Он не сказал ей, что презерватив был порван. Не решился. Это был их первый раз, и он не хотел смущать момент мелкими неурядицами. Не хотел выглядеть неопытным, пусть так оно и было и она это знала.

Да и потом, там же всего-то небольшая дырка была, даже не дырка, а дырочка, совсем незаметная... Разве из-за неё могут возникнуть проблемы? Нет! Он в это верил.

Первые несколько дней он часто возвращался к этому эпизоду, нервно покусывая губы.

Стараясь развеять сомнения, он надолго и с головой ушёл в интернет, выискивая проценты и шансы. Оказалось — зачатие не такой лёгкий процесс, возможный только в период овуляции, что успокаивало. «Шансы минимальны», — твердил он себе под нос и наконец, когда прошёл достаточный срок, с облегчением выдохнул. Он ещё не хотел становиться отцом для собственного брата или сестры, пусть подобный исход и маячил в его голове как возможный.

Избавившись от груза переживаний, он отпустил вожжи и провёл следующие несколько недель как в раю. Каждый вечер они проводили вместе. В спальне, в гостиной, на кухне, в коридоре, в душе. Они окончательно порвали с отношениями «мать и сын», перейдя на поле голодных любовников.

Он ясно видел, что ей тоже всё нравится. Удивительно, как сильно меняет женщину ежедневный секс. Она буквально начала блестеть.

С удовольствием для себя он также заметил, что мама дошла до того, что стала обижаться на него, если он «забывал» поцеловать её перед выходом на работу или при её возвращении. Эта мелочь стала для неё очень важным элементом ежедневного ритуала.

Но всё хорошее приедается, даже секс с собственной матерью. Он вышел из категории запретного, стал доступным, а от того — не таким интересным, как раньше. Табу порвано.

С каждым днём они становились всё громче и смелее. Первое, что заставляло их тела гореть, — запретность — угасала. Поэтому, когда инцест сам по себе перестал тревожить их нутро, они начали искать новое топливо. Одним из сортов стал страх обнаружения. Обыкновенное для них всё ещё оставалось неприемлемым для всего остального мира. Конечно, они не собирались обнародовать свои специфические отношения, но всё чаще фантазировали о публичности.

— А что, если кто-то узнает?

— Только если сами скажем.

В их стране инцест не преследовался, если все замешанные совершеннолетние, но общественное осуждение оставалось сильным наказанием, заставляющим сердце биться чаще.

Один раз, потеряв обе головы сразу, они дошли до того, что заперлись в тесной кабинке общественного туалета. Они тогда прогуливались по парку, и, как ей показалось, сын слишком уж долго провожал взглядом одну из случайных девушек — это и стало поводом. Она почувствовала острое желание утвердить себя для него, напомнить, что ему не нужно смотреть на других, что мама всё сделает.

Это было грязно... Очень грязно. Она стала перед ним на колени и жадно всё проглотила. Ноги не держали, по позвоночнику бежала заметная дрожь. Мозг утонул в возбуждении, трепеща от содеянного, от того, что от чужих глаз и ушей их отделяла лишь тонкая, хлипкая дверца.

Выходили из туалета по одному, выдержав паузу в несколько минут. Благо, в той части парка почти никого не было.

Страшно, как сильно переменился взгляд матери на происходящее в их жизни. Если когда она только узнала о... девиациях сына, она мечтала о том, чтобы он скорее нашёл себе девушку и переключился, то теперь она ревниво следила за каждым его знакомым, резонно опасаясь более молодой конкурентки. Разница в возрасте была большой, слишком большой, чтобы можно было её игнорировать. И если сейчас всё хорошо, она не знала, что произойдёт через пять или десять лет. Конечно, она будет стараться держать себя в форме, она даже записалась в спортзал, но старость не обманешь, и придёт она уже скоро. Буквально на днях она обнаружила свой первый седой волос!

Они загнали себя в ловушку. Как они вообще будут смотреть друг другу в глаза, когда ей будет шестьдесят или семьдесят? Он только войдёт в лучшую пору, а она увянет. Вряд ли он захочет возиться с престарелой мамой-любовницей. Эта мысль злила её, и сильно. Она стала относиться к придуманному будущему почти как к уже свершившемуся факту. А ещё её злило, что он совершенно не думает об этом — или делает вид, что не думает. Он наслаждался моментом, и это заставляло её чувствовать себя использованной. Будто для него была важна не она, а только её пизда. Это не соответствовало действительности: ему важен был ещё рот, а вообще секс сам по себе его не сильно интересовал, важнее было обладание, власть над ней. И именно поэтому он стал так беспечен в последние дни. Она от него не убежит, он прекрасно знал это. Она крепко была привязана к сыну.

Положение обострялось ещё и тем, что ему нравилось наблюдать, как она ревнует, как переживает — это распаляло его сердце и грело самолюбие. Осознанно или нет, он стал давать ей поводы, только бы увидеть, как недовольно она морщится, как раздуваются ноздри и сходятся брови. Он рассказывал ей о новенькой одногруппнице, нарочно оставлял на видном месте телефон, чтобы она боролась с желанием посмотреть его содержимое. После таких моментов секс был особенно хорош.

Что касательно самого секса, то они совсем забыли о какой-либо осторожности. Отсутствие последствий после их первого раза сначала ослабило его осторожность, а затем совсем усыпило. И она, вынужденно, шла на уступки, боясь оттолкнуть его.

Сначала они избавились от резины. Тем более в ней было неудобно. После презерватива у него ужасно чесался кончик. Естественно, ей тогда пришлось перейти на таблетки, но ей не хотелось пить их после каждого раза, боясь гормональных побочных эффектов. Она уже переживала из-за приближающейся старости и ей не хотелось приближать её, отправляя организм препаратами. В конце концов, приём таблеток стал почти случайным и только в тех случаях, когда он забывал или не хотел вытащить.

Удивительно, но она довольно смутно понимала цикл овуляции. Ей даже стало немного стыдно, когда об этом зашёл разговор и её сын оказался осведомлённее. Но, в любом случае, узнав про это подробнее, она тоже стала относиться к незащищённому сексу намного спокойнее. А ещё, она не хотела признавать это, но где-то далеко, в тени других мыслей, таилась идея, что забеременеть было бы и не плохо. Когда её сын исчез, уступив место любовнику, она ощутила неясную пустоту. Всю свою жизнь она отдала материнству и вдруг всё перевернулось. Она была готова снова стать матерью. Хотела кого-то нянчить. Конечно, она не рационализировала это так прямо, ощущая лишь некую внутреннюю спутанность и тягу к давним временам, когда её сын был ещё ребёнком. Это, вместе со всем прочим, и подтачивало её позицию насчёт обязательной контрацепции. Думала ли она о возможных дефектах из-за близкого родства? Нет. Официально, для самой себя и сына, она отрицала саму возможность ребёнка, поэтому и не задумывалась о связанных с ним проблемах.

Всё вело к одному.

По её расчётам, это всё ещё был безопасный день. Он увлёкся.

Его сперма впитывалась в пылающие, переливающиеся стенки. Спазмы мышц выжимали из него каплю за каплей, проталкивая глубже.

Он свалился на неё, тяжело дыша. Её руки сплелись на его спине, а ноги — на бёдрах, не выпуская его из себя. В эти секунды мир для них растворился. Глаза закрыты, пальцы согнуты, бёдра ритмично подрагивают.

Она заметила задержку не сразу...

Купив тест, она очень долго не хотела его открывать. Всё успокаивала себя, повторяла, что всё контролирует, раз за разом пересчитывая дни цикла и вспоминая похожие случаи задержки, но... Наконец, ждать дальше было уже нельзя. Тест простоял два неполных дня, прежде чем она наконец решилась.

Она знала, что он покажет.

Ещё одной причиной, почему она не хотела делать тест сразу, как заметила что-то неладное, была возможность всё исправить. Она не хотела «исправлять». Но понимала, что если беременность подтвердится на достаточно малом сроке, то вопрос аборта поднимается сам собой. Ей было страшно думать, что её сын может предложить это, даже настоять. Смогла бы она отказать? Ей не хотелось узнавать.

И снова знакомая кухня. И снова она сидит за столом, дожидаясь его прихода.

Что делать? А как же работа? Часть она может взять домой, но... Что скажут коллеги? Она долго строила из себя недотрогу, была строгой и холодной. Все знали, что у неё нет мужа... Слухи быстро облетят всё здание — от подвала до крыши и даже дальше, придут вместе с носителями домой, заразят всех и там.

Но ещё больше её волновало то, в чём она не так сильно и разбиралась, — генетика. Вдруг с ребёнком будет что-то не так? Вдруг он родится инвалидом? Она будет виновата в этом. Она допустила эту ситуацию. Она добровольно впустила в себя собственного сына Всё то, о чём она так долго старалась не думать, разом свалилось на её голову, едва не проломив череп.

Он пришёл, зашёл на кухню. Он давно подметил, что мама стала замкнутой, лицо омрачилось. Он предполагал многое, в том числе и самое худшее. Спросил ли он её? Нет. Не мог. Пока проблема неясная то, остаётся хотя бы минимальный шанс, что всё не так плохо.

— Сядь.

Он сел напротив. Положил ногу на ногу.

Её рука медленно положила тест на середину стола. Он не смотрел, не взял, только горько кивнул.

— И... Мы его... — кашлянул и энергично почесал затылок.

— Уже поздно, — тяжело обронила она, глядя за его плечо.

— Точно? Нет никаких... Ну, не знаю... Ты была у врача?

Он говорил быстро, спотыкаясь.

— Да.

Это было ложью. Она достала из-под себя тест несколько часов назад. Зачем она тогда врала? Это случилось само, быстро, не задействуя разум.

— Хорошо, — он будто переменился, но было видно, что улыбка натянута. — Всё будет хорошо.

Его рука потянулась к её. Пальцы переплелись.

Она надеялась, что сдержится, но по щекам потекли тонкие солёные линии. Грудь болезненно вздрагивала.

— Не надо... Всё будет хорошо. Помнишь, я говорил, что шансы на... — он не договорил, — минимальны. Не сильно выше, чем у обычной пары. Тем более у нас нет серьёзных заболеваний...

— Кто ты для него?

— Что?

— Кем ты будешь для ребёнка? Ты не сможешь быть отцом... И что нам говорить ему про отца?

— Ничего страшного. Я тоже рос без отца... — он хотел добавить, что вырос «нормальным», но сдержался.

— Столько всего надо будет. Не знаю, как мы справимся.

Он обнял её. Прижал. Рука провалилась в мягкие волосы.

— Справимся, — сказал он, скорее себе, чем ей.