За дверью слышались странные звуки. Глухие, прерывистые. Какие-то шорохи, скрип, а потом — тишина. Наверное, это сосед. Но что он там делает? И где Аня?

Я стоял на лестничной клетке, прижимаясь ухом к холодной металлической двери его квартиры, и чувствовал, как внутри меня разрастается липкий, холодный страх. В голову забрались странные мысли. Одна страшнее другой. Я представил, как Миша затаскивает Аню внутрь, как она сопротивляется, как он зажимает ей рот своей огромной ладонью. Я представил ее глаза — полные ужаса, слез, мольбы. Представил, как его грязные руки с татуировками на пальцах срывают с нее одежду.

Неужели это всё происходит на самом деле?

Я не мог больше ждать. Не мог стоять и слушать. Ярость, смешанная с отчаянием, поднялась во мне, как лава. Я начал барабанить в дверь что есть силы — кулаками, потом уже и ногой. Железо гудело, вибрировало, но держалось. Я кричал так громко, как только мог. Наверное, моими криками я всполошил весь дом.

— Миша! Миша, прекрати! Аня, я сейчас! Откройте эту чертову дверь! Помогите! Люди, помогите кто-нибудь!

Голос сорвался. Я хрипел, но продолжал бить. Кулаки болели, костяшки саднили. Я не чувствовал ничего, кроме одного желания — пробиться туда, спасти ее.

И вдруг позади себя я услышал, как открывается замок общей двери.

Я резко развернулся, готовый к чему угодно — к тому, что это соседи снизу пришли на крик, к тому, что это участковый, к тому, что это сам Миша вышел через черный ход. Но то, что я увидел, заставило меня замереть.

На пороге стояла Аня.

Живая. Целая. В своей куртке, с пакетом в руке. Из пакета торчала буханка хлеба и бутылка молока. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них был не ужас — удивление.

— Аня? — выдохнул я. — Ты тут? А я думал...

— Рома? — она поставила пакет на пол. — Что случилось? Я вышла в магазин. Услышала твои крики, когда поднималась. Я думала, он тебя избивает! Я думала, ты зовешь меня помочь!

— Я... я искал тебя, — сказал я, и голос мой дрожал. — Тебя не было дома, а у него... мне показалось...

Я не договорил. Потому что в эту же секунду открылась дверь соседской квартиры. Медленно, со скрипом, как в фильмах ужасов.

На пороге я увидел еле стоящее на ногах тело Михаила.

Он был в той же грязной майке, в семейных трусах. Волосы спутаны, глаза заспанные, красные. Он щурился от света, как крот, вытащенный из норы. Похоже, он спал. Или только что проснулся после пьянки. В любом случае, вид у него был очень недовольный.

Он перевел взгляд с меня на Аню, потом снова на меня.

— Ты нормальный, сосед? — прорычал он. Голос хриплый, с каким-то утробным рыком. — Чего орешь? Чего в дверь ломишься? Людей пугаешь? У меня башка трещит, а ты...

— Извините... — выдавил я.

Я чувствовал себя полным идиотом. Стоять вот так, перед ним, красным от крика, с разбитыми кулаками, и осознавать, что я только что устроил сцену из-за собственной паранойи. Он просто спал. А Аня ходила в магазин. Ничего не случилось. Всё, что я слышал — это шорохи его пьяного сна или, может быть, телевизора.

Миша посмотрел на Аню. Долгим, тяжелым взглядом. Потом снова на меня.

— Вы в гости? — спросил он с издевкой. — Могли бы и постучать нормально. А не ломать дверь.

— Нет, мы... просто перепутали... — я попятился, нашаривая рукой нашу дверь. — Извините еще раз. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — буркнул он и захлопнул дверь.

Мы с Аней быстрее забежали в квартиру. Я закрыл замок, задвинул задвижку, повесил цепочку. Прислонился спиной к двери и выдохнул. Сердце билось в груди так сильно, что я слышал его удары в ушах. Наверное, я пережил самый сильный стресс в своей жизни.

— Рома, — Аня подошла ко мне, взяла за руки. — Рома, посмотри на меня. Всё хорошо. Я здесь. Я просто вышла за хлебом. Ты чего так перепугался?

— Я услышал звуки, — сказал я, опуская голову. — За стенкой. Какие-то возня, скрип. Я подумал... я подумал самое страшное.

— Что именно?

— Я подумал, что ты там с ним. Что пока меня не было, он завёл тебя к себе и сейчас... — я не договорил. Слова застряли в горле.

— Насилует меня? — закончила за меня Аня.

Я кивнул.

Она обняла меня. Крепко, сильно, как в первые дни нашей любви. Я уткнулся носом в ее волосы — они пахли яблочным шампунем и морозным воздухом. Самое страшное, о чем я думал, не случилось. И я был чудовищно рад этому. Рад до слез, до дрожи в коленях.

— Прости меня, — прошептал я. — Прости, что не смог защитить тебя тогда. Прости, что вообще допустил, чтобы он к тебе прикоснулся. Прости, что я такой...

— Тшшш, — она приложила палец к моим губам. — Ничего не случилось. Я не пострадала. Мы вместе. Это главное.

Мы стояли так долго, наверное, минут десять. Потом я разжал объятия, взял ее за руку и повел на кухню. Я налил чай — успокаивающий, с мятой и медом. Мы пили молча, слушая, как за стеной включается телевизор.

Когда всё успокоилось внутри, когда переживания и страх понемногу отпустили, мы пошли спать. Лежа на кровати, мы слышали звук телевизора, доносившийся из-за стенки. Какой-то боевик — много говорили, иногда стреляли, взрывали машины. Звук был тихим, еле различимым. Миша, кажется, тоже успокоился и просто смотрел кино перед сном.

Я лежал на спине, Аня — рядом, положив голову мне на плечо. Ее волосы щекотали мою шею. Я смотрел в потолок и думал.

— Ром, — сказала она вдруг. — А что, если продать квартиру и переехать в другое место?

Я повернул голову. Она смотрела в стену — ту самую, за которой жил Миша. В ее голосе была усталость. Не физическая — душевная. Усталость от страха, от постоянного напряжения, от необходимости быть начеку в собственном доме.

— Я думал об этом, — ответил я честно. — Но риелтор говорит, что похожих вариантов нет. Мы купили эту квартиру дешево, потому что она требовала ремонта и потому что дочка хотела быстрее сбыть наследство. Если мы продадим сейчас, то потеряем. И налог придется платить — тринадцать процентов с продажи. А это уже совсем невыгодно. Мы не наскребем на другую, даже на такую же.

— А если не похожую? — она приподнялась на локте, заглянула мне в глаза. — Если чуть подальше, чуть меньше?

— Ань, ты же знаешь, мы только начали отдавать долги. Если мы сейчас продадим и купим что-то дешевле, мы не вернем родителям и друзьям. А я не могу... я не могу им в глаза смотреть, если мы их деньги просрем.

Она вздохнула. Я понимал ее. И она понимала меня. Мы были в ловушке — финансовой и территориальной. Не было денег, чтобы уехать. И не было сил, чтобы остаться.

— А ты что подумал? — спросила она тихо. — Когда долбился к соседу?

— Я уже сказал, — ответил я, но она покачала головой.

— Нет, ты сказал, что подумал, что он меня насилует. Но я хочу знать подробнее. Что ты представил?

Я замолчал. Картина, которую я рисовал в голове, была слишком откровенной, слишком постыдной. Но Аня ждала. И я решился.

— Я подумал, что ты там с ним, — начал я медленно. — Что он затащил тебя, пока меня не было. Что ты сопротивляешься, но он сильнее. Что он... что он повалил тебя на ту продавленную софу. Или на стол. И...

— И что? — она смотрела на меня пристально, не мигая.

— И насилует тебя, — закончил я. — Я слышал звуки. Мне показалось, что кто-то там есть еще, кроме него. Какие-то всхлипы, возня. Я сразу подумал, что это ты.

Аня опустила голову. Ее пальцы теребили край простыни.

— Это так страшно, Ром, — прошептала она. — Как представлю, что я и он... один на один... в его квартире... Думаешь, он может позволить такое?

— Не знаю, — честно сказал я. — Но проверять не хочу.

Она кивнула. Наступила тишина. Только телевизор за стеной продолжал бормотать свои взрывы и выстрелы.

И вдруг, в этой тишине, в моей голове что-то щелкнуло. Самое странное произошло тогда, когда Аня сказала, что ей страшно представлять себя с ним. Потому что в моей голове в этот момент нарисовалась четкая, как фотография, картина.

Моя Анечка стоит, опершись на тот самый стол с закусками — с засохшей колбасой, с поломанным хлебом, с солеными огурцами в миске. Ее груди оголенные, прижимаются к хлебным крошкам, на сосках застряли белые крупинки. Позади нее — пьяное большое тело, которое держит ее за талию. Грязные руки с татуировками сжимают ее бедра. И он трахает ее. Грубо, сильно, с каким-то животным рыком. А она... она не кричит. Она молчит. Только глаза закрыты, и слезы текут по щекам.

От этой ужасной картинки мне не стало противно. Не стало страшно. Как бы я ни переубеждал себя, как бы ни пытался отогнать это видение — мой член отреагировал на него возбуждением. Он стоял под одеялом, твердый, предательский, и я не мог это контролировать.

Я посмотрел на Аню. Она лежала рядом, тоже думая о чем-то. Ее взгляд был неподвижен — она смотрела в стену, за которой спал Миша. Ее губы были чуть приоткрыты, дыхание стало глубже.

А что, если она представляет себя там? С ним? Что, если она тоже рисует в голове эту картину — как его огромное тело нависает над ней, как его член проникает в нее, как он берет ее силой, которую она не может побороть?

Грязные, похабные мысли начали рождаться одна за другой в моей голове. Я пытался их остановить, но они росли, как сорняки. Я представил, как Миша раздевает ее — медленно, наслаждаясь каждым движением. Как его шершавые ладони скользят по ее гладкой коже. Как он целует ее шею, оставляя красные следы. Как она дрожит, но не сопротивляется. Как она...

— Аня, — услышал я свой голос. — Мы так давно не занимались любовью. Может, сегодня?

Она повернулась ко мне. Посмотрела на мое лицо, потом скользнула взглядом ниже, под одеяло. Увидела мое возбуждение. Ее щеки порозовели.

— Можем, — сказала она тихо. — Но я боюсь, что он услышит.

Она снова посмотрела на стену. Ту самую, которая разделяла наши спальни. Панельная, тонкая. Она пропускала звуки — шаги, голоса, телевизор. И, конечно, стоны.

— Пусть слышит, — сказал я. — Он и так уже много в чем мешает. Он не должен помешать нашей личной жизни. Не должен.

Я потянулся к ней. Мои пальцы скользнули под ее майку, коснулись живота — теплого, гладкого. Она выдохнула, выгибаясь навстречу.

Я начал медленно покрывать поцелуями ее тело. Начал с шеи — там, где бьется пульс. Потом спустился к ключицам, к плечам. Стянул майку, обнажая грудь. Ее грудь второго размера аккуратно ложилась в мою ладонь — идеально, как будто создана для меня. Соски затвердели от моих прикосновений.

Я целовал ее живот, опускаясь все ниже. Ее попа была прекрасна — она была больше стандартных девяноста сантиметров, но тем самым выделялась, привлекала больше внимания. Я любил сжимать ее ягодицы, когда входил в нее сзади. Любил смотреть, как они трясутся от каждого моего толчка. Талия у нее была аккуратная — без лишнего жира, но и без болезненной худобы. Я считал, что мне сильно повезло с женой. Она была красивой, сексуальной, желанной.

У нас был секрет в отношениях. Она работала в стоматологии и носила халат на работе. Белый, длинный, профессиональный. Мы частенько играли в медсестру и пациента — эта ролевая игра придавала нашему сексу пикантности. Особенно когда халат был надет на голое тело, а под ним ничего не было. Я ложился на кровать, изображая больного, а она делала мне массаж или, скажем, «осмотр».

Но этот секрет был с подвохом. Точнее, у него было двойное дно. Аня думала, что мы играем в одну игру — медсестра и пациент, забота и лечение. Но в моей голове был совсем другой сюжет. Я в своей фантазии был не пациентом. Я был ее руководителем, главным врачом, который остался с ней наедине после работы. Она отдавалась и любила не пациента, а Петра Семеновича — ее начальника, мужчину лет пятидесяти с лысиной и брюшком, которого я видел всего несколько раз, когда забирал Аню с корпоратива.

Да, я склонен к странным фантазиям. Они возбуждают меня сильнее, чем просто женское тело. Чем просто вагина, просто грудь, просто поцелуи. Мне нужен сюжет. Мне нужен контекст. Мне нужно запретное, грязное, то, что нельзя. И когда оргазм проходит, когда наваждение спадает, мне становится стыдно за свои мысли. Очень стыдно. Я смотрю на Аню, на ее чистое лицо, на ее доверчивые глаза, и чувствую себя монстром. Но это потом. А пока — пока фантазии управляют мной, заставляя рисовать в воображении ужасные события и превращать их в источник наслаждения.

И вот теперь в моей голове родился новый персонаж. Наш сосед, Михаил. Коваль. Уголовник с татуировками на пальцах, с запахом перегара, с грубой силой в каждом движении. Его роль была очень острой и возбуждала меня моментально. Его присутствие за стенкой заставляло мое тело покрываться мурашками. Шум его шагов по коридору, его кашель по утрам, звук его телевизора — всё это возбуждало меня сильнее, чем минет от Ани.

Я ненавидел себя за это. Но ничего не мог поделать.

— Рома, — Аня застонала, когда я вошел в нее. — Осторожнее...

Она стояла на четвереньках — ее любимая поза. Я входил в нее сзади, смотрел на ее спину, на запрокинутый край медицинского халата — мы сегодня опять играли в нашу игру. На ее ягодицы, которые ходили ходуном от каждого моего толчка. На свой член, который безустанно таранил ее красивое, теплое, влажное лоно.

Она перестала сдерживать стоны. Сначала тихие, потом все громче. Она была близка к оргазму — я чувствовал это по тому, как ее мышцы сжимали меня, как ее дыхание сбивалось. В эти моменты она не думала ни о чем. Аня просто получала удовольствие, и ее тело уже не управлялось головой. Чистое, животное наслаждение.

Ее стоны были сильными. Я перестал слышать телевизор за стенкой — его выключили или убавили звук. Шаги тоже остановились. Тишина. Только Анины крики и мои тяжелые выдохи.

Нас слушали.

Я знал это. Чувствовал кожей. Миша стоял у стены, прижавшись ухом к холодным панелям, и слушал, как стонет моя жена. Представлял, как она выглядит. Как двигается. Как я трахаю ее.

И от этой мысли мой член стал еще тверже.

Я закрыл глаза и представил его на своём месте. Представил, что это не я вхожу в Аню, а он. Что это его грязные руки с татуировками сжимают ее бедра. Что это его член — больше моего, толще, грубее — раздвигает ее стенки. Что это она стонет от его движений, а не от моих.

Я представил его лицо — сухое, суровое, с желтыми зубами. Представил, как он ухмыляется, когда Аня кричит. Как он шепчет ей на ухо что-то грязное, низким прокуренным голосом.

Я кончил.

Оргазм накрыл меня с такой силой, какой я не испытывал годами. Мое семя излилось в Аню, толчками, горячо и обильно. Я почувствовал, как она сжимается вокруг меня — она тоже кончила. Почти одновременно. Это было редкостью для нас.

Мы рухнули на постель, мокрые, тяжело дышащие. Я лежал на спине, Аня — на животе, уткнувшись лицом в подушку. Прошло несколько минут, прежде чем кто-то из нас заговорил.

— Ты слышал? — прошептала она. — Он выключил телевизор.

— Слышал, — ответил я.

— Он слушал нас.

— Знаю.

Она повернулась ко мне. Ее глаза блестели в темноте. Я не мог понять — от слез или от возбуждения.

— Мне не стыдно, — сказала она. — Почему-то мне не стыдно. Пусть слушает. Пусть знает, что у нас есть секс. Пусть завидует.

— Да, — ответил я.

За стеной снова зашуршали шаги. Потом включился телевизор — опять боевик, снова стрельба. Миша вернулся к своей жизни. А я уснул, чувствуя странное спокойствие. Мне было хорошо. Мне было даже лучше, чем обычно. И это пугало меня больше, чем любой стук в дверь.

Прошла неделя.

Я заметил, как Михаил начал приводить свое жилище в порядок. Сначала он вынес мусор — несколько мешков, которые стояли у его двери и пахли так, что в подъезд страшно было заходить. Потом поменял замки — старые, ржавые, на новые, блестящие. Потом, к моему удивлению, заказал окна — пластиковые, с двойным стеклопакетом. Рабочие ходили туда-сюда, мерили, стучали, сверлили. Миша командовал, давал указания, платил наличными.

Его лицо приобрело черты нормального, трезвого человека. Он побрился — сбрил ту страшную щетину, оставив аккуратную короткую бородку. Глаза перестали быть красными. Он даже купил новую одежду — не дорогую, но чистую, без дыр. Джинсы, футболки, куртку. Однажды я увидел его в спортивном костюме — он шел на пробежку. Утром. В семь часов.

— Миша, вы? — не удержался я.

— А что, не похож? — усмехнулся он. — Надо форму поддерживать. Я на зоне... — он осекся, но быстро нашелся: — Я на работе сидячей был. Вот теперь восстанавливаюсь.

Он начал спрашивать меня о том, где я покупал те или иные стройматериалы. Какую краску лучше взять, какой ламинат дешевле, где заказать нормальную сантехнику. Я отвечал, советовал, даже дал телефон проверенного мастера. Всё менялось. Всё становилось спокойнее.

Я считал, что он стал на путь исправления. Может быть, испугался, что мы нажалуемся. Может быть, понял, что так жить нельзя. Может быть, внутри него проснулась совесть. Я хотел в это верить.

Но было одно «но».

Когда мы встречались с ним в подъезде или во дворе, и со мной была Аня, он смотрел на нее. Не так, как раньше — с откровенной похотью и наглостью. Нет. Он смотрел иначе. Как дикарь, впервые увидевший женщину. Как человек, который долго был в пустыне, а теперь увидел оазис. Он поедал ее глазами — жадно, голодно, не скрываясь.

Аня чувствовала этот взгляд. Я видел, как она напрягается, как сжимает мою руку. Нам это было неприятно. Но в открытую говорить об этом я боялся. Боялся спровоцировать его. Боялся, что он снова напьется, снова начнет стучать в дверь, снова...

Каждый вечер мы слышали, как он смотрит порно. Теперь не на полную громкость, как раньше, но достаточно, чтобы разобрать стоны. Женские стоны. Только теперь это были не обычные стоны удовольствия. В них было что-то другое — боль, может быть, или страх. Девушки кричали громко, надрывно, как будто их не ласкали, а мучили.

Но куда мне рассуждать о вкусах в сексе? Я сам теперь постоянно представлял его на своём месте. Каждую ночь, когда Аня засыпала, я лежал с открытыми глазами и прокручивал в голове одну и ту же сцену. Как он входит в нее. Как она стонет под ним. Как его огромное тело накрывает ее хрупкую фигурку. Я ненавидел себя за эти мысли. Но они были сильнее меня.

Прошел еще месяц.

Михаил за это время сильно преобразился. Он выпивал только по выходным — и то не до беспамятства, а так, пару бутылок пива вечером. В будни он был трезв, бодр, занят делом. Он нашел подработку — то на стройке, то грузчиком на складе, то помогал соседям таскать мебель. Он брался за всё, что предложат, и работал, как лошадь. Я сам дал его контакты нашим кадровикам для привлечения иногда к работе по хозяйству — разгрузить фуру, убрать территорию, покрасить забор. Платили немного, но он брал без вопросов.

В общем и целом жизнь успокаивалась. И, что удивительно, взгляды Миши на Аню стали спокойнее. Он уже не смотрел на нее так, как раньше — с голодным вожделением. Теперь он здоровался, спрашивал о делах, иногда шутил. Как нормальный сосед. Как обычный человек.

Наши разговоры перестали быть напряженными. Иногда мы встречались на лестничной клетке — я, Аня, Миша — и болтали по десять-пятнадцать минут. О погоде, о ценах в магазине, о том, что в ЖЭУ опять отключили горячую воду. И Аня уже не пряталась за моей спиной. Она сама задавала вопросы, смеялась над его шутками, рассказывала о своей работе.

Я заметил это и сначала обрадовался. Аня перестала бояться. Мы перестали жить в осаде. Наш дом снова стал нашей крепостью.

Но потом я начал замечать странности.

Однажды я пришел с работы пораньше — Аня сказала, что будет задерживаться, у них какой-то семинар. Я зашел в квартиру, поужинал, сел смотреть телевизор. И вдруг услышал из-за стены — из квартиры Миши — женский смех. Тихий, смущенный. Я замер. Мне показалось, или я узнал этот смех?

Нет, не может быть. Аня на работе. Я сам слышал, как она уходила утром.

Я успокоил себя. Миша наверняка привел женщину. У него тоже может быть личная жизнь. В конце концов, он не монах. И даже хорошо — если у него появится постоянная девушка, он перестанет пялиться на мою жену.

Через несколько дней я заметил другое. Аня начала готовить больше, чем раньше. Раньше она готовила раз в два-три дня — суп, второе, салат. Теперь она стояла у плиты каждый вечер. Борщ, холодец, пироги, котлеты. На столе всегда было изобилие.

— Ты чего так много готовишь? — спросил я, когда увидел, как она достает из духовки противень с курицей.

— Хочется, — ответила она, не глядя на меня. — Настроение такое. Кулинарное.

Я не придал значения. Мало ли.

Но потом из холодильника странным образом начала пропадать еда. Я открыл дверцу, чтобы взять йогурт, и не нашел вчерашний холодец. Трехлитровая кастрюля, полная, аппетитная, с морковкой и чесноком. Аня варила его во вторник, мы ели в среду, и еще оставалось больше половины. А в четверг утром кастрюля стояла на полке пустая. Не то чтобы помытая — просто пустая. На дне — ложка застывшего жира.

— Аня, а куда делся холодец? Ты же готовила много.

Она замялась на секунду, но быстро взяла себя в руки.

— А, я ночью немного поела. Проснулась ужасно голодной. И съела почти всё. Извини, Ром, не удержалась.

Я посмотрел на нее. Она отвела взгляд.

— Всё? — переспросил я. — Почти три литра холодца?

— Ну, может, не всё, — она пожала плечами. — Немного осталось. Я выкинула, потому что оно прокисло. Ты же знаешь, холодец быстро портится.

Я не знал. Холодец, по моему опыту, стоял в холодильнике неделями. Но спорить не стал.

В ту ночь мы занимались сексом. Или пытались заниматься. Потому что что-то изменилось.

Аня лежала подо мной, покусывала губу, закрывала глаза. Но она не стонала. Вообще. Ни звука. Только тяжелое дыхание.

— Ань, — спросил я, остановившись. — Ты чего?

— В смысле? — она открыла глаза.

— Почему ты молчишь? Ты всегда...

— Стесняюсь, — перебила она. — Он же за стенкой. Услышит.

— Ты раньше не стеснялась, — сказал я. — Даже наоборот. Тебя это заводило.

— Раньше — это раньше, — она отвернулась. — А теперь я хочу быть потише. Просто... давай продолжим.

Я продолжил. Но что-то было не так. Самое неприятное, что я понял спустя несколько минут, она не кончает. Вообще. Она делает вид — сжимает мышцы, выгибается, иногда издает тихий «ах», но я чувствую фальшь. Я знаю ее тело. Я знаю, как оно реагирует, когда ей хорошо. И сейчас ей было не хорошо. Она просто терпела.

Я кончил. Быстро, без особого удовольствия. Лег рядом. Аня встала, пошла в душ. Я слышал, как течет вода. Долго. Дольше, чем обычно.

Я молчал. Не лез к ней с расспросами. Но в голову закралась ужасная мысль, она больше не хочет меня. Ей не нравится секс со мной.

Я отогнал эту мысль. Аня не такая. Аня верная, любящая, преданная. Она не способна на измену.

Но еще одной странностью было то, что мне казалось — ее вагина стала больше. Я не был уверен — может, это моя паранойя, может, я просто перевозбужден или устал. Но когда я входил в нее, она уже не так плотно обхватывала мой член, как раньше. Часто он просто вылетал, особенно если я двигался быстро. Такого никогда не было. Всегда было туго, тесно, идеально.

Я начал загоняться из-за этого. Наша сексуальная жизнь быстро деградировала. Мы занимались сексом реже — раз в неделю, а то и в две. И каждый раз это было похоже на обязанность, на рутину. Аня ложилась, раздвигала ноги, закрывала глаза. Я делал свое дело, кончал, отворачивался. Ни разговоров, ни поцелуев, ни ролевых игр. Медицинский халат пылился в шкафу.

Я начал подозревать, что она встречается с кем-то на работе. С тем самым Петром Семеновичем. Или с другим. Но Аня приходила домой вовремя, никогда не задерживалась, не пахла чужим одеколоном. Все было чисто.

Кроме еды. Еда продолжала исчезать.

И однажды я нашел ответ.

Это случилось в пятницу. Мне на работе стало плохо — подскочило давление, закружилась голова, началась слабость. Коллеги вызвали такси и отправили домой — отлежаться. Врача я решил не вызывать, подумал, что просто переутомился.

Такси довезло до дома. Я с трудом поднялся на пятый этаж — ноги были ватными, перед глазами плыло. Открыл ключом общую дверь. В коридоре пахло едой — жареным луком, мясом, свежей выпечкой. Аня сегодня была дома — у нее выходной.

Я уже хотел открыть дверь своей квартиры, но заметил, что обе двери — моя и Миши — приоткрыты. Не заперты. Из-за двери Миши доносились голоса. Тихие, приглушенные.

Мне показалось это странным. Аня никогда не оставляла дверь открытой, когда была одна. И уж точно она не ходила к Мише в гости без меня.

Я подошел к его двери, толкнул ее. Она открылась бесшумно. Я заглянул внутрь.

Коридор был темным, но из кухни, в конце, пробивался свет. Я прошел на цыпочках — зачем, сам не знал, тело двигалось инстинктивно. И заглянул в дверной проем кухни.

То, что я увидел, заставило меня замереть. Сердце забилось где-то в горле.

Моя жена, моя любимая Анечка, сидела на коленях на полу. Прямо у ног Михаила. Он сидел на стуле — старом, скрипучем, — раздвинув ноги. Семейные трусы лежали рядом на полу. Он был полностью обнажен ниже пояса.

Он ел. На столе стоял яблочный пирог — тот самый, который Аня пекла вчера. Я помнил его запах, помнил, как она хвасталась, что получилось особенно вкусно. Миша отрезал кусок, отправил в рот, прожевал. И улыбнулся.

А моя Аня активно двигала головой у него между ног.

Я не мог поверить своим глазам. Сначала я подумал, что у меня галлюцинации — от давления, от слабости, от всего сразу. Но нет. Это было реально. Я видел каждую деталь.

Огромный член Михаила — толстый, с четко выделяющейся головкой, намного больше моего — пропадал в ее маленьком ротике. Она сосала его жадно, глубоко, с каким-то отчаянным усердием. Ее щеки втягивались, скулы ходили ходуном. Она делала это не в первый раз. Движения были отточенными, уверенными. Она знала, что делает, и делала это хорошо.

Ее губы — те самые губы, которые целовали меня по ночам, которые шептали мне «люблю», которые улыбались мне утром — сейчас плотно обхватывали чужую плоть. Ее язык скользил по его стволу, вылизывал головку, заставляя Мишу довольно щуриться.

Она иногда поднимала взгляд на соседа. Снизу вверх, с каким-то выражением — то ли благоговения, то ли преданности. Он лишь улыбался ей в ответ, поедая следующий кусок пирога.

Я стоял в коридоре, в десяти шагах от них, и не мог пошевелиться. Меня будто парализовало. Я открыл рот, чтобы что-то сказать — закричать, зарыдать, засмеяться — но не издал ни звука.

Аня была прекрасна в этой сцене. Волосы распущены, спадают на лицо. На ней был домашний халатик — короткий, шелковый, тот, который я дарил ей на годовщину. Халатик был расстегнут. Я видел ее грудь — она висела, когда она наклонялась вперед. Видел ее соски — твердые, возбужденные.

Она была возбуждена. От того, что делала.

Я развернулся. Тихо, как мышь, прошел обратно в коридор. Зашел в свою квартиру, закрыл за собой дверь. Прошел в спальню, лег на кровать.

Я смотрел в потолок. В голове было пусто. Ни мыслей, ни эмоций — только какая-то вата. Было тошно — от болезни, от происходящего, от того, что я только что увидел. Но тошнота была не физической. Это была тошнота души.

Я понимал, что сейчас я не в состоянии что-то сделать. Слишком слаб, слишком разбит, слишком потрясен. Надо отдохнуть. Надо лечь, закрыть глаза, переварить информацию. А потом — потом что-то решать.

Я засыпал. Сон накрыл меня, как черная вода.

Но внезапно мой сон прервал стон.

Он доносился через стенку. Тот самый стон, что я слышал по ночам во время нашего секса. Тот самый, от которого у меня вставало и замирало сердце. Только теперь он был другим — более низким, более гортанным. Более настоящим.

— О да, Миша, — услышал я. — Да, пожалуйста...

Я сел на кровати. Прислушался.

Стон повторился. Теперь громче. К нему добавились другие звуки — ритмичные удары, скрип кровати, тяжелое дыхание.

Они трахались.

Они трахались в квартире напротив, через стенку от меня. Он брал ее. Грубо, сильно, так, как я никогда не брал. А она стонала. Стонала так, как не стонала со мной уже много месяцев.

Приветствую мои извращенцы, как вам продолжение? Спасибо вам за оценки к первой части. Как и обещала выкладываю 2 часть. Надеюсь на ваши оценки, чтобы скорее выложить следующую часть.

Хочу сообщить что написала и опубликовала 3 часть на своей странице https://boosty.to/cuckoldpornstory

4 часть выложу завтра вечером, она уже написана.

871   27548  297   1  +9.74 [15]