Обычный дом. Таких в нашей стране тысячи, если не миллионы. Построен в далеком 1980 году из серых панелей, швы которых каждый год, словно по великой тайне, затирают черной мастикой. Этот ритуал как побелка стволов деревьев весной или запах шашлыков в майские праздники - неизменен уже более сорока лет. Стены помнят смену эпох, портреты генсеков, первую «Пепси», лихие девяностые с их стрельбой в парадных, нулевые с пластиковыми окнами и десятые, когда интернет-кабели оплели подъезды, как щупальца спрута.

Когда мы с Анютой купили квартиру в этом доме, нашему счастью не было предела. Пять этажей, и мы на пятом. Лифта нет, обычная советская экономия, но в нашем молодом возрасте нам с Анютой по тридцать два года, пять этажей казались легкой разминкой перед трудовым днем. Мы крутили педали велосипедов судьбы, затянув пояса туже, чем хотелось бы. Женаты уже пять лет. Пять лет съемных квартир, комнат в коммуналках, просьб к соседям быть потише и вечного, грызущего изнутри чувства временности.

Мы очень хотели завести ребенка. Аня перебирала в планшете фотографии колясок и кроваток, подписывалась на паблики, даже купила однажды крошечные пинетки, просто так, для настроения. Но без своего угла мы боялись. Самим бы выжить, а с ребенком, нам казалось, будет совсем тяжело. Ипотека? С нашими зарплатами - я работал логистом в небольшой компании, Аня - администратором в стоматологии - это значило подписать себе пожизненный приговор. Но мы трудились. Откладывали каждую копейку. Запихивали монеты в копилку-свинью, которую подарили друзья на свадьбу. И спустя пять лет мы смогли - скопили по крохам на нашу первую настоящую квартиру.

Брали её сразу в деньги. Никаких кредитов, никаких ипотек. Помогли друзья, кто тысячу, кто две. Мои родители продали садовый участок, который помню с детства, где пахло яблоками и дымом от мангала. Я до сих пор вижу, как отец, обычно суровый и немногословный, вручил мне конверт с деньгами и сказал: «Сына, живите хорошо. Нам уже не надо». С каждого понемногу - и удалось собрать на уютную однокомнатную квартиру на пятом этаже, в торце, с окнами во двор, где росли старые клены.

До нас там жила бабушка. Старенькая, одинокая, которая померла лет пять назад. В квартиру с тех пор никто не заходил. Она застыла во времени, как маятник, который кто-то забыл завести. Обои в цветочек, скрипучий пол, запах старости и нафталина. У бабушки была дочь, которая давно сбежала за границу - сначала в Турцию, потом в Германию, потом след потерялся. Она появилась в стране только после судебных исков от соседей снизу. Квартира топила весь стояк несколько раз то батарею прорвет, то кран забудут закрыть. Потолки внизу пошли пузырями, и люди потеряли терпение. Дверь взламывали коммунальщики, ключи от навесного замка были у всех в ЖЭУ, словно это была не чья-то собственность, а общая кладовка.

Дочка приехала, поморщилась от запаха, быстро заменила трубы, наклеила дешевые флизелиновые обои, сменила дверь на стандартную металлическую - без изысков, но крепкую - и выставила квартиру на продажу. Сама она жила в Берлине, имела там кафе и не хотела возвращаться. Деньги были нужны быстро. Поэтому цена оказалась смешной для этого района. Наша риелтор - женщина опытная, с золотыми серьгами и вечно недовольным ртом, сама была удивлена.

— Роман, Аня, - сказала она, когда мы подписывали договор. - Вам чертовски повезло. Я проверяла документы, юристов наняла. Чисто. Ни долгов, ни обременений. Бабушка владела одна, дочь - единственная наследница. Да, район своеобразный, но за такие деньги... вы понимаете.

Да, район был со своими странностями. Двор с облезлыми скамейками, вечные алкаши у ларька, гопота в подворотне. Но в целом нас устраивало. Мы выросли не в золотых клетках. Мы знали, что такое запах перегара в лифте и драки по ночам.

Меня зовут Роман. И я хочу рассказать вам историю, после которой я стал иначе смотреть на простые, на первый взгляд, вещи. На дверные замки. На тишину за стеной. На лица прохожих. На то, что раньше казалось паранойей, а теперь кажется единственно возможной реальностью.

Мы въехали в конце лета. Солнце еще припекало, но в воздухе уже чувствовалась та особая прозрачность, когда август медленно уступает место сентябрю. Квартира пахла свежей краской и дешевым линолеумом, который дочка бабушки постелила на скорую руку. Но это был наш запах. Наш линолеум. Наша краска. Я помню, как Аня стояла посреди пустой комнаты, развернулась на пятках и засмеялась. Смех разлетелся по голым стенам, отразился от потолка и вернулся к нам эхом.

— Рома, это наше! - сказала она, и в ее голубых глазах стояли слезы. - Насовсем наше!

Я обнял ее. Светлые волосы до поясницы, которые она любила собирать в толстую косу, пахли яблочным шампунем. Она была моей базой. Моим берегом. Тем человеком, с которым всегда хорошо, даже когда вокруг руины.

Мы начали обустраиваться. Купили недорогую мебель из Икеи - шкаф-купе, кровать, стол, стулья. Аня развесила шторы - нежно-голубые, под цвет ее глаз. Я собрал стеллаж для книг, хотя книг у нас было немного - в основном детективы и кулинарные рецепты. Мы жили скромно, но с чувством собственного достоинства.

Первое время мы знакомились с соседями. Снизу жила пожилая пара - Николай Иванович и Валентина Петровна. Он - пенсионер-подполковник, сухой, подтянутый, с выправкой, которую не убить годами. Она - тихая, в платочке, всегда с сумкой-тележкой. Они смотрели на нас с настороженной добротой. «Молодые, - говорили они друг другу, - шуметь будут». Но мы старались.

С третьей квартиры на площадке - дверь напротив - была другая история. Двухкомнатная, с ободранной краской на косяке, с запахом, который просачивался в подъезд, когда открывалась дверь. Квартира пустовала. Мы узнали об этом случайно, когда я возвращался с работы и увидел, что на дверной ручке висит пожелтевшая квитанция за коммунальные услуги.

— Пустует, - сказала Валентина Петровна, когда я спросил. - Говорят, хозяин в местах не столь отдаленных. Или уже вышел, никто не знает. Сосед он... тяжелый. Вы осторожнее.

— В смысле тяжелый? - переспросила Аня, замирая с пакетом продуктов.

— А в том смысле, детка, - вмешался Николай Иванович, поправляя очки. - Сидел человек. Долго. По серьезной статье. Нам участковый говорил, когда предыдущие жильцы жаловались. Но вы не бойтесь, сейчас он вроде не появлялся. Лет пять его не видно. Может, умер, а может, на зоне сгинул.

Мы выдохнули. Пусть пустует. Даже хорошо. Меньше соседей - меньше проблем.

Мы использовали всю площадь перед дверью. Я, обрадовавшись отсутствию конкурентов на лестничной клетке, сколотил стеллажи для хранения. Что-то вроде кладовки прямо в тамбуре. Поставил банки с соленьями - Аня научилась у матери закатывать огурцы, - сложил инструменты, старые лыжи, коробку с новогодними игрушками. Жизнь заиграла красками. Мы понемногу выплачивали долги - отдавали друзьям, родителям. Каждый месяц я заносил в блокнот: «Маме - 5000, папе - 3000, Кольке - 10000». Цифры таяли. Мы уже задумывались о беременности. Я перестал пить по пятницам.

Но однажды, примерно через полгода нашего счастливого житья, всё изменилось.

Ночь. Тишина. Я спал и видел сон, мы с Аней на море, она в белом купальнике, смеется, и волны лижут песок. И вдруг сквозь шум прибоя - стук. Резкий, настойчивый, тяжелый. Я открыл глаза. Темнота. Часы на тумбочке показывают половину второго. Аня дышит ровно рядом, волосы разметались по подушке. Стук повторился. Теперь я понял - стучатся в дверь.

Меня насторожило не само событие, а его физика. Чтобы постучаться в нашу дверь, нужно было сначала открыть тяжелую металлическую дверь со стороны лестничной площадки.

Я осторожно встал, стараясь не разбудить Аню. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошел к двери, прилип глазом к глазку. И увидел его.

Мужчина. Взрослый, крепкий. Лет сорока, может, чуть больше. Лицо его было сухим и суровым, как высохшая глина. Глубокие морщины пролегли от носа к углам рта. Щетина несколько дней, небритость, которая делала его похожим на бомжа, но при этом в его осанке, в том, как он стоял, чувствовалась странная, пугающая уверенность. Я видел такие лица в кино у отрицательных персонажей. Тех, кто давит сигарету о ладонь и усмехается, когда стреляют в заложников.

Он был в черной кожаной куртке, потертой, но не дешевой.

— Кто там? - крикнул я из-за двери. Голос дрогнул. Я ненавидел себя за эту дрожь. Я - обычный мужчина. Тридцать два года. Рост сто семьдесят пять. Вес семьдесят. Немного лысеющий - это Аня говорит, что у меня благородная залысина, но я знаю, что это начало конца. Немного с животиком, потому что работа сидячая и люблю пельмени. В своей жизни я никогда не занимался единоборствами. Максимум - турник во дворе в шестнадцать лет. И всегда считал, что любой вопрос можно решить словами. Не потому, что я пацифист, а потому что драться я не умею и боюсь.

Но когда к тебе в дверь стучится такой тип, слова кажутся смешным оружием. Страх пронзил меня насквозь. Я представил, как он легко может вынести дверь - это же не броня, обычная китайская жестянка. Как он может скрутить меня, даже не запыхавшись. А Аня... Аня ничего не сможет противопоставить. Она маленькая, хрупкая, пятьдесят килограмм с мокрыми волосами.

— Сосед, - ответил он. Хриплый, прокуренный, низкий голос. Такой голос бывает у людей, которые курили «Приму» с четырнадцати лет и пили одеколон в трудные времена. - Открывай.

Я повозился с замком. Цепочку снял. Повернул ключ. Приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть его лицо и не впускать внутрь.

— Здрасьте, - выдавил я.

Он не улыбнулся. Просто смотрел. Глаза - темные, почти черные, без блеска. Как угли, которые прогорели и больше не дают тепла.

— Миша, - сказал он. - Меня зовут Миша. Я сосед напротив. Квартира двадцать три.

Я вышел из квартиры. Не потому, что хотел. Потому что он сделал шаг назад, освобождая место, и это был жест, который нельзя было проигнорировать. Выйти - значило показать, что я не трус. Остаться за дверью - признать, что боюсь. Я выбрал первое, хотя внутри все сжималось. Я чувствовал себя мышью, которая вылезла из норки и замерла перед котом.

Я стоял перед ним, немного сжав плечи, инстинктивно втянув голову. Разница в габаритах была унизительной. Он был выше меня на полголовы. Шире в плечах раза в два. Руки - как бревна. И это молчаливая сила, которая исходила от него волнами, давила на меня, заставляла хотеть извиниться за что-то, чего я не делал. Его суровый взгляд пронзал меня насквозь, сканировал, оценивал. Я чувствовал себя консервной банкой, которую вертят в руках, решая, стоит ли открывать.

— Здравствуйте, - сказал я, стараясь говорить ровно. - Я Роман. А вы... вы уезжали надолго?

— Да, - коротко бросил он. - Пришлось. Дела.

Он не уточнил какие. И я не спрашивал. В моей голове уже работала сирена, но я пытался быть вежливым. Вежливость - это щит, когда нет другого оружия.

— Ну, будем знакомы, Роман, - сказал он, протягивая руку. Я пожал. Его ладонь была жесткой, как наждак. Мозоли, шрамы, сломанные когда-то кости. Рукопожатие - мертвое. Не то чтобы он давил, но и не вкладывал душу.

— Один живешь? - спросил он, не отпуская мою руку, словно проверяя на прочность.

— Нет, - ответил я. - С женой.

— С женой? - его брови приподнялись. Впервые за этот разговор в его лице появилось что-то похожее на эмоцию. - А как зовут?

— Анюта, - ляпнул я, и тут же поправился, испугавшись интимности: - Ой, Аня.

— Аняя... - протянул он, и его губы расплылись в улыбке. Я содрогнулся. Эта улыбка была хуже его сурового лица. Желтые зубы - некоторые отсутствовали, другие почернели у десен. Запах перегара ударил мне в лицо, смешанный с дешевым табаком и еще чем-то кислым, несвежим. - Анеечка... - Он прокатал имя по языку, как конфету. - Красивое имя.

По моей коже побежали мурашки. Мерзость скрутила желудок. Я хотел убрать руку, но он все еще держал её, теперь уже слегка сжимая, словно показывая, кто здесь главный.

— А вы откуда приехали, Михаил? - спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Да тут, - он махнул рукой куда-то в сторону лестницы, наконец отпуская меня. - Недалеко.

Он явно хотел скрыть, где был. Я не настаивал. Мне было обидно, что такой неприятный, отталкивающий мужчина оказался нашим соседом. Но выбора не было. В конце концов, он просто сосед. Мало ли странных людей вокруг. Может, он нормальный, просто сегодня загулял, и завтра мы будем здороваться и расходиться по своим делам.

— Ну бывай, сосед, - сказал он и снова протянул руку. На этот раз я пожал её с меньшей охотой, но без сопротивления. Когда он сжал мои пальцы, я наконец разглядел татуировки. На каждом пальце - что-то. На одном - звезда. На другом - какое-то кольцо. На третьем - надпись, которую я не успел прочитать. Я знал - у зеков такие рисуют. Знаки, которые говорят о статусе на зоне.

— До свидания, - ответил я.

Он развернулся, пошел к своей двери. Его походка была тяжелой, переваливающейся, как у медведя. Он открыл дверь - она, оказывается, была не заперта - и исчез в темноте своей квартиры. Я услышал, как щелкнул замок.

Я зашел к себе, закрылся на все засовы. Руки тряслись.

— Кто там был? - спросила встревоженная Аня.

Она сидела на кровати, натянув одеяло до подбородка. Ее светлые волосы были распущены. Брови домиком, нос чуть задирается, большие голубые глаза смотрят в ожидании ответа. Мне так нравилось это ее лицо - когда она напугана, но не до паники, а так, по-женски, с любопытством и тревогой. Я любил ее в такие моменты. Ее длинные волосы до поясницы, которые обычно собраны в косу, сейчас лежали между ее красивых грудей второго размера, прикрытых тонкой майкой. Я любил рассматривать ее, любоваться. Нашей умеренной жизнью. Тем, что у нас есть угол, где мы вдвоем, и никто не имеет права ворваться в нашу крепость.

— Сосед, - сказал я.

— Сосед? - она прищурилась. - Какой сосед?

— Да Миша. Из двадцать третьей. Представляешь, говорит, что был в отъезде. Странный он какой-то. На вид лет сорок, потрепанный, заросший. Пахнет перегаром и сигаретами. И татуировки... Аня, у него татуировки на пальцах. Я в кино такие видел. У зеков.

Аня побледнела. Ее лицо стало таким же белым, как простыня.

— Это тот, про которого говорил Николай Иванович? Который сидел?

— Не знаю. Возможно. Он сказал, что его Миша зовут. И он напротив.

Аня обхватила себя руками, словно ей стало холодно.

— Надеюсь, он нормальный, - прошептала она. Потом, помолчав, добавила: - Мммм, теперь придется быть потише.

У Ани была одна черта, которая меня дико смешила и возбуждала одновременно. Она всегда при сексе сильно стонала. Не театрально, не наигранно - натурально, глубоко, на выдохе. Она начинала стонать уже с поцелуев, с предварительных ласк, когда я только касался ее шеи губами. А после проникновения часто теряла контроль над собой полностью. Ее стоны превращались в крики, в мольбы, в что-то первобытное и неконтролируемое. В прошлых квартирах это становилось проблемой. Соседи ругались. Однажды даже вызывали полицию - пьяный сосед снизу решил, что у нас убивают женщину. Пришлось объяснять участковому, что это мы просто... любим друг друга.

Особенно жаловались семьи с детьми. Я их понимал. Когда в два часа ночи стены сотрясаются от Аниных «о да, да, да», ребенок просыпается и плачет. Это было еще одной причиной купить квартиру на пятом этаже в углу. Чтобы соседей было по минимуму. Только внизу - Николай Иванович с Валентиной Петровной, люди пожилые, спят с берушами, как они сами признавались. И напротив пустая квартира.

Теперь она не пустовала.

Приезд Миши был не самой радостной новостью. Теперь нам нужно было как-то маскировать наши любовные игры. Подкладывать подушки? Включать музыку? Я представил, как этот жуткий тип прижимается ухом к стене и слушает, как стонет моя жена. Меня замутило.

— Поспим, Ань, - сказал я, выключая свет. - Завтра на работу.

Следующая неделя пролетела быстро, как в лихорадке. Мы оба работали. Я - с девяти до шести, иногда задерживаясь. Аня - с десяти до семи, в стоматологии на другом конце города. Мы приходили домой уставшие, варили пельмени или гречку с котлетами, ужинали в полной тишине перед телевизором, смотрели какой-нибудь сериал и ложились спать. На секс не оставалось ни сил, ни времени. Мы целовались на ночь, я прижимал ее к себе, чувствовал тепло ее тела, и засыпал с мыслью: «В выходные. В выходные обязательно».

Соседа мы не видели. Его дверь была закрыта, свет в щели не пробивался. Иногда я слышал шаги за стеной - тяжелые, размеренные, как у зверя в клетке. Но он не выходил. Или выходил, когда нас не было. Я почти успокоился. Думал, ну человек хочет уединения, и правильно. Может, он вообще не такой страшный, просто устал с дороги, выпил для храбрости, чтобы познакомиться. Мы все иногда перебираем.

Но в пятницу, когда мы возвращались с работы, всё изменилось.

Мы поднимались по лестнице. Пятый этаж. Две сумки с продуктами - закупились на выходные. Аня несла легкую, с хлебом и молоком. Я - тяжелую, с картошкой, мясом, бутылкой вина. И когда мы повернули на лестничную площадку, я увидел, что дверь напротив открыта.

Из квартиры лился желтый свет. Пахло табаком, дешевым, едким. И еще чем-то жареным - салом, наверное. А из глубины доносилась музыка. Шансон. Голос орал про «Владимирский централ» и «ветер северный».

И в дверях стоял он. Миша.

Он выглядел иначе, чем в прошлый раз. Не лучше. На нем была грязная майка-алкоголичка, натянутая на огромный живот. Трико в крупную клетку. Тапки на босу ногу. Щетина стала еще длиннее, превратившись в неопрятную бороду. Глаза красные, навыкате. Он был сильно пьян. Так пьян, что покачивался, держась за косяк.

Увидев нас, он расплылся в улыбке. В той самой, от которой мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Ооо, соседи! - заорал он, размахивая руками. - Какая встреча! А я вот сижу, скучаю. Отмечаю, так сказать, возвращение. Давайте, заходите, отметим вместе. Отказы не принимаются.

Он сделал шаг вперед и оказался прямо перед нами. Запах перегара ударил с такой силой, что у меня заслезились глаза. Аня попятилась, но уперлась в стену. Не было пути назад - только вниз по лестнице, но он перекрыл проход своим телом.

— Мы не можем, Михаил, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. - Мы устали. Продукты надо разобрать. Давайте в другой раз.

— Какой другой раз? - он нахмурился. В его голосе появились металлические нотки. - Я сказал - заходите. Неудобно будет. Я ж сосед. Мы ж теперь как семья. Дверь напротив. Заходи, Роман, не ломайся.

Он взял меня за плечо. Пальцы - как тиски. Я почувствовал, как он буквально приподнимает меня над полом. Второй рукой он схватил Аню - за локоть, мягко, но настойчиво.

— Анечка, - прошептал он ей прямо в ухо. - Анеечка, заходи. Не стесняйся.

И он протолкнул нас обоих в свою квартиру.

Мы переглянулись с Аней. В ее глазах был ужас. Не тот испуг, когда боишься паука или темноты. А настоящий, животный страх. Я видел, как дрожат ее губы. Я взял ее за руку, сжал - «я рядом, не бойся». Но сам боялся так, что подкашивались колени.

Квартира Миши была зеркальным отражением нашей. Та же планировка - прихожая, потом комната, кухня, ванная. Но если у нас было чисто, светло и пахло цветами, то здесь... Здесь было царство запустения.

Ремонта не было сто лет. Обои - советские, в коричневых разводах, отклеивались по углам. Пол - старый паркет, который скрипел и прогибался под ногами, местами зияли дыры. Потолок желтый от копоти. На кухне, грязная посуда в раковине, на плите сковорода с пригоревшим салом. В комнате - старая продавленная софа, покрытая пледом с дырками. Телевизор - «Горизонт», еще советский, показывал черно-белый шансон. Стол - раздвижной, накрытый клеенкой с цветочками.

На столе стояли две бутылки водки. Одна полная, запечатанная. Вторая наполовину пустая. Тарелка с нарезанной колбасой - но колбаса уже заветрилась, края подсохли и закрутились. Сыр - желтая пластиковая долька, которую даже мышь не станет есть. Хлеб - «кирпич», засохший, поломанный на куски. И соленые огурцы в миске - единственное, что выглядело съедобным.

— Садитесь, садитесь! - командовал Миша, пододвигая нам стулья. Стулья были шаткие, один с отломанной спинкой. - Я сейчас. Рюмки достану.

Он полез в шкаф. Звякнуло стекло. Он достал три граненые рюмки - классика, по сто грамм. Вытер их о свою майку, прямо о грязное пятно на животе, и поставил перед нами.

— Значит так, - сказал он, разливая водку. Наливал щедро, почти до краев. - За встречу. За соседство. Чтоб жили дружно, не ссорились. А если чего - я помогу. Я мужик серьезный. Проблемы решать умею.

Он поднял свою рюмку, не дожидаясь нас, и залпом выпил. Даже не поморщился. Просто проглотил, как воду. Потом уставился на нас. Ждал.

Мы с Аней переглянулись. Я понимал, что отказаться - значит оскорбить его. А оскорблять пьяного уголовника, который вдвое сильнее тебя, - плохая идея. Я взял рюмку. Аня - свою.

— За встречу, - сказал я и выпил.

Водка обожгла пищевод. Я почти не пил крепкое - только вино, шампанское по праздникам. Мой организм не был готов к такому удару. На голодный желудок, после работы, усталый - голова закружилась мгновенно. Тепло разлилось по телу, но вместе с ним пришла тошнота.

Аня выпила и закашлялась. Закашлялась так сильно, что покраснела, слезы выступили на глазах. Она прижала руку ко рту, пытаясь сдержать рвотный позыв.

— Эх вы, молодежь, - усмехнулся Миша. - Чего это вас? Двадцатый век на дворе, а вы водку пить не умеете. Давайте еще по одной?

— Нет, - выдохнул я. - Спасибо, Михаил. Мы больше не будем. Мы устали после работы. Нам завтра... завтра рано вставать.

— Работы? - он склонил голову набок, как пес, который не понимает команду. - А ну да. Работа. У всех работа. А у меня вот... - он сделал паузу и усмехнулся, - у меня творческий отпуск.

Он повернулся к Ане. И тут его лицо изменилось. Жесткость ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то масляным, сладким, липким.

— Ну ладно, - сказал он, обращаясь уже только к ней. - Не хотите - не пейте. Меня Миша зовут, а как тебя, прекрасное дитя?

Я опешил. Он обращался к ней, игнорируя меня. Словно я был мебелью. Аня, все еще красная после кашля, ответила тихо:

— Аня.

— Какое красивое имя, - протянул Миша. - Анечка. Анеечка. Анечка-душечка.

Он взял ее за руку. Той самой своей огромной ладонью с татуировками. И начал гладить. Нежно. Медленно. Водил большим пальцем по ее запястью, потом по тыльной стороне ладони. Посматривал ей в глаза. Его взгляд стал вязким, тяжелым, как смола.

— А сколько Анечке лет? - спросил он, наклоняясь ближе.

— Тридцать два, - ответила Аня. Ее голос дрожал. Она пыталась выдернуть руку, но он держал крепко.

— Тридцать два? - он изобразил удивление. - Не может быть. Красивая ты, Анечка. Совсем не выглядишь на тридцать два. Я бы сказал, тебе восемнадцать. А может, и еще моложе. Девочка совсем.

Он стоял ко мне спиной. Своим широким телом он полностью перекрывал мне вид на Аню. Я слышал только его голос и ее прерывистое дыхание.

Я понимал, что происходит. Он флиртовал с моей женой. При мне. Прямо у меня на глазах. Это было настолько нагло, так вызывающе, что я сначала просто онемел. Как будто меня ударили по голове. Я смотрел на его спину, на его грязную майку, на его жирные волосы, и во мне закипало что-то, чего я раньше не чувствовал. Не гнев даже. Ярость. Но под ней - страх. Глубокий, животный страх, который парализовал меня.

— Анечка, - продолжал Миша, не отпуская ее руки. - А почему такая красивая девушка за такого... - он бросил взгляд через плечо на меня, - за такого скромного парня замуж пошла? Любишь его, да?

— Да, - выдохнула Аня. - Я люблю Рому.

— Рому, - повторил он с усмешкой. - Рома. Ромашка. Нежный цветочек. А ты, Анечка, любишь нежных?

Он провел рукой по ее плечу. Спустился ниже. Я видел, как его пальцы коснулись ее колена. Аня была в юбке - легкой, летней, чуть выше колена. Я видел, как он начал медленно поднимать руку вверх. Поглаживая, сжимая.

Я встал.

— Анечка, - сказал я, стараясь, чтобы голос не сорвался. - Нам пора домой. Пойдем.

Миша не обернулся. Он продолжал смотреть на Аню.

— Иди, Аня, - сказал он мягко. - Иди. Придешь позже, да? Посидим, поговорим... по-соседски.

— Нет, - ответила Аня. - Я пойду с мужем.

— Да ладно, - его голос стал тверже. - Посидим. Я хороший. Я веселый. Анечка скучает, я вижу.

— Нет, - повторил я и шагнул к ним. - Мы уходим.

Я схватил Аню за руку. Выдернул ее из его пальцев. Он не сопротивлялся - просто разжал ладонь, как будто разрешая. Но в его глазах, когда он наконец повернулся ко мне, я прочитал: «Ты пожалеешь».

— Ну как хотите, - сказал он, разводя руками. - Дверь закрывайте, когда выходить будете. Не хлопайте.

Мы выскочили в коридор. Я нашарил свою обувь - туфли, которые снял, когда заходил - натянул на босу ногу. Аня уже стояла в сапогах, которые не успела расстегнуть. Трясущимися руками я открыл дверь в нашу квартиру. Забежали внутрь. Захлопнули. Закрыли на все замки - на нижний, на верхний, на задвижку, на цепочку. Я прислонился к двери спиной и сполз на пол.

Сердце колотилось так, что я слышал его удары в ушах. Во рту пересохло. Язык прилип к нёбу.

— Рома, - прошептала Аня, стоя надо мной. - Рома, он трогал меня. Там. Под юбкой.

Я поднял глаза. Она стояла, обхватив себя руками, и дрожала мелкой дрожью. Как осиновый лист.

— Когда ты встал, - продолжала она, - он уже... его рука была уже там. Не долго. Секунду. Но он... он сжал. Я чувствовала его пальцы. Горячие, жесткие. Я боялась сказать. Боялась, что он сделает что-то еще, если я закричу.

Я сидел, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони до боли. Злость на Мишу переполняла меня. Как он посмел? При мне? Он совсем берега попутал. Но эти фразы были только в моей голове. Громкие, смелые, праведные. На деле я молча сидел, опустив глаза, и чувствовал себя ничтожеством.

— Рома, - Аня опустилась рядом со мной на корточки, заглянула в лицо. - Рома, ты здесь?

— Да, - выдавил я. - Я здесь.

— Что мы будем делать?

Я поднял голову. В ее глазах стояли слезы, но она держалась. Моя Аня. Моя смелая, хрупкая Аня. Она ждала от меня защиты. Ждала, что я, мужчина, решу эту проблему. А я сидел на холодном полу в прихожей и трясся как заяц.

— Завтра, - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал тверже, чем я себя чувствовал. - Завтра я пойду к участковому. Расскажу всё. Про то, как он нас затащил, про то, как он к тебе приставал. Это незаконно. Его должны наказать.

— А если он узнает, что мы жаловались? - Аня обхватила себя руками. - Ты видел его лицо, Рома. Он страшный. Он... он может...

— Не может, - перебил я, хотя сам не был уверен. - Мы в своей квартире. У нас есть замки. Участковый его предупредит. Может быть, даже заберут куда-нибудь. Он же на учете должен стоять, раз освободился.

Аня кивнула, но я видел - она не верит. И я не верил. Но что еще оставалось? Собрать вещи и уехать? Мы только что въехали. Мы отдали все деньги. У нас не было запасного варианта.

Я помог ей подняться. Мы прошли на кухню. Я налил чай - обычный, черный, с бергамотом. Аня взяла кружку в обе ладони, грелась. Молчала. Я молчал тоже. В голове была каша. Я прокручивал сцену у Миши снова и снова. Как он гладил ее руку. Как его пальцы скользнули по колену, выше, выше. Как он сжал. Я чувствовал себя так, будто меня ударили ножом в живот. Не физически. Морально. Унизили. Растоптали мое мужское достоинство.

Потом мы легли спать. Я обнял Аню со спины, прижал к себе. Она была напряжена, как струна. Я чувствовал, как бьется ее сердце. Мы не занимались любовью в ту ночь. Даже не целовались. Просто лежали, слушая тишину.

А потом за стеной заиграла музыка.

Шансон. Опять этот проклятый шансон. Но на этот раз - тише, чем в прошлый раз. И сквозь него - звуки. Возня. Стон.

Я замер. Аня замерла. Мы оба поняли, что это.

Стон был женским. Громким, откровенным. Не живым - механическим, записанным. Он смотрел порно. Включил на полную громкость, чтобы мы слышали. Специально, чтобы мы слышали.

— Сука, - прошептал я.

— Рома, - Аня вцепилась мне в руку. - Рома, я боюсь.

— Не бойся. Это просто видео. Он один.

Порно продолжалось. Стоны становились громче, быстрее. Потом женский голос закричал, и всё стихло. Через минуту - шаги. Скрип кровати. И тишина.

Мы не спали до трех часов ночи. А в шесть зазвенел будильник.

Утро было серым. За окном моросил дождь - тот самый, осенний, который забивается в щели и делает мир похожим на старую фотографию. Мы пили кофе молча. Аня выглядела разбитой - под глазами темные круги, волосы тусклые, губы сжаты в тонкую линию.

— Ты идешь к участковому? - спросила она, не глядя на меня.

— Иду, - ответил я. - После работы.

— После работы? - она подняла глаза. - Рома, может, лучше утром? Может, взять отгул?

— Не могу, Ань. У меня отчет сегодня. Начальник сказал, если не сдам - премии не видать. А нам нужны деньги. Ты же знаешь.

Она вздохнула.

— Хорошо, - сказала она. - После работы.

Я поцеловал ее в лоб, надел куртку и вышел. В подъезде было тихо. Дверь Миши - закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука. Я быстро проскочил лестничные пролеты, вылетел на улицу и вдохнул свежий воздух. Впервые за последние часы я почувствовал, что могу дышать.

День тянулся медленно. Я сидел перед монитором, смотрел на таблицы с цифрами, но не видел их. Мыслями я был там, в квартире напротив. Я представлял, как Миша ходит по своей берлоге, пьет водку, смотрит порно. И ждет. Ждет вечера, когда мы вернемся.

В обед я позвонил ей.

— Как ты? - спросил я.

— Нормально, - ответила она. Голос был спокойный, но настороженный. - Я взяла такси до работы. И с работы возьму. Не хочу одна по темноте.

— Правильно, - сказал я.

— Рома, - она помолчала. - Ты не забыл про участкового?

— Не забыл. Обязательно схожу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Я сдержал слово. В шесть часов, когда рабочий день кончился, я не пошел домой, а свернул к отделению полиции. Оно находилось в двух кварталах от нашего дома, в старом здании с облупившейся штукатуркой. На крыше - антенна, на двери - табличка «Дежурная часть». Внутри пахло хлоркой, казенным табаком и безысходностью.

Я спросил участкового. Мне сказали: кабинет 12, на втором этаже. Поднялся. Постучал.

— Войдите, - сказал молодой голос.

Я открыл дверь. Кабинет был маленьким - стол, стул, компьютер с допотопным монитором, шкаф с папками. На стене - портрет президента и календарь с видами города. За столом сидел парень. Лет двадцати пяти, не больше. Круглолицый, с мягкими чертами, в форме, которая сидела на нем мешковато. Он смотрел в монитор, но когда я вошел, поднял глаза.

— Здравствуйте, - сказал я. - Вы участковый?

— Да, лейтенант Семенов, - он кивнул. - Присаживайтесь. По какому вопросу?

Я сел на стул - шаткий, как у Миши. Начал рассказывать. Сначала спокойно, потом всё больше распаляясь. Про то, как сосед напротив вернулся. Про то, как он затащил нас в квартиру. Про то, как приставал к жене, трогал ее, гладил. Про татуировки, про запах перегара, про порно по ночам.

Семенов слушал, не перебивая. Лицо его оставалось бесстрастным, только брови иногда поднимались. Он что-то печатал в компьютере, изредка поглядывая на экран. Потом сказал:

— Фамилия вашего соседа?

— Я не знаю. Он представился Мишей. Квартира двадцать три.

— Сейчас посмотрим, - Семенов застучал по клавишам. - Дом такой-то, квартира двадцать три. Владелец - Ковалев Михаил Сергеевич. 1978 года рождения. - Он замолчал, вглядываясь в экран. Потом присвистнул. - Да уж.

— Что? - спросил я, хотя уже знал ответ.

— Ковалев по кличке Коваль, - Семенов покачал головой. - Не повезло вам с соседом. У него столько отсидок, что и не сосчитать. Первый раз сел в девяносто пятом - грабеж. Потом - разбой. Потом - причинение тяжкого вреда здоровью. Последний раз освободился... - он прищурился, - освободился три месяца назад. По документам. Странно, что до сих пор к нам не пришел отмечаться. Ладно, схожу к нему завтра. И по вашему вопросу, и для знакомства. Напомню, что надо являться.

— Подождите, - перебил я. Сердце колотилось. - А вы можете не говорить, что я приходил и жаловался на него?

Семенов поднял глаза. Его молодое лицо стало серьезным. Он понимающе кивнул.

— Боитесь, что он узнает?

— Боюсь, - признался я. - Я просто хочу, чтобы он оставил нас в покое. Не нужно ему знать, что я стукач. Вы же понимаете.

— Понимаю, - сказал Семенов. - Скажу, что сам решил проверить, раз он не отмечается. Про вас ни слова. Но, Роман... - он сделал паузу, - будьте осторожны. Коваль - человек опасный. Если он что-то заподозрит... В общем, на всякий случай, держите номер дежурной части. И если что - сразу звоните 02. Не геройствуйте.

Он написал номер на листке и протянул мне. Я взял, поблагодарил и вышел.

На улице моросил тот же дождь. Я шел домой и чувствовал странное облегчение. Я сделал что-то. Не просто сидел и боялся, а пошел и рассказал. Теперь участковый займется. Теперь Мишу предупредят. Может быть, даже посадят за неявку. И всё наладится.

Я почти поверил в это.

Домой я шел быстро. Я знал, что Аня вернулась раньше - она звонила, сказала, что берет такси и будет около семи. Сейчас было без пятнадцати семь. Я прибавил шагу.

Подъезд встретил меня запахом сырости и кошачьей мочи. Я взбежал на пятый этаж - сердце колотилось уже не от бега, а от предчувствия. Дверь Миши была закрыта. Из-за нее не доносилось ни звука. Я открыл свою дверь, забежал внутрь.

— Аня? - крикнул я.

Тишина.

Квартира была пуста. Ее сумка - вот, на стуле. Ключи - на тумбочке. Обувь - снята, стоит в прихожей. Значит, она пришла. Но где она?

Холодок пробежал по спине. Я прошел на кухню. Пусто. В ванную - пусто. В спальню - пусто. Кровать не заправлена, на подушке след от головы.

— Аня! - крикнул я громче.

Никого.

Я вышел в коридор. Остановился у входной двери. Прислушался. Из-за стены, из квартиры напротив, доносились звуки. Глухие, приглушенные. Как будто кто-то передвигал мебель. Или... возня. Словно кто-то сопротивляется.

Здравствуйте. Как Вам начало рассказа? Поставьте оценку повыше если хотите продолжения.