды, без слов исполнял другой, более древний ритуал поклонения. Мои кузины, казалось, выработали безупречное, безмолвное расписание: то плавные, властные визиты Зинаиды, требовавшей строгого служения и совершенствования в нём; то внезапные, озорные набеги Машеньки, которая больше любила дразнить и милостиво позволять. Они ни разу не пересеклись, и я начал подозревать, что между ними действительно существовало негласное, сестринское соглашение. Я стал их общей, драгоценной игрушкой, и в этой роли находил всё больше странного, извращённого удовлетворения.

Наконец настал день премьеры. В саду Отрадного, под сенью столетних лип, соорудили примитивную сцену из скрипучих досок, затянутую двумя старыми коврами в качестве задника. Вечернее солнце бросало длинные тени, а в воздухе витал запах скошенной травы и оживления. Среди гостей, рассевшихся на принесённых из дома стульях и скамьях, были всё соседское юное поколение: Муромские — папаша-отставной майор, полная, добродушная мамаша и две их румяные дочки, Лиза и Катя; Берестовы — суровый помещик с усами и его сын, студент, смотревший на всё скептически; и Лутовиновы — вдова-генеральша с целым выводком из четырёх дочерей-подростков, одетых, как на парад. И, конечно, царила над всем этим обществом Амалия Николаевна, восседая в плетёном кресле, как королева на троне, с лёгкой, одобрительной улыбкой на устах.

Мы играли самозабвенно, с тем пылом и наивной верой в правду искусства, которые возможны только в юности и в домашнем театре. Я, в роли графа Солтыка, метался между ангельской, простодушной Анной (Машенька, удивительно естественная в этой роли) и демонической, холодной Эммой (Зинаида, чья природная строгость нашла здесь идеальное воплощение). Я падал на колени с таким размахом, что доски грохотали, целовал руки, а затем, в кульминационном объяснении, по сценарию и по велению собственной души, припадал к туфле Зинаиды-Эммы. Девицы в первом ряду ахали и перешёптывались.

Но истинным триумфом, потрясшим зрительный зал, стала сцена наказания. Когда Эмма, обвинив графа в неверности (ирония ситуации заставляла меня краснеть под гримом), приказывала слуге принести розги, а затем, в порыве «справедливого гнева», начинала сечь его сама, к ней неожиданно присоединялась «оскорблённая» Анна. Две девушки, в изящных платьях, с решительными лицами, орудуя гибкими прутьями (не бутафорскими и очень убедительно свистящими), исполняли экзекуцию над распростёртым на скамье героем. Мы репетировали этот момент десятки раз, и сейчас в нём было не только театральное, но и подлинное, накопленное за недели напряжение.

Зал замер, а затем взорвался аплодисментами. Дамы, включая почтенную генеральшу Лутовинову, аплодировали стоя, их лица раскраснелись от возбуждения. После финального поклона, в антракте перед ужином, обсуждение было бурным.

— Вот это по-новому! — восклицала старшая дочь Муромских, Лиза. — Совсем не как у Островского!

— Прогрессивно! — вторила ей одна из Лутовиновых. — Это же намёк на будущее! Надоел этот старый патриархат, где мужчина вечно важничает. Вот она, гармония — когда женщина вдохновляет, а мужчина... ну, признаёт её превосходство.

— И чтобы сечь, вы думаете, это жестоко? — вступал в разговор студент Берестов, не без иронии, но и с интересом. — А, по-моему, в этом есть своя... поэзия. Дисциплина. Если уж на то пошло, почему бы мужчине самому не просить об этом свою даму, если он чувствует свою вину? Чтобы очиститься, так сказать.

— Именно! — подхватывала Зинаида, уже вышедшая к гостям и сияющая от успеха. — Это не насилие. Это акт высшего доверия и подчинения. Мужчина добровольно отдаёт себя во власть женщины, которую чтит выше себя.

Я слушал эти разговоры, прячась в тени деревьев, и чувствовал, что попал в самый эпицентр какого-то нового, смелого течения мысли. Моё личное, постыдное и сладостное переживание оказывалось частью некой общей, зарождающейся философии. Это одновременно пугало и опьяняло.

Поздно вечером, когда гости разъехались, а сёстры, уставшие, но довольные, удалились в свои комнаты, горничная передала мне тихий приказ: Амалия Николаевна желает меня видеть в своём будуаре.

Сердце колотилось, как птица в клетке. Я вошёл в полуосвещённую комнату, утопавшую в шелках, кружевах и тёплом аромате дорогих духов. Она сидела в глубоком кресле у камина (хотя лето было в разгаре, здесь всегда тлели ароматические свечи), откинувшись на спинку. И я увидел то, от чего дыхание перехватило: она была босиком. Её ноги, идеальной формы, с высоким подъёмом и ухоженными пальчиками с бледно-розовым лаком, покоились на мягком коврике из медвежьей шкуры. Они были освещены мягким светом лампы под абажуром и казались не частью тела, а отдельными произведениями искусства.

Я замер у порога, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как горит лицо и дрожат колени.

— Ну, что, Алексей, — её голос, низкий и бархатный, заполнил комнату. — Мне понравилось, как ты сегодня играл. Так... натурально. Так искренне преклонялся на сцене. Не смущайся, — она улыбнулась, и в улыбке была понимающая, почти материнская снисходительность, смешанная с чем-то другим, более острым. — Я думаю, это часть твоей натуры. Тебе нравится поклоняться нам, женщинам. И в этом нет ничего дурного. Это даже... похвально. Вот сейчас я вижу, что тебе очень хочется встать передо мной на колени. Ведь так?

Она угадала. Моё желание было таким физическим, таким всепоглощающим, что, казалось, его можно было потрогать.

— Не бойся. Если душа просит преклонить колени перед Дамой — делай это смело. Или... — она сделала лёгкую, интригующую паузу, — ты хочешь, чтобы я тебе приказала? Иногда приказ облегчает сомнения, даёт разрешение.

— Я не знаю... то есть... как вы хотите, Амалия Николаевна. Я и сам... но если вам угодно... если вы прикажете... я буду счастлив, — выпалил я, чувствуя, как язык заплетается.

— Ну, вот, я была права, — её улыбка стала шире. — Тогда — приказываю. На колени.

Эти два слова, произнесённые её властным, спокойным тоном, сработали как спусковой крючок. Я не опустился, а рухнул на колени перед креслом, как подкошенный. Пол был мягким от ковра.

— Ну, вот и молодец, — одобрила она. — Запомни раз и навсегда: умозрительно мужчина всегда должен стоять перед женщиной на коленях. Но умозрительно — это для слабаков. Гораздо правильнее — в реальности. Это самая честная и достойная позиция, которую он может занять в присутствии истинной Дамы. Скажи, тебе понравилось у нас в поместье?

— Да, Амалия Николаевна... Очень... — я едва мог говорить, моё сознание было приковано к её босым стопам, лежащим так близко.

— Надеюсь, мои девочки тебя как следует развлекли. И... развлеклись сами. Ты хороший юноша. У тебя правильное, чуткое воспитание. И я вижу... — она наклонилась чуть ближе, и её парфюм окутал меня, — я вижу, что ты влюбился. И в обеих. Жаль, конечно, что ни одна из моих дочерей не сможет стать тебе супругой. Родство. Но мы всегда будем рады видеть тебя в нашем имении. Особенно если ты не будешь стесняться этой своей... галантности. Думаю, девочки к следующему лету подберут новую пьесу для вашего домашнего театра. Или Зина продолжит развивать прежнюю — ведь вы сыграли только фрагмент.

— Амалия Николаевна, я... я всегда буду счастлив... — я запнулся, не зная, как закончить.

—. ..всегда будешь счастлив? Ну, продолжай, — мягко подтолкнула она. — Всегда будешь счастлив... что? Склонить перед нами колени? Я угадала?

— Да, — выдохнул я с глубочайшим облегчением и правдивостью. — Я всегда буду счастлив быть у ваших ног.

— Ну, вот же, можешь подобрать правильные слова, когда захочешь, — одобрительно кивнула она. — Замечательно. А то помнишь, когда приехал — такой нерешительный, робкий, стеснительный. Встал на одно, а не на оба колена. Поцеловал руку, а не ногу. Нелепо...

— Простите, Амалия Николаевна, — прошептал я, и в этом «простите» была вся моя любовь и преданность.

— Ну, а теперь-то готов? Готов припасть к моей ноге? Исправить ту оплошность?

Она не стала ждать ответа. Плавным, грациозным движением она приподняла подол своего шелкового пеньюара, открыв взору не только стопу, но и стройную лодыжку, часть икры. Моему взору полностью открылась её нога — предмет моих тайных грёз, символ всего недосягаемого и прекрасного, что есть в женщине.

В этот момент мир сузился до точки. Звуки исчезли. В висках застучало. Я почувствовал лёгкое головокружение, как будто стоял на краю высокой башни. Это было не просто волнение — это был экстатический трепет, граничащий с помешательством. Разум едва удерживал связь с реальностью. Я склонил голову так низко, что лоб коснулся медвежьей шкуры у её пятки. Затем, зажмурившись, я прикоснулся губами к её стопе.

Ощущение было потрясающим, неземным. Кожа под губами оказалась удивительно нежной, прохладной и бархатистой. Я поцеловал её однажды, потом ещё раз, чуть выше, у подъёма, задержавшись, вдыхая чистый, едва уловимый аромат мыла и её собственный, уникальный запах. Это был поцелуй не раба, а пилигрима, достигшего святыни. Я едва не лишился чувств от переполнявшего меня благоговения и счастья.

Она была не просто милостива — она была великодушна. Позволив мне насытиться одним прикосновением, она мягко сменила позу.

— И другую, — тихо сказала она, как бы даря мне невообразимый подарок. — Чтобы не ревновала.

И я, дрожа, переключил своё поклонение на вторую ногу, покрывая её такими же трепетными, полными обожания поцелуями. В этот момент не существовало ни прошлого, ни будущего. Не было Маши, не было Зины. Была только Она — моя богиня, моя Госпожа, позволившая мне, ничтожному, коснуться краешка своего величия.

Когда я наконец поднял глаза, её лицо было озарено той самой улыбкой, которую я видел в своём первом сне — снисходительной, властной, бесконечно прекрасной.

— Да, Алексей, — тихо произнесла она. — Это и есть успех. Настоящий. Головокружительный. Запомни его.

И я запомнил. Запомнил на всю жизнь. Как запоминают момент, когда сбывается самая безумная, самая потаённая мечта, и ты понимаешь, что всё, что было до этого, — лишь подготовка к этому мгновению полного, абсолютного самоотречения и блаженства.