Она лежала в постели, раскинув тонкие руки. Одеяло слезло до пят. Летняя ночь давила на мягкую, медленно вздымающуюся грудь. Окно широко распахнуто, но толку мало. Воздух застыл.

Между лопаток собираются бусины пота.

В окно надоедливо бились голодные комары, разбивающиеся о сетку.

Глаза закрыты. Она старалась уснуть, но у неё плохо получалось. Мысли энергично роились внутри её бронзовой головы, выплёскиваясь наружу тяжёлыми, долгими вздохами, аханьем, неразборчивым причитанием.

Она пыталась найти момент, когда всё изменилось. Перебирала дни, недели, месяцы, но каждый раз упиралась в тупик. Не было резкого перелома. Не было мига, после которого он стал другим. Не было взгляда, который можно было бы назвать первым. Он просто... перестал быть мальчиком. А она слишком поздно это заметила.

Они всегда были близки. Слишком близки, если смотреть со стороны. Он ревновал её с раннего детства. Ревновал ко всем, к подругам, к редким мужчинам. Начинал дурачиться, когда она слишком долго разговаривала по телефону, перетягивая внимание. Обнимал её за талию, утыкаясь лицом в плоский живот. Просился на руки и требовал грудь, несмотря на то, что молока уже не было. Она позволяла. Всегда позволяла. Он был у неё единственным. Она многое ему отдала, слишком многое стояло за их спинами. Они связаны и крепко. Иной раз ей казалось, что ему так и не перерезали пуповину, и это одновременно грело и пугало.

Она чувствовала, как его глаза гладят её волосы, заглядывают в декольте, спускаются по спине, задерживаются на ягодицах.

Дома она обычно ходила в одном только халате на голое тело, длинном, золотистом, с вьющимся китайским драконом на спине. Под его взглядом атласная, складчатая ткань уменьшалась, сжимала грудь и бёдра, тесно разглаживаясь. Она не могла объяснить этого. Не могла поверить. Очень долго она убеждала себя, что ей только кажется и он смотрит не на неё, а в сторону. Разве мать может признаться себе в том, что её собственный сын увидел в ней женщину? Поэтому она ничего не меняла, напротив, она подчёркнуто делала вид, что ничего не происходит. Нарочито не меняя своих привычек и поведения. Иное значило бы признаться, что в их семье что-то не так.

Лёгкая дрожь. Внутри тлели озорные, колючие искры. Она ненавидела себя. Тонкие пальцы сжались в кулак, смяв простыню. Тонкие губы стыдливо поджаты.

Она пыталась вспомнить, когда он в последний раз смотрел на неё как ребёнок. Когда между ними не было того липкого, болезненно тёплого напряжения. Все воспоминания казались отравленными. Даже самые старые, невинные объятия мерещились слишком крепкими, неправильными.

Она не знала, что делать. Сказать? Отругать? Продолжать делать вид, что ничего не происходит? Если она заговорит, он может ответить. И что тогда?

В груди что-то сжалось. Внутри всё смято и перепутано. Иногда ей казалось, что он стоит за дверью. Ждёт, прислушивается. Она точно знала, как пару дней назад он мялся за дверью. Она ясно слышала его опасливое дыхание, скорый стук его сердца.

Она перевернулась на бок, отворачиваясь от двери.

Где-то глубоко, ниже живота, медленно собиралось желанье. Гадкое. Непрошеное.

Тело предавало её. Каждый раз предавало. Ещё немного и она прокусит нижнюю губу.

Она уже успела забыть, как это - быть желанной. Забыла, как мужчина может смотреть на женщину. Она давно не чувствовала себя такой... привлекательной.

Мужчины в её жизни заканчивались и давно. Последний ушёл больше пяти лет назад, и с тех пор ночи были просто временем для сна, пустым промежутком между работой. Она привыкла. Научилась справляться своими силами. Для неё это было почти механическим расслаблением. Необходимостью, возникающей время от времени. Но страсть вернулась.

Мерзко.

Ей мерзко от того, как тело легко откликнулось. От того, что она лежала в собственной постели, дрожа от одной только мысли о молодом, жадном, неотрывном взгляде. Интересно, он тоже так думает? Так же борется сам с собой? Так же переваривает это горько-сладкое возбуждение?

Она тихо выдохнула сквозь зубы. Тело само плыло навстречу воспоминаниям и фантазиям. Она грезила, как её халат внезапно расходится, приоткрывает грудь... как выглядывает нога, задирается край. Как заостряются розовые соски.

Кровь горячо пульсировала.Тонкая, горячая, солоноватая струйка скользнула по внутренней стороне бедра.

Пальцы разжались. Ладонь неуверенно легла на живот. Ей казалось, что она ещё может остановиться. Иллюзия.

Она тихо набрала полную грудь воздуха. Рука медленно поползла вниз.

Кончики пальцев уколол влажный, чёрный пушок. Лицо утонуло в подушке.

Неуклюже, неуверенно провела вдоль колючего лобка, размазывая влагу, и снова представила, как он смотрел на неё.

Пальцы надавили сильнее.

Слишком хорошо, чтобы остановиться.

Она развела колени. Воздух коснулся мокрой кожи, и она тихо ахнула. Два пальца скользнули внутрь, легко, почти без сопротивления. Она была уже полностью готова. Алые, обжигающие стенки сжались вокруг пальцев, жадно обсасывая каждый сантиметр.

В голове вспыхнул образ.

Он. В гостиной. Лежит на разложенном диване. Под одеялом рука. Он думает о ней. О её большой, манящей груди, которая его когда-то кормила. О её полной заднице, которую он так внимательно разглядывает, едва удерживая порыв, чтобы не шлёпнуть.

Она всхлипнула, долго и протяжно, подгоняя чавкающие пальцы. Большой нашёл клитор, давя на нужные точки. Бёдра бежали навстречу, насаживаясь на руку. Она тонула, она хотела утонуть и забыться. Наконец-то скинуть с плеч груз прошлых и будущих будней.

Она представила, как он кончает. Как его член горячо выстреливает. В последний раз она видела его член очень давно. Сейчас он уже вырос, зарос. Вены распухли, пунцовая головка полностью выпрыгнула из кожи.

Свободной рукой сжала грудь, нашла твёрдый сосок и сильно ущипнула. Боль смешалась с тёплой волной, вливаясь в ритм пальцев.

Она потянулась губами к соску, но лишь коротко лизнула его кончиком языка.

Она уже не думала. Только чувствовала.

Её тело, которое она столько лет прятала и игнорировала, вдруг вновь ярко вспыхнуло. И то, что в этом виноват её собственный сын, только усиливало пряность момента. Граница табу была чёткой, неприкосновенной. Переступить её, хоть немного, пусть только в фантазиях, натягивало нервы до предела. Вот-вот и порвутся.

Пальцы внутри вжались в ребристую плоть, большой палец надавил на клитор, спина резко выгнулась. Тело ударила одна, долгая судорога. Зубы схватили уголок подушки, подавляя стон.

Волна удовольствия накрыла с головой, затем ещё и ещё одна. После осталась только тяжёлая, мокрая тишина, перебиваемая частым, жадным дыханием.

Она лежала, не убирая руку. Пальцы всё ещё были внутри, окружённые горячими, подрагивающими, сочащимися мышцами. По простыне расползалось пятно.

Стыд вернулся...

Она медленно вытащила пальцы, неловко хлюпая. Поднесла к лицу. Между пальцами тянутся липкие, полупрозрачные нити.

Если бы он сейчас вошёл... она не отказала бы. Нет. Не смогла бы.

Качнула головой.

Слёзы разрезали веки.