Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 99931

стрелкаА в попку лучше 14705 +6

стрелкаВ первый раз 6839 +4

стрелкаВаши рассказы 6814 +4

стрелкаВосемнадцать лет 5795 +2

стрелкаГетеросексуалы 11148 +5

стрелкаГруппа 17052 +17

стрелкаДрама 4566 +9

стрелкаЖена-шлюшка 5431 +17

стрелкаЖеномужчины 2761 +3

стрелкаЗрелый возраст 3849 +13

стрелкаИзмена 16626 +18

стрелкаИнцест 15438 +16

стрелкаКлассика 701

стрелкаКуннилингус 4758 +5

стрелкаМастурбация 3365 +3

стрелкаМинет 16618 +7

стрелкаНаблюдатели 10777 +15

стрелкаНе порно 4203 +9

стрелкаОстальное 1481 +6

стрелкаПеревод 10796 +4

стрелкаПикап истории 1260 +4

стрелкаПо принуждению 13032 +4

стрелкаПодчинение 10019 +7

стрелкаПоэзия 1747

стрелкаРассказы с фото 4064 +6

стрелкаРомантика 6965 +3

стрелкаСвингеры 2725 +2

стрелкаСекс туризм 917 +3

стрелкаСексwife & Cuckold 4532 +10

стрелкаСлужебный роман 2897 +5

стрелкаСлучай 12048 +15

стрелкаСтранности 3570 +2

стрелкаСтуденты 4549 +1

стрелкаФантазии 4191 +1

стрелкаФантастика 4500 +4

стрелкаФемдом 2330 +3

стрелкаФетиш 4170 +1

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3938 +2

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2813 +3

стрелкаЭротическая сказка 3053 +5

стрелкаЮмористические 1875 +4

Руасси

Автор: mamuka40

Дата: 9 апреля 2024

Подчинение, Ваши рассказы

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

 Руасси

1

С той поры прошло больше четверти века, но я до сих пор хорошо помню своё скучное и беспросветное существование в Подмосковье. Бывшие сограждане так и говорят о себе: не «я наслаждаюсь жизнью в Солнечногорске», а «я работаю в компании „Рога и копыта“». Мои «Рога и копыта» торговали итальянской сантехникой, и в двадцать четыре года я руководила там отделом закупок: три стола, два компьютера, факс, который жевал бумагу, и шестидневка, которую вслух никто шестидневкой не называл.

Ко мне всё время клеились какие-то недоумки и моральные уроды — в электричке, на корпоративах, в очереди в налоговую. Сложности прибавляла моя склонность к Теме. Достойного верха я долго не могла найти: одни путали власть с хамством, другие перед каждым шлепком спрашивали разрешения.

Единственной отдушиной в круговерти накладных и рекламаций были редкие выезды на тематические вечеринки. На одной из них, в подвале у Китай-города, где пахло стеарином и сырой штукатуркой, я встретила Вадима. Он был значительно старше меня — ему исполнился сорок один год, — спортивный, с волевым подбородком. Порол он грамотно, по всем правилам, как сдают нормативы. Не хватало одного: ему было всё равно, кого именно он порет.

Вообще-то у нас всё было хорошо, но время от времени возникали трения. Он, например, не понимал, почему после хорошей порки мне хочется обсудить квартальный отчёт, а я не понимала, почему его это обижает. И тогда, чтобы решить все проблемы между нами, Вадим предложил съездить за его счёт на месяц в школу нижних — в Руасси-ан-Франс, под Парижем. Я к тому времени три года не была в отпуске и сочла эту идею небезынтересной.

Прямо из аэропорта Шарль-де-Голль мы поехали в Руасси; дорога заняла минут пять. Таксист, пожилой алжирец с чётками на зеркале, слушал радио, где без передышки спорили о футболе. На первом светофоре Вадим, не поворачивая головы, сказал:

— Сними трусики. Отдай мне.

Юбка была узкая, пришлось привстать. В зеркале я встретила глаза таксиста — карие, совершенно спокойные. Он посмотрел на меня, как смотрят на светофор, и вернулся к дороге. Кожаное сиденье было холодным и липло к ягодицам; между ног тянуло сквозняком из приоткрытого окна, и я с досадой отметила, что там уже влажно. Вадим сложил трусики вчетверо и убрал во внутренний карман пиджака, к нашим паспортам. Это был последний раз в жизни, когда я носила эту деталь туалета.

Над такси, совсем низко, прошёл самолёт с выпущенными шасси, и стёкла отозвались мелкой дрожью.

Про моё пребывание в Руасси можно написать целый роман. Я напишу только то, что не отмылось, а пока скажу, что это был самый интересный месяц моей жизни. Возможно, не самый приятный, но точно самый насыщенный. Почти всё время в школе отдавалось пыткам-наслаждениям, а немногое оставшееся — просто пыткам и чистому наслаждению. В сумме выходило сто процентов, включая сон, еду и даже туалет.

Дом стоял в старой части деревни, за каменной стеной в два человеческих роста. Калитку открыл человек в сером, взял мою сумку и не сказал ни слова. Гравий во дворе выдавал каждый шаг. В вестибюле было холодно, как в церкви, пахло мастикой для паркета, а из глубины дома тянуло кофе.

Мадам вышла к нам сама. Ей было за шестьдесят; седые волосы она стягивала в узел так туго, что брови сидели чуть выше, чем задумала природа. Ногти она стригла коротко, колец не носила. Потом я узнала, что двадцать лет она проработала пластическим хирургом, и многое встало на свои места.

Говорили по-английски. Вадим расписался в толстой книге, похожей на амбарную. Мадам взяла с фарфорового блюдца на консоли монету и положила ему на ладонь.

— Один франк, — сказала она. — Таков обычай дома.

Вадим подбросил монету, поймал и сунул в тот же карман, где лежали мои трусики. Потом поцеловал меня в висок и ушёл. Сквозь дверь я слышала, как разворачивается такси, пока его не заглушил самолёт.

Мадам протянула мне папку.

— Договор. По-русски. Читай, не торопись.

Переводило его какое-то парижское бюро, и переводило, судя по всему, со словарём. «Ученица добровольно передаёт себя в распоряжение Дома сроком на тридцать дней». «Члены Дома и его гости вправе пользоваться ученицей по своему усмотрению в пределах, указанных в приложении к договору». «В течение срока ученица не употребляет слово „нет“». И пункт девятый: «Ученица имеет право прекратить своё пребывание в любой момент путём произнесения своего имени. В этом случае Дом незамедлительно возвращает ученице одежду и документы и обеспечивает её транспортом до аэропорта».

«Путём произнесения». Я прочла всё, включая приложение и пункт о форс-мажоре: в «Рогах и копытах» меня дважды спасал форс-мажор, и с тех пор я читала его первым. Приложение оказалось длиннее, чем я боялась, и ровно таким, на какое я втайне надеялась.

Я подписала. Ручка была с золотым пером и оставляла толстый, жирный след.

— С этой минуты у тебя нет имени, — сказала Мадам. — Оно остаётся у тебя для одного-единственного случая. Скажешь его вслух — и всё кончится. Без вопросов и без обид. Каждую весну и каждую осень его кто-нибудь говорит.

Она вложила мой паспорт и обратный билет в конверт, надписала его и при мне заперла в сейф за картиной. На картине была охота: собаки, рог, перепуганный олень. Ключ от сейфа Мадам опустила в карман кардигана.

— Раздевайся.

Пол был каменный. Я раздевалась, как в поликлинике на медосмотре, складывая каждую вещь, и долго не могла справиться с крючком лифчика: пальцы замёрзли ещё в такси. Человек в сером стоял у двери и смотрел без всякого интереса. Если бы он пялился, было бы легче.

Вещи ушли в холщовый мешок. Мадам привязала к горловине бирку и написала на ней латиницей, печатными буквами: SVETLANA. Своё имя я увидела в следующий раз через тридцать дней.

Потом она меня осмотрела. Мужчины так не смотрят: она прощупала лимфоузлы под челюстью, оттянула нижнее веко, велела открыть рот и заглянула туда с фонариком, нажала пальцем на голень и проследила, как уходит белое пятно. Хирург, видимо, и на пенсии хочет знать, с чем имеет дело.

Ошейник был стальной, тонкий, на шарнире, с маленьким кольцом спереди. Мадам защёлкнула его ключиком размером с ноготь. Сталь была ледяная, долго не согревалась и отзывалась на каждый глоток. На левую щиколотку Мадам застегнула кожаный ремешок с латунным колокольчиком — такие у нас на дачах вешали козам.

— Это чтобы мы всегда тебя слышали, — сказала она. — Пока не научишься ходить так, чтобы не слышали.

Она отступила на шаг и оглядела меня целиком, от ошейника до колокольчика.

— Ты — Двенадцатая.

Я шагнула, и колокольчик звякнул на весь вестибюль. Человек в сером улыбнулся — впервые за вечер. Над домом заходил на посадку самолёт, и, пока он не прошёл, никто больше ничего не сказал.

2

Спальня у меня была узкая и белая, с железной кроватью и окном на поле за стеной. За полем начинались огни аэропорта. Тонкая блестящая цепь тянулась от спинки кровати к правой щиколотке; левую занимал колокольчик. До окна цепь не доставала, до двери тоже — ровно столько, чтобы лечь и сесть.

Я рассчитывала, что меня будут пороть. Меня уложили спать.

Спать не получалось. Самолёты садились каждые полторы-две минуты, и я их считала — сначала нарочно, потом уже не могла перестать. Между тридцатым и сороковым я подумала, что в понедельник в Химки придёт фура из Болоньи и разгружать её будет Зуев, который путает артикулы смесителей. Между сороковым и пятидесятым — что Вадим сейчас, наверное, ужинает в Париже. После шестидесятого я перестала думать про Вадима и стала слушать цепь. Она звякала, стоило повернуться, и к утру я научилась поворачиваться так, чтобы она молчала. Этому меня никто не учил.

Первый тяжёлый самолёт прошёл в пять сорок: стекло загудело, и с подоконника что-то упало. Через десять минут вошла горничная в сером, отстегнула цепь и знаком велела идти за ней.

Мыли меня в бывшей прачечной, в кафельной комнате со стоком посреди пола. Две женщины в серых фартуках, губки, кувшины с горячей водой. Ни к чему прикоснуться самой мне не дали. Когда я потянулась за губкой, одна из женщин отвела мою руку и сказала: «Non». Им говорить «нет» разрешалось. Мыло не пахло ничем — здесь, видимо, считали, что запахи в доме должны быть только наши. Мне подняли руку и вымыли подмышку, потом ступни, по очереди, между пальцами, потом — без всякой паузы, так же деловито — между ног: наружные губы, внутренние, клитор, вход во влагалище — туда, куда я не пускала даже гинеколога без предварительной записи. Я смотрела на решётку стока и считала в ней дырочки. Их было сорок девять, семь на семь. Я сбилась дважды.

Туалет был без двери. Проём выходил в коридор, а в коридоре стоял мой наставник.

Найджелу было за пятьдесят. Седой ёжик, лицо, обветренное раз и навсегда, и руки с мозолями в непривычных местах — на ребре ладони, на сгибах пальцев. Двадцать лет он прослужил в британском флоте и вязал узлы не глядя, как другие расписываются. Пальцы у него пахли дёгтем: он мылся дегтярным мылом, английским, в бумажной обёртке. Про себя я звала его мастером — как в ПТУ, где у каждой группы свой мастер. Вслух полагалось «Господин».

— Можно мне в туалет, Господин?

По-английски это звучало длиннее и унизительнее. Он посмотрел на часы.

— Позже.

Позже наступило через двадцать минут. Всё это время я стояла в коридоре, переминаясь так, чтобы не звенел колокольчик, и думала, что «позже» — самое длинное слово в английском языке. Потом он кивнул. Отворачиваться он не стал. Смотрел он, впрочем, на часы, и это было хуже, чем если бы смотрел на меня.

Завтракали в трапезной. Наставники сидели за длинным столом, а ученицы стояли на коленях на плоских подушках, каждая у стула своего наставника, и ели с рук. Хлеб, масло, абрикосовый джем, дольки яблока, кофе из чашки, которую держали у твоих губ, пока ты пьёшь. Брать еду полагалось губами, не задевая пальцев зубами. Я задела. Найджел молча вернул хлеб на тарелку и взял следующий кусок, только когда я перестала тянуться за первым. Джем на его пальцах пах дёгтем. С тех пор я не могу есть абрикосовый джем — и не могу его не покупать.

Потом начался колокольчик.

Галерея на втором этаже тянулась через весь дом — метров тридцать паркета, отзывавшегося на каждый шаг, и окна по одной стороне. Задача была простая: дойти из конца в конец так, чтобы колокольчик молчал. Найджел садился в кресло у окна, доставал из нагрудного кармана чёрную записную книжку и короткий плотницкий карандаш, который точил перочинным ножом. Каждый звонок он отмечал палочкой — так у нас на складе отмечали брак.

Колокольчик звенел, когда нога приходила на пол пяткой, когда я ускорялась, когда замедлялась, когда думала про колокольчик. К обеду я научилась ставить ступню целиком, как на тонкий лёд, и вести бедро раньше колена.

В полдень Найджел вывел меня в сад. Моросило. Газон был стрижен коротко и весь стоял в воде. Над стеной один за другим шли на посадку самолёты, и с каждым на секунду темнело.

— Ложись, — сказал он.

— Нет.

По-английски «no» выскочило само, коротко, как отдёргивают руку от горячего. Найджел посмотрел на меня без всякого выражения. С его брови сорвалась капля.

— Здесь этого слова нет. Можно сказать: «Да, Господин. Позже».

— Да, Господин. Позже.

Он кивнул и пошёл к дому. Я стояла на краю газона и ждала продолжения — что он вернётся, повторит, достанет книжку. Он не вернулся. Дверь на террасу закрылась. Я была свободна идти в дом, мне было холодно, и я пошла.

Через час, после обеда, я вышла в сад одна и легла на газон.

Мне никто не велел. Трава под лопатками была холодная, мокрая насквозь, вода сразу затекла в волосы. Лежать оказалось неудобно и глупо. Я лежала. Самолёты проходили надо мной так низко, что было видно, как вздрагивают у них закрылки, и с каждым по траве пробегала тень. Морось садилась на ресницы. Я не моргала, пока очередное брюхо не уходило за стену: это было единственное правило, которое я придумала себе сама.

Потом мне сказали, что из окна библиотеки газон виден целиком. Найджел в тот день из библиотеки не выходил. Он ни разу об этом не заговорил.

К вечеру в его книжке стояло семнадцать палочек.

— Семнадцать, — сказал он и закрыл книжку. — Рассчитаемся в четверг.

Был понедельник.

3

Во вторник вечером горничная отвела меня на самый верх, под крышу.

Комната была маленькая, с круглым окном, и в окне лежал аэропорт: огни полосы уходили к горизонту двумя пунктирами, и по ним, мигая, опускались самолёты. Пахло старыми книгами и валерьянкой. На столе стоял белый эмалированный таз — такой же, как у нас в Солнечногорске под раковиной, только без сколов.

Человек в кресле поднялся мне навстречу. Ему было лет семьдесят пять: худой, сутулый, в вязаной кофте с кожаными заплатами на локтях.

— Добрый вечер, — сказал он по-русски. — Садитесь, прошу вас. Вам, должно быть, зябко.

Русской речи я не слышала два дня, и от неё защипало в носу.

Говорил он так, как у нас не говорят лет восемьдесят: «прошу вас», «извольте», «покойной ночи». Он родился в Париже в двадцать четвёртом году, в семье, которая всё ещё сидела на чемоданах, и русский выучил на улице Дарю, у церковных старух и эмигрантских профессоров. Звали его Глеб Андреевич. Ученицы звали его доктором.

Он снял со спинки кресла пуховый платок и укрыл мне плечи.

— Оренбургский, — сказал он. — Мамин. Держу для русских пациенток: им здесь холоднее всех.

За два дня это была первая вещь на мне, кроме ошейника и колокольчика. Платок пах лавандой из бельевого шкафа и кололся. Я завернулась в него до подбородка.

— Здесь, — сказал Глеб Андреевич, — вы можете говорить «нет». Это единственная комната в доме, где можно. И зову я вас здесь по имени, Светлана. Тут не сцена. Тут ничего не кончается.

— А если я скажу «нет» гипнозу?

— Тогда будем пить чай. У меня есть сушки с улицы Дарю.

Я спросила то, о чём думала с самой Москвы: может ли он заставить меня хотеть того, чего я не хочу. Он не обиделся.

— Давайте проверим. Я попробую отнять у вас имя. Если выйдет, — он развёл руками, — уезжайте завтра же: значит, я опасен.

Он налил в таз тёплой воды из кувшина и велел опустить в неё руки. Вода была чуть теплее кожи. Потом он стал считать от десяти вниз, медленно, и я не сразу догадалась, что считает он не секунды, а самолёт. На «десяти» над полем возник гул. На «пяти» задрожало окно. На «одном» самолёт прошёл прямо над крышей, и в самую середину рёва Глеб Андреевич сказал:

— Ваше имя уходит в воду. Его больше нет.

Дальше я помню воду. Она остывала, и я знала, что она остывает. Знала, что за окном садятся самолёты, и не считала их. Голос шёл рядом, ровный, неторопливый, о чём-то, что я тут же забывала, как забывают дорогу, по которой везли спящую. Потом он сосчитал вверх, от одного до трёх, и я открыла глаза.

— Как вас зовут?

— Светлана.

Я ответила раньше, чем подумала. Он кивнул, очень довольный.

— Вот видите. Этого я не умею. И никто в этом доме не умеет. Внушить можно только то, на что человек согласен. Остальное он слышит — и отказывается, так тихо, что сам своего отказа не замечает.

Потом он спросил, что я хочу отмыть.

Я сказала «ничего» и сама себе не поверила. Тогда я начала рассказывать: про электричку в шесть сорок, про Зуева с артикулами, про то, как в двадцать два года решила, что жизнь — это когда вовремя заполняешь графы. Про маму, которая каждого моего кавалера провожала одной фразой: «Кому ты нужна, такая умная».

— Чей это голос? — спросил он, когда я замолчала.

— Мамин.

— Вы уверены?

Я прислушалась. Фраза звучала во мне, как звучала все эти годы, — голос был мамин, а интонация моя. Я говорила её себе сама, каждое утро, у зеркала в ванной, пока красила ресницы.

— Положите её в воду, — сказал он. — Не маму. Фразу.

Я положила. Не знаю, как это объяснить: я представила, что фраза лежит на дне таза, белая на белом, и вода её размачивает, как размачивает бумагу. Глеб Андреевич посидел молча, потом поднял таз и вылил его в раковину в углу. Сток заурчал и сглотнул — точь-в-точь как у нас в ванной в Солнечногорске, — и стало тихо.

Днём мне показывали, чего я хочу. По вечерам он помогал этого не испугаться.

Вниз я спускалась по узкой скрипучей лестнице, потом галереей, потом коридором до своей спальни. Колокольчик молчал всю дорогу. Я не старалась.

4

В четверг рассчитывались.

Каретный сарай во дворе давно переделали в зал: высокие окна под самым потолком, пол из толстых досок, выскобленных добела, в углу — козлы. Самые обыкновенные козлы, на каких у нас на дачах пилили дрова, только пониже и обтянутые кожей. Пахло старым деревом, кожей и — еле слышно — конюшней, которой здесь не было лет семьдесят. На стене, на крюках, висело всё остальное: ремни, плети и связка тростей разной толщины, похожая на пучок сухого камыша.

Должниц набралось пятеро. Мы стояли на коленях вдоль стены и ждали очереди, и ждать оказалось хуже, чем я думала. Колени на досках затекли через десять минут, а очередь двигалась медленно: каждой давали прийти в себя, прежде чем звали следующую.

Первой пошла Ханна — немка из Гамбурга, зубной врач, веснушчатая, с толстой рыжей косой, которую ей разрешили оставить. Мы с ней до этого не сказали друг другу ни слова: разговаривать ученицам не полагалось. Перед каждым ударом она что-то говорила по-немецки, коротко, и я не сразу сообразила, что она ругается — по-домашнему, без злобы, как ругаются, уронив ложку. После девятого ругаться перестала. Я смотрела на её ступни: пальцы на них поджимались и разжимались, и это было страшнее звука.

Потом пошла итальянка, Кьяра. Она не ругалась и не считала — она пела. Тихо, сквозь зубы, одну и ту же строчку, и на каждом ударе строчка обрывалась на полуслове, а потом начиналась сначала. Её наставник ей не мешал.

Пока Кьяра пела, у меня замёрзли руки. В сарае было тепло, а руки замёрзли, и ступни тоже, и во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Я подумала, что могу прямо сейчас встать и сказать своё имя и никто меня не остановит. От этой мысли стало легче — ровно до тех пор, пока Найджел не посмотрел в мою сторону.

Потом я.

Найджел велел лечь на козлы и взяться за ножки. Кожа была холодная и пахла чужим потом — Ханниным, Кьяриным. Он положил ладонь мне между лопаток, тяжёлую и сухую, и держал, пока я не перестала дрожать. На это ушло время.

— Дыши, — сказал он. — Вдох — до удара. Выдох — на удар. Голос — вниз, в живот. Считай вслух. По-английски.

— Сколько, Господин?

— Семнадцать для новичка многовато. Двенадцать. Остальное прощаю.

Двенадцать для Двенадцатой. Симметрию я оценила потом, дня через два.

Трость он взял не сразу. Сначала была ладонь — широкая, жёсткая, — и первые шлепки оказались даже приятными, просто горячими. Он грел меня долго, не считая, ровно, пока кожа не загорелась целиком и не стала самой громкой моей частью. Я успела подумать, что всё это не так уж страшно, и устыдилась, что подумала. Потом ладонь ушла. Было слышно, как он снимает с крюка трость — сухой стук камыша о камыш — и пробует её в воздухе.

Трость свистнула. Первым я услышала собственный голос — какой-то куриный, недоумённый звук, — и только потом, когда уже решила, что обошлось, кожу перечеркнуло жаром от края до края.

— Уан, — сказала я. Считала я с тем выговором, который нам ставили на вечерних курсах при Доме культуры: уан, ту, сри.

Второй удар лёг ниже. Про дыхание я забыла и вспомнила о нём на третьем, когда воздуха не осталось совсем. На четвёртом выдох вышел сам, в такт, и боль не ударила, а вошла и улеглась внутри. На пятом стало ясно, что я могу. На шестом — что не могу. Между шестым и седьмым была пауза, длиннее прежних, и в эту паузу я успела вспомнить таблицу артикулов, мамин голос по телефону и почему-то кефир, оставшийся в холодильнике в Солнечногорске: теперь он, конечно, испортится. На седьмом я сказала «севен» и тут же, сквозь собственный выдох, ещё раз: «севен».

Найджел подождал.

— Восемь, — сказал он за меня и ударил.

Слов дальше я не помню — только счёт и доски под козлами. В одной был тёмный сучок с кольцами, и я смотрела в его середину на каждом выдохе. После десятого боль перестала быть событием и стала погодой, в которой я жила, и в этой погоде было тепло. Звуки ушли куда-то за стену — самолёты, Кьярино пение, скрип досок, — и остались только его голос, когда он что-то говорил, и мой, когда я считала. На двенадцатом я сказала «твелв» спокойно и удивилась своему голосу.

Это дыхание я потом благословляла не раз. Через четырнадцать лет оно вытащило меня из родов, из которых я выйти не должна была.

Найджел поднял меня с козел за плечи, одним движением, и поставил на ноги. Ноги стояли — к моему удивлению, сами. Он намазал полосы чем-то холодным, с аптечным запахом — арникой, сказал он, — и его ладонь, проходя по коже, на секунду задержалась ниже, чем требовала арника.

Между ног было мокро. Я знала это и до его ладони, и всё время, пока лежала на козлах: влага шла сама, без спроса, по внутренней стороне бедра, и я зажимала её, как зажимают кашель на концерте, и надеялась, что он не узнает. Он узнал. Двумя пальцами, как проверяют, дошёл ли пирог, он провёл по губам и вошёл на сустав — ровно настолько, чтобы убедиться, — и вынул. Ничего не сказал, вытер пальцы о полотенце и достал книжку. Что он туда записал, я не видела. Весь вечер я гадала и придумала вариантов пять, один стыднее другого.

Потом я пошла к стене, на своё место, и колокольчик звенел на каждом шагу. В книжку эти звонки не попали. В тот день мне их простили.

5

Чулан был на первом этаже, за кухней: узкая комната без окна, со стеллажами до потолка. На стеллажах в два ряда лежали яблоки — поздние, жёлтые, каждое отдельно, не касаясь соседних. Пахло ими так густо, что сладость оседала на языке. С потолочной балки свисало железное кольцо.

На седьмой день Найджел привёл меня туда после ужина. Верёвка у него была своя — льняная, светлая, мягкая от долгой службы, — и вязал он, как, наверное, вязал на палубе: быстро, не глядя, пальцы всё делали сами. Он обмотал мне запястья, проверил, не туго ли, — палец прошёл под верёвку, — подтянул руки к кольцу над головой и закрепил узлом, которого я так и не разглядела. Сначала пришлось встать на носки, потом он отпустил на ладонь, и я встала на всю ступню. Потом завязал мне глаза шёлковым шарфом.

— Час, — сказал он.

Дверь закрылась. Ключ не повернулся — или повернулся так тихо, что я не услышала.

Первые минут двадцать было даже хорошо. Самолёты садились, и я считала их вместо минут: два самолёта — три минуты. Плечи затекали постепенно, и следить за этим было интересно: пальцы немели по одному, начиная с мизинца. Я перебирала в памяти полки и пыталась по запаху угадать, какие яблоки лежат ближе. За стеной, на кухне, гремели кастрюлями и смеялись по-французски, и мне было уютно — так уютно бывает в поезде на верхней полке, когда внизу едят и разговаривают, а тебя не трогают.

Потом кухня затихла. Потом кончились самолёты.

Позже мне объяснили, что ветер переменился и их развернули на другую полосу, по ту сторону аэропорта. А тогда стало тихо — так тихо, что было слышно, как под тяжестью яблока скрипнула в стеллаже доска. В этой тишине со мной случилось то, чему я до сих пор не знаю объяснения.

Сначала замёрзли руки — не снаружи, изнутри. Потом зачесалась переносица под шарфом, почесать её было нечем, и ничего важнее на свете не осталось. Я тёрлась лицом о плечо, шарф съезжал, но не до конца. Потом стало нечем дышать. Воздуха в чулане было сколько угодно, я это знала, а вдохнуть не получалось: вдох застревал на середине и возвращался обратно. Я попробовала дыхание с козел — вдох до, выдох на, — но ударов не было, и дышать оказалось не на что. Шарф намок. Я стала считать что попало — яблоки, доски, удары сердца — и всё время сбивалась на «семь». Колени тряслись так, что колокольчик зазвонил сам, мелко и без перерыва, и этот звон был хуже тишины.

Я подумала, что меня забыли. Что Найджел ушёл ужинать, что ушли все, что дом пустой и я в нём одна, привязанная к кольцу среди яблок, и так будет до утра. Я знала, что это неправда. Знание не помогало.

— Светлана, — сказала я.

Это вышло хрипло, негромко, по-русски — посреди английского дома, в шёлковый шарф. Дверь открылась сразу. Не через минуту — сразу. За ней всё это время сидели.

Найджел сидел на табуретке вплотную к двери; потом на табуретке осталась книжка в мягкой обложке, заложенная спичкой. Он развязал узел одним рывком — узел, оказывается, для того и был устроен, — подхватил меня, когда отказали колени, и опустил на пол. Снял шарф. Свет из кухни резанул по глазам. Он набросил на меня свою куртку, пахнущую дёгтем и дождём, сел рядом на пол, спиной к стеллажу, и молчал, пока меня трясло. Потом дал воды из кружки. Я пила и стучала зубами о край.

— Хочешь уехать? — спросил он. Голос был тот же, что на козлах, — ровный. Ни упрёка, ни жалости.

Игра кончилась, когда я назвала себя, — значит, сейчас было можно. И я сказала:

— Нет.

Это было моё первое «нет» в Руасси. Им я отказалась уезжать.

Мадам пришла через полчаса, присела на корточки — в её возрасте и в узкой юбке — и посмотрела мне в зрачки, как тогда, при осмотре. Сказала Найджелу что-то по-французски, и меня отвели спать. На ночь меня не приковали. Цепь лежала на одеяле, свёрнутая, и я спала, положив на неё руку.

Ханна уехала на девятый день, утром.

Я видела это из окна галереи, где отрабатывала колокольчик. Она вышла из дома в джинсах и короткой куртке, с той же сумкой, с которой приехала, и рыжая коса лежала поверх куртки. Человек в сером нёс за ней чемодан. У калитки она обернулась, помахала кому-то в доме — не нам, кухне — и села в такси. Никто её не держал, и никто за ней не бежал. Над стеной прошёл самолёт, и такси уехало под ним, как под мостом.

Я стояла у окна, пока Найджел не кашлянул. Колокольчик звякнул, когда я обернулась. Найджел поставил палочку.

Весь день я завидовала Ханне — её джинсам, косе, такси — и весь день знала, что не поменялась бы с ней. Эти два знания лежали во мне рядом и друг другу не мешали.

Вечером я попросилась обратно в чулан.

Просить в Руасси тоже нужно было уметь. Я встала на колени у кресла Найджела в библиотеке, дождалась, пока он опустит книгу, и сказала:

— Господин, можно мне в чулан?

Он смотрел на меня долго. Потом поднялся и пошёл на кухню, и я пошла за ним.

То же кольцо, тот же шарф, тот же узел. Те же яблоки — одно, правда, кто-то за эти два дня съел, и пустое место на полке пахло сильнее остальных. Найджел сказал «час» и вышел. Я слышала, как скрипнула за дверью табуретка.

Самолёты садились по-старому, через нашу крышу. Я считала их до сорока, а потом бросила: было незачем. Немели плечи, немели пальцы, чесался нос. Я стояла и слушала, как Найджел за дверью переворачивает страницы, — раз в полторы минуты, примерно между двумя самолётами. Читал он медленно. Один раз он кашлянул, тем же кашлем, что в галерее, когда я засматривалась в окно, и я чуть не засмеялась. Потом самолёты кончились снова — ветер, видно, опять переменился, — и стало тихо, и я ждала, что вернётся вчерашнее. Оно постояло где-то рядом, у самой двери, и не вошло. За дверью перевернулась страница.

Когда он меня развязал, руки упали как чужие, и он долго растирал мне запястья большими пальцами, по кругу, пока в них не вернулась кровь и не стало больно. Я не плакала. Внутри у меня было тихо и просторно, как в квартире, из которой вынесли старую мебель.

6

Найджел читал «Таймс». Газету привозили утром из аэропорта, и к обеду он прочитывал её от первой полосы до последней, включая некрологи.

На четырнадцатый день он читал её в библиотеке, в кожаном кресле у камина, а я стояла перед ним на коленях со связанными за спиной руками. Верёвка на этот раз была другая — пеньковая, жёсткая, пахнущая смолой, — и узел другой: тугой, без всякого рывка. Задание уместилось в одну фразу, и вопросов к нему не полагалось: доставить ему удовольствие ртом. Без рук. Не останавливаясь, пока он не кончит. Брюки он расстегнул сам, не опуская газеты.

Опускать её он не собирался.

Я видела только газету — развёрнутый лист на уровне глаз — и серую фланель его брюк. Газета пахла типографской краской, фланель — дёгтем и камином. На задней полосе была спортивная хроника: в Уэльсе шёл чемпионат мира по регби, и огромный заголовок кричал что-то про «Уоллабис». Кто такие уоллабис, я не знала и первые минуты думала о них больше, чем следовало. Решила, что это какая-то команда. Потом — что это, наверное, кенгуру. Потом стало не до них.

Он был ещё не твёрдым. Член лёг мне на язык тёплой тяжестью, пахнущей мылом и немного им самим, и твердел медленно, толчками, которые я чувствовала языком один за другим. Когда он стал твёрдым совсем, головка упёрлась мне в нёбо, и пришлось дышать носом, коротко, через раз, и думать про уоллабис.

Без рук всё оказалось другим. Нельзя поправить, придержать, помочь себе — только шеей, губами, языком и терпением. Слюна текла по подбородку, на верёвку, на колени, и вытереть её было нечем; на второй минуте я перестала стыдиться — стыд требует свободных рук. Равновесие тоже приходилось держать шеей: стоило податься вперёд сильнее, чем надо, и меня вело, а связанные руки ничем не могли помочь. Колени на ковре скоро заныли: ковёр был персидский и колючий. Через несколько минут заныла челюсть, потом шея, потом спина между лопатками, там, где тянула верёвка. Он не помогал ни движением, ни звуком. Он переворачивал страницы — сухой шелест над моей головой раз в две-три минуты, — и ничего унизительнее этого шелеста я не слышала. Я делала всё, чему меня учили и чему не учил никто, а он читал про регби.

Я разозлилась. Злость оказалась полезной: на ней держалась шея. Где-то на середине выяснилось, что угодить ему я больше не стараюсь. Я хотела, чтобы он опустил газету. Чтобы она упала. Это стало моей целью, моей собственной, и я её не прятала. Я вспомнила, как в первое утро он держал чашку у моих губ и ждал, пока я допью, ни разу не поторопив, — и стала медленной. Шее это было хуже. Ему, судя по всему, тоже.

Газета дрогнула. Шелест прекратился: он перестал переворачивать страницы, хотя глаза, наверное, ещё бежали по строчкам. Колено у моего плеча напряглось, и член дёрнулся у меня на языке — раз, другой. Потом его ладонь — впервые за всё время — легла мне на затылок, тяжёлая, и я решила, что сейчас он меня остановит, и не остановилась.

Он кончил мне в рот — глухо, без единого слова, двумя короткими толчками в горло, — и газета упала на ковёр разворотом вниз. Уоллабис легли лицом в персидский узор. Я проглотила, потому что никто не сказал, что нельзя.

Он посидел, переводя дыхание. Потом развязал мне руки, поднял газету, сложил её как следует, по сгибам, и сказал:

— Сносно.

По-английски было «adequate», и я до сих пор не знаю слова, которое задело бы меня сильнее. Я стояла на коленях с солёным вкусом во рту, с затёкшими плечами, с красными следами пеньки на запястьях, и меня трясло от обиды. Газета лежала у него на коленях, сложенная, аккуратная. Но падала-то она, и видели это мы оба.

Разрядка в Руасси без разрешения не полагалась, а разрешения мне за две недели не дал никто. Ночами я лежала на цепи и слушала самолёты, пока не начинало ломить поясницу, и засыпала только после пяти сорока.

7

На шестнадцатую ночь меня разбудили.

Горничная отстегнула цепь, не зажигая света, завязала мне глаза и повела. Я шла босиком по коридору, по галерее, по лестнице вниз и считала шаги, пока не сбилась на повороте. Колокольчик молчал — только раз звякнул на лестнице.

Комната, куда меня привели, была тёплая и пахла чужим: табаком, одеколоном с горечью апельсиновой корки и мебельным лаком. Горничная поставила меня посередине и ушла. Дверь закрылась.

Я стояла и ждала. В комнате кто-то был — у окна дышали, ровно и неторопливо, — и этот кто-то не двигался. Найджел пах дёгтем; этот — апельсином и табаком. Ученицам ночью говорить не полагалось, и спросить, кто здесь, я не могла.

Тогда я стала угадывать, как в чулане угадывала яблоки. Мужчина. Высокий: дыхание шло сверху. Курит. Француз, англичанин? Кто-то из наставников, которых я видела за завтраком, — лысый, с перстнем, или молодой, который вечно опаздывал и ел стоя? Гость? Я перебрала всех, кого видела за две недели, и ни на ком не остановилась.

Шаги подошли. Рука легла мне на шею сзади и повела — не грубо, но так, что не идти было нельзя, — три шага, и бёдрами я упёрлась в край стола. Ладонь между лопатками нажала, и я легла на стол грудью. Дерево было прохладное и гладкое, натёртое тем самым лаком. Руки мне вытянули вперёд и пристегнули к дальнему краю — кожаными манжетами, не верёвкой.

Значит, не Найджел, — подумала я и удивилась, что мне от этого стало и страшнее, и легче.

Он молчал. Он трогал меня — спину, поясницу, полосы от трости, уже пожелтевшие, — обстоятельно, без нежности и без грубости. Потом его ладонь прошла между ног, раздвинула меня, и два пальца вошли одним движением, не спрашивая, готова ли я. Я была готова. Я лежала на столе с вытянутыми руками, с горячей щекой на лаке, и мне было стыдно за то, как легко они вошли. Он вынул их и вытер о моё бедро — холодный росчерк по коже. Зашуршала одежда, потом фольга. Потом он взял меня — без предисловий, ровно, как заводят часы: член вошёл до конца, медленно, раздвигая то, что уже было раскрыто, и остановился, и я услышала собственный выдох, длинный, стыдный, почти благодарный. Он держал меня за бёдра, и ухватиться мне было не за что, кроме края стола.

Правило было то же: без разрешения нельзя. Я его помнила, тело помнило хуже. Он не торопился и не замедлялся. Входил на всю длину и выходил почти до конца, и каждый раз головка проходила по одному и тому же месту внутри, чуть выше и глубже, чем я знала за собой, и это место горело уже после второго десятка. Стол скрипел в такт, соски скользили по лаку, а от этой ровности было только труднее: к ровному не привыкнешь, когда оно не кончается. Я прокусила губу до соли, считала про себя, перебирала артикулы смесителей, умножала семь на всё подряд и на «семью восемь» всякий раз сбивалась. Имя было у меня во рту, вместе с солью. Я его не сказала. Край подошёл так близко, что я перестала понимать, держусь я ещё или уже нет.

Потом его руки на моих бёдрах сжались, он вошёл глубже, чем до этого, и замер, и я почувствовала, как он кончает, — глубокими толчками, от которых меня саму подбросило бы, будь мне разрешено. Дыхание у него над моей спиной сбилось — впервые за всё время. Он постоял так. Вышел из меня, отступил, застегнулся. Отстегнул манжеты, сначала левую, потом правую, и вышел, ничего не сказав. Через минуту вошла горничная.

Он закончил. Я — нет. До рассвета я лежала на цепи, горела вся, от затылка до пяток, и не трогала себя: это тоже было бы без разрешения. Между ног пульсировало в такт сердцу; бёдра сами сжимались и разжимались, и цепь отзывалась тонким звоном, пока я не научилась лежать так, чтобы она молчала. Клитор налился и ныл, и от малейшего касания простыни по телу шла дрожь, которой было всё равно, что я не прикасаюсь. Я зажала ладони под бёдрами, потом под спиной, потом вцепилась ими в железо кровати. Самолёты шли один за другим, и каждый я провожала, как провожают поезд, на который не успела.

Утром за завтраком я принюхивалась ко всем мужчинам за столом. Найджел заметил и сказал: «Ешь». Апельсином не пах никто.

Кто это был, я так и не узнала. Иногда я думаю, что это мог быть кто угодно. Иногда — что это был Найджел, сменивший мыло. Спрашивать в Руасси было не принято, а потом стало некого.

8

На третьей неделе я стала замечать за собой странное.

Я перестала слышать самолёты. Они садились, как прежде, через нашу крышу, каждые полторы минуты, а я их больше не слышала — так в Солнечногорске перестаёшь слышать электрички за окном. Это меня испугало. Я поискала в голове Зуева, фуру из Болоньи, квартальный отчёт — и нашла их не сразу, где-то на дальней полке, под пылью.

В душевой — горничные к тому времени разрешали мне самой держать губку — я застала себя за тем, что стою, сцепив руки за спиной, хотя никто не смотрит. Я их расцепила. Через минуту они сцепились снова.

За завтраком я брала хлеб у Найджела с пальцев, не задевая их ни зубами, ни губами, и однажды он сказал: «Хорошо». Одно слово, мимоходом, глядя в газету. Я носила его в себе до вечера, как носят в кармане найденную монету, и мне было стыдно, что я его ношу.

Когда мне становилось страшно — перед чуланом, перед четвергом, перед незнакомой рукой, — я говорила страху: «Позже». Страх слушался. Он отходил на шаг и ждал и чаще всего так и не возвращался.

У Глеба Андреевича я отмыла электричку в шесть сорок, запах «Рогов и копыт» — пыль, картон, растворимый кофе — и голос шефа, который говорил «Светлана, ну ты же умница» тем тоном, каким говорят «ну ты же понимаешь». Кое-что не отмывалось, и Глеб Андреевич не настаивал.

— Значит, это ваше, — говорил он. — Пусть лежит.

На двадцатый день Найджел открыл свою чёрную книжку, посмотрел на страницу, где три дня подряд не появилось ни одной палочки, и провёл черту под последней палочкой — так у нас в бухгалтерии подводили баланс.

— Ходить ты умеешь, — сказал он.

Мне хотелось, чтобы он сказал «хорошо», как тогда за завтраком. Он не сказал. Я пошла по галерее, колокольчик молчал, и я слушала, как он молчит.

9

По субботам в доме бывали гости. Первые две субботы я простояла на коленях у стены, лицом к залу, и меня никто не трогал. Новеньких, сказала Мадам, сначала показывают.

Двадцатый день пришёлся на субботу.

С утра нас мыли дольше обычного, мазали кремом, расчёсывали; горничные носили из кладовой высокие свечи. В шесть вечера мы встали на колени вдоль стены в большой гостиной — одиннадцать ошейников, одиннадцать колокольчиков, место Ханны пустовало, — и Мадам прошла вдоль ряда, поправляя кому волосы, кому плечи. Мне она завязала глаза.

— Будешь подавать вино, — сказала она. — Вслепую. Ходить ты уже умеешь.

Гостиную я видела раньше и знала, сколько в ней шагов: от буфета до камина — четырнадцать, от камина до рояля — девять, между креслами — по три. Мне дали поднос с бокалами и развернули лицом к залу. Поднос был тяжёлый, бокалы позвякивали друг о друга, и пришлось взять его так, чтобы они замолчали.

Гостей было человек десять. Я узнавала их по голосам и запахам: сигара, крахмальный воротничок, женские духи с горечью, французский, английский и ещё какой-то, гортанный. Голоса стихали, когда я подходила, и чья-то рука снимала с подноса бокал. Иногда та же рука задерживалась на мне — на груди, на бедре, на ошейнике, — коротко, по-хозяйски. У рояля кто-то спросил у Мадам по-французски, и в вопросе я разобрала одно слово: «русская». Меня обсуждали вместе с вином, которое я разносила. Я научилась не замирать ни от касаний, ни от слов: замрёшь — звякнет колокольчик. За весь вечер он не звякнул ни разу. Этим я гордилась больше, чем дипломом.

На третьем круге кто-то взял меня за запястье.

Ладонь была сухая и тёплая. Она не тянула — держала. Другая рука сняла поднос с моих пальцев; я услышала, как его поставили на дерево и бокалы, столкнувшись, затихли. Меня повели — не за руку, за кольцо ошейника, двумя пальцами — шага на четыре, к камину: оттуда шло тепло. Руки на плечах опустили меня на колени.

Потом его большой палец лёг мне на губы.

Он лёг поперёк, и на подушечке был шрам — тонкий поперечный рубец, твёрдый, как шов на перчатке. Палец провёл по нижней губе, по верхней, остановился в углу рта. Я не знала, что от меня нужно, и ничего не делала. Палец ушёл на скулу, на висок, под край повязки, на веко — ресницы цеплялись за него сквозь шёлк. Он трогал моё лицо, как в темноте ищут выключатель в знакомой комнате: не торопясь и точно зная, что он где-то здесь.

Я пыталась его угадать, как угадывала того, ночного. Пахло от него чем-то сухим и горьковатым, чего я не знала, и нагретой шерстью костюма. Дыхание было низкое и спокойное. Я решила, что он молод, худ и, наверное, играет на рояле: слишком внимательные были пальцы для человека, который просто трогает. Я ошиблась во всём, кроме пальцев.

Вокруг шёл вечер. Кто-то смеялся у рояля. В дальнем углу одна из наших коротко, сдавленно вскрикнула и засмеялась над собой. Звенели бокалы. Над домом садился самолёт.

Он поднял меня за локти и развернул спиной к себе. Ладонь легла мне на живот, ниже пупка, и осталась там — тяжёлая, неподвижная, — пока я не начала дышать в неё. Тогда вторая рука пошла вниз.

Он не торопился. За три недели меня трогали десятки рук, и все они чего-то хотели — проверить, взять, показать другим. Эта не хотела ничего, кроме того, что делала. Она шла вверх по внутренней стороне бёдер, раздвигала меня, находила скользкое — и узнавала, где я отзываюсь: два пальца вдоль губ, тёплый круг около клитора, который она обходила, не касаясь, и возвращалась туда; уходила, когда я начинала ждать, и возвращалась, когда я переставала. Я стояла у камина перед залом, которого не видела, и знала, что на меня смотрят: гостиная за спиной притихла — или так мне казалось. Стыд жёг сильнее камина. Я представляла себя их глазами — голую, слепую, с ошейником, с чужой рукой между ног, на виду у десятка людей в вечерних костюмах, — и от этой картинки становилось не легче, а горячее.

Разрядка без разрешения не полагалась. Три недели я училась её не допускать — на козлах, на коленях перед газетой, на столе с кожаными манжетами, ночами на цепи. Теперь всё это висело на одной нитке, и нитка была у него в пальцах. Он это знал. Он подводил меня к самому краю и останавливался, и ждал, пока я отступлю на шаг, и снова подводил. Два пальца вошли в меня на всю длину и остались, неподвижные, и я сжалась вокруг них сама, помимо воли, — раз, другой, — а большой палец лёг сверху, на клитор, лёгкий, как муха. Колени дрожали.

— May I… — начала я по-английски и не договорила.

Он подождал. Он ждал так долго, что я успела решить, что он не ответит. Потом сказал над самым ухом, негромко, по-французски, одно слово:

— Maintenant.

Он повёл большим пальцем один раз — вниз, и тут же вернул, — и воздух кончился у меня на середине вдоха и не возвращался; влагалище сжималось вокруг его пальцев волнами, долгими, стыдными, на весь зал, как мне казалось; а потом воздух вернулся весь сразу, рывком, и я повисла на руке, которая так и лежала у меня на животе.

Он подождал, пока я снова встану сама. Потом я услышала, как он берёт с подноса салфетку — шорох льна — и вытирает пальцы. Поднос снова оказался у меня в руках. Ладонь между лопатками развернула меня к залу и легонько толкнула.

Я пошла. Колени подгибались; хорошо ещё, что колокольчик висел на щиколотке, а не на колене. Он звенел на каждом шагу — громко, на всю гостиную, — и я ничего не могла с ним поделать. До буфета вышло девять шагов вместо четырнадцати: я сбилась. Кто-то у рояля засмеялся, по-доброму.

Он ничего не взял для себя. Я потом долго думала, что это было: брезгливость, пресыщенность, проверка.

В ту ночь я уснула раньше первого тяжёлого самолёта. Впервые.

10

На двадцать третий день Мадам позвала меня в кабинет и положила на стол фотографию.

Цветной снимок, десять на пятнадцать, чуть выцветший. Мужчина на веранде, в светлом костюме без галстука, застёгнутом под горло, — потом я узнала, что этот фасон называется «абакост», — сидит в плетёном кресле, положив обе руки на набалдашник трости. Седой, коротко стриженный, чёрный и старый. За ним тёмная вода и над водой полоса леса. Смотрел он не в объектив, а чуть выше, на того, кто снимал, — с видом человека, который ждёт, когда наконец закончат.

— Он из Конго, — сказала Мадам. — Ему шестьдесят четыре. У него есть жена и две женщины, которые живут в его доме. Он ищет ещё одну. Надолго, возможно, навсегда. Он тебя видел и хочет тебя.

— Видел — где?

Мадам не ответила.

— Школа ничего не решает, — сказала она. — Школа предлагает. Отказаться ты можешь сегодня, в последний день, через год. Подумай.

Я смотрела на фотографию и думала. Подумала я то, что двадцать лет слышала у нас на кухне, — папиным голосом и папиным словом. Тем самым, которым он называл студентов из общежития университета Лумумбы, когда рассказывал друзьям про срочную службу в Москве. Я подумала, что никогда в жизни не буду иметь дела с этим старым — и дальше то самое слово.

Подумала, не сказала. Первое, чему учат в Руасси, — забыть слово «нет».

— Да, мадам, — сказала я.

— Это не ответ, — сказала Мадам и убрала фотографию в конверт. — Это этикет. Ответ ты дашь в последний день, под своим именем.

Вечером я рассказала всё Глебу Андреевичу. Рассказывать было стыднее, чем лежать на козлах. Он слушал не перебивая и смотрел в окно, где садились самолёты.

— Чей это голос?

Я знала чей. Папа был слесарем шестого разряда, смеялся громче всех за столом и пах машинным маслом, которое не брало никакое мыло. И слово было его. Он произносил его весело, без злобы, так же весело, как всё остальное.

— Я не хочу его… — сказала я и не смогла договорить «разлюбить».

— Вам не нужно разлюбить отца, — сказал Глеб Андреевич. — Отдайте воде только слово.

Таз, тёплая вода, самолёт, сосчитанный от десяти до одного. Слово не уходило. Оно цеплялось за всё сразу — за кухню, за папины руки, за запах масла, за смех — и уйти могло только вместе со всем этим. Глеб Андреевич говорил медленно и терпеливо, много раз одно и то же: только слово, только слово. Сколько прошло самолётов, не знаю. Потом слово отстало — так отходит присохший бинт, если долго держать его в тёплой воде, — и легло на дно. Папа остался. Слова не было.

Сток в тот вечер урчал дольше обычного.

Ночью, на цепи, я достала фотографию из памяти — Мадам мне её не отдала, но я её запомнила — и посмотрела ещё раз. Старик в плетёном кресле. Седина, морщины у глаз, трость. Руки на набалдашнике: правая поверх левой, и большой палец правой спрятан под ладонь. Смотрел он на фотографа и ждал, когда тот закончит, и фотографу под этим взглядом, наверное, было неуютно.

Я долго не могла понять, что изменилось. Потом дошло: я его вижу. Раньше на этом месте было слово.

11

На двадцать девятый вечер горничная повела меня не в спальню, к цепи, а вниз, в библиотеку.

Найджел сидел в кожаном кресле у камина. «Таймс» лежала у него на коленях, раскрытая на некрологах; на столике рядом стояла тарелка с остатками ужина: хлеб, масло, абрикосовый джем. Пахло дёгтем. Я опустилась на колени на колючий персидский ковёр, на то место, куда меня ставили две недели назад, и стала ждать.

Ждать я теперь умела лучше всего остального. За окном садились самолёты, а я их не слышала; время шло по его страницам — сухой шелест над головой раз в две-три минуты. Когда-то я не слышала ничего унизительнее этого шелеста; теперь он просто отмерял время. Я насчитала семь.

Спрашивать в Руасси было не принято. Я дождалась, пока он дочитает колонку, и попросила разрешения:

— Господин, можно мне спросить?

Он опустил газету.

— Один вопрос.

Вопросов у меня было много. Кто он. Что будет, если я передумаю через год. Что делать, если я там не смогу. Я перебирала их, как ключи в сумке, и каждый откладывала: все они были одним вопросом — «стоит ли?», а Найджел на такие не отвечал. Он отвечал на те, что можно проверить.

— Что вы записали в книжку в четверг? После козел.

Он смотрел на меня долго, как тогда, когда я просилась в чулан. Потом достал из нагрудного кармана чёрную книжку, нашёл страницу и повернул её ко мне.

Столбики палочек, даты, цифры — мелким прямым почерком, карандашом. Мои семнадцать. Мои двенадцать. Под двенадцатью не было больше ничего. Я прочла дважды.

Тогда, в четверг, я придумала вариантов пять, один стыднее другого. Ни одного из них на странице не было.

— Вы же знали, — сказала я.

— Знал.

— И не записали.

— Это не мне считать.

В «Рогах и копытах» такие суммы проводили мимо кассы. Они всегда оказывались самыми интересными.

Утром я скажу Мадам «да», и этой библиотеки у меня больше не будет: ни ковра, ни шелеста, ни человека, который видит и не записывает.

Он закрыл книжку, убрал её в карман, взял с тарелки хлеб, намазал маслом и джемом и поднёс к моим губам.

— Ешь.

Я взяла хлеб с его пальцев, не задев их ни зубами, ни губами, и ела медленно. Джем был абрикосовый, пальцы пахли дёгтем.

— Хорошо, — сказал он.

Одно слово. Один раз он уже говорил мне его — мимоходом, глядя в газету, — и я до вечера носила его, как монету, и стыдилась. Сейчас он сказал его, глядя на меня. Я носила его до утра и не стыдилась.

Когда я поднималась с колен, колокольчик звякнул — один раз, на всю библиотеку. Найджел, не поднимая головы, достал карандаш и поставил в книжке палочку: одну, под чертой, которую провёл на двадцатый день.

На тридцатый день утром Мадам ждала меня в вестибюле. На консоли лежал холщовый мешок с биркой.

— Светлана, — сказала она, и школа кончилась.

Она отперла ошейник тем же ключиком размером с ноготь. Шее сразу стало холодно: там, где тридцать дней лежала сталь, кожа оказалась голой, как после стрижки. Колокольчик Мадам срезала ножницами вместе с ремешком. Нога стала лёгкой и глупой, и первые шаги я делала, поднимая её выше, чем нужно.

Одежда из мешка пахла моей квартирой: пылью, «Тайдом», соседскими сигаретами с лестничной клетки. Она была моя и сидела на мне как чужая: юбка тёрла, блузка давила под мышками. Трусиков в мешке не было — они остались у Вадима, вместе с франком. Покупать новые я не стала ни тогда, ни потом.

Мадам положила рядом с мешком знакомый конверт.

— Вы согласны? — спросила она.

По-английски этого не различишь, но я различила: она сказала мне «вы».

— Да, — сказала я. Без «мадам» и без «Господина». Просто «да», под своим именем.

Глеб Андреевич в то утро не спустился. Он оставил у Мадам записку — три слова, старой орфографией, с ятем: «Покойной ночи, Свѣтлана». Было десять утра.

То, что с нами делали в Руасси, Глеб Андреевич называл терапией. Мадам — воспитанием. Найджел никак не называл. Я назвала бы стиркой.

Из школы я вышла с промытыми мозгами. Хотя эта фраза звучит пошло. Скорее — с отмытыми. В электричке до Северного вокзала напротив меня висела реклама духов: женщина с мокрыми волосами смотрела на меня так, будто знала про меня всё. Месяц назад я бы ей поверила. Теперь я видела бумагу, клей и чьё-то желание мне что-то продать.

На перроне Северного вокзала я стояла, сцепив руки за спиной, и расцеплять их не стала. Этикет рабыни я выучила идеально, а заодно несколько приёмов — дышать, ходить, ждать, — которые потом не раз меня выручали. К Вадиму, продавшему меня в Руасси, я испытывала некоторую благодарность, смешанную с брезгливостью. Иногда я думаю, куда он дел тот франк.

12

В поезде до Брюсселя я трижды проверила, на месте ли желание, как проверяют паспорт. Оно было на месте. Чьё оно, я решила не выяснять.

Привычки из тела так быстро не выветриваются. Первое утро в Брюсселе, в комнате, которую для меня сняла Мадам, я проснулась в пять сорок — без самолёта и без цепи — и лежала, прислушиваясь, не звякнет ли что-нибудь. Не звякнуло. В кафе на углу я не села, пока официант не повторил приглашение дважды, а села на самый край стула, как в трапезной. Хлеб я брала с чужих пальцев — привычка, которую заметила только на второй день, когда потянулась губами к руке булочницы и остановилась в сантиметре, красная, как варёная свёкла. Разрешать и запрещать было некому, и весь день сидел на мне, как плохо пригнанная одежда.

Следующие два месяца я провела в Брюсселе, и дотрагивались до меня за это время только врачи и мастера игл.

Перед отъездом Мадам отдала мне конверт. Внутри был лист плотной бумаги, исписанный по-французски крупным наклонным почерком: что он любит. Большую грудь. Тонкую талию. Белую кожу, которую надо беречь от солнца. Узоры его рода на теле — фотографии прилагаются. Его язык. Внизу отдельной строкой стояло: «Ничего из этого не обязательно».

Я сделала всё, и сверх того.

Из Брюсселя я первым делом позвонила шефу и уволилась. Он помолчал и спросил, кто теперь будет принимать фуру из Болоньи.

Клиника была в Икселе, и заведовал ею бывший коллега Мадам — подозреваю, не бескорыстно. Мне поставили крупные грудные импланты, удалили нижние рёбра, сделали выше скулы и выпрямили слегка курносый нос. Про рёбра в списке не было ни слова. Тонкую талию я решила сделать по-настоящему тонкой. Хирург, седой фламандец, дважды переспросил, посмотрел на меня поверх очков — и сделал.

После рёбер нельзя было смеяться, кашлять и чихать. Я не смеялась, не кашляла и чихнула только однажды, на третий день, — и запомнила это лучше, чем козлы в каретном сарае.

На двенадцатый день с лица сняли повязки. Из зеркала на меня смотрела скуластая женщина с прямым носом, похожая на дальнюю родственницу, которой у меня никогда не было. Она была красивее меня. «Ты кто?» — спросила я вслух, по-русски, и медсестра обернулась.

Грудь я рассмотрела в тот же день, одна, в ванной, под жёлтой лампой: тугая, тяжёлая, чужая, с тонкими розовыми швами под каждой. Я взвесила их на ладонях, как на рынке взвешивают дыни, и мне стало смешно и жарко одновременно: они были сделаны для него. Я стояла голая перед зеркалом, и сосок под моим большим пальцем затвердел раньше, чем я успела подумать, чей он.

Вечером я дошла до телефонной будки на углу и позвонила маме по карточке. Сказала, что я в командировке, в Италии, на заводе смесителей, что задержусь. Мама спросила, ем ли я. Карточка кончилась на середине её фразы, и я долго стояла в будке с гудящей трубкой.

Утром я попросила медсестру перенести татуировку с пятницы на среду.

Татуировщица была фламандка с бритой головой. Она переводила узоры с фотографий — старых, чёрно-белых, с загнутыми углами: на них были женщины его рода, которым эти узоры когда-то вырезали на коже ножом и втирали в надрезы золу. Мне их набили иглой — по плечам, вдоль позвоночника и под грудью. Игла была не похожа на трость. Трость бьёт, и после удара есть пауза. Игла пауз не делала, она гудела часами, и дышать под ней приходилось иначе: ровно, как плывёшь.

Потом пришла очередь пирсинга: соски, пупок, язык и два колечка там, где их не увидит никто, кроме него, — в малых губах, по одному с каждой стороны.

Последнее делали на гинекологическом кресле, которое стояло в той комнате, видимо, для таких случаев. Татуировщица надела перчатки, протёрла меня спиртом — холод был такой, что я вздрогнула, — и велела смотреть в потолок. На потолке была трещина в форме реки Конго, как её рисуют в учебниках. Зажим сомкнулся на левой губе — холодный металл, давление, почти приятное, — потом короткий чистый укол, и вдруг стало жарко и очень ясно, где именно я нахожусь. Потом правая. Кольца вдели, шарики защёлкнули. «Не трогать три недели», — сказала она по-французски. Я кивнула. Трогать было некому.

Три недели они заживали, и о собственном теле я узнала больше, чем за двадцать четыре года. Кольца напоминали о себе при каждом шаге — тихое трение, как тайное письмо, которое перечитываешь на ходу; когда я садилась — давление; когда ложилась на бок — укол, после которого между ногами теплело. По ночам, в узкой кровати у окна, я просыпалась мокрая, с горящими сосками, в которых ныли кольца, и лежала, вцепившись обеими руками в железные прутья спинки. Правило из Руасси жило в теле лучше, чем в голове: без разрешения нельзя. Разрешать было некому. Один раз я открыла рот и спросила потолок по-английски: «Можно?» Потолок молчал, и я ответила за него сама, его голосом: «Позже». Спала я после этого лучше, чем ожидала, и хуже, чем хотела.

Конголезский язык значился в программе, но такого языка не оказалось. Оказался лингала. Учила меня мама Нсимба, у которой в Матонге, на Шоссе-де-Вавр, была лавка тканей. Объяснялись мы по-французски, которого я за эти недели нахваталась в клинике и на рынке. Над лавкой сушилось бельё, из парикмахерской по соседству пахло горячими щипцами, с улицы — жареными бананами. Мама Нсимба отмеряла ткань, торговалась по телефону и одновременно учила меня считать: моко, мибале, мисато. За неправильное ударение она стучала ножницами по прилавку. Занимались мы по три часа в день, и за месяц я выучила больше, чем за два года английского при Доме культуры. Заодно она учила меня обычаям: здороваться со старшими обеими руками, не садиться, пока не сел хозяин, не отказываться от еды.

— Ты едешь к вождю? — спросила она однажды, не поднимая головы от ножниц.

— Да.

Она хмыкнула и больше ни о чём не спрашивала. Последней фразой, которую она заставила меня выучить, было «Ээ, моконзи» — «да, господин». Повторять её мама Нсимба заставляла меня с непонятной мне усмешкой.

13

К моему новому дому мы добирались долго.

Сначала был лайнер — восемь часов над Сахарой, кресло, которое раскладывалось в кровать, и стюардессы, улыбавшиеся до самой Киншасы. В Нджили на трапе меня обдало жаром, как из парилки, когда открываешь дверь. Внизу стояла девушка лет двадцати в платье из той же ткани, какую продавала мама Нсимба, и держала что-то тёмное, свёрнутое. Это была Бибиш. Свёрток оказался накидкой — длинной, до пят, из тонкой тёмно-синей ткани, с капюшоном. Бибиш набросила её мне на плечи прямо у трапа, прежде чем поздороваться.

Потом был кукурузник — старый Ан-2 с заплатами на перкали крыльев. Пилот оказался из Херсона. Он обернулся из кабины, оглядел меня в накидке и спросил по-русски:

— Ты к кому летишь, землячка?

— К мужу, — сказала я.

Он присвистнул и больше не оборачивался.

Под крылом три часа подряд был лес. Ни дороги, ни крыши, ни дыма — сплошная курчавая зелень, местами в серых клочьях облаков. Бибиш спала, привалившись к иллюминатору. Я смотрела вниз и думала, что, если мы здесь упадём, нас никто никогда не найдёт, и мысль эта почему-то была спокойной.

Потом лес расступился, и под нами легла вода — тёмная, цвета крепкой заварки, с белыми бликами там, где в неё смотрело солнце. Озеро называлось Маи-Ндомбе, «чёрная вода». Сели под вечер на травяную полосу у самого берега: кукурузник подпрыгнул два раза и встал.

Дом стоял на пригорке над озером — белый, двухэтажный, с верандой вокруг; его построили ещё бельгийцы для управляющего какой-то пальмовой компании. Ниже, вдоль берега, тянулись службы: гараж, генераторная, лодочный сарай, домики прислуги. За ними начиналась деревня, а за деревней, до самого горизонта, лес.

Он встретил меня на веранде, когда солнце уже село. Сидел в том самом плетёном кресле, с фотографии; трость стояла рядом, прислонённая к подлокотнику. Бибиш подвела меня к нему и отступила.

— Сними, — сказал он по-французски.

Я сняла накидку. Под ней было дорожное платье, и он посмотрел на платье так, что я сняла и его. Больше снимать было нечего.

Он поднялся — невысокий, ниже меня на полголовы — и обошёл вокруг. Не торопясь. Так у нас на складе принимали итальянский фаянс: обойти, оглядеть, постучать ногтем, проверить, нет ли сколов. Он трогал меня: взвесил на ладони грудь, провёл пальцем по швам под рёбрами, ещё не побелевшим, по узорам на плечах. На узоре под левой лопаткой его пальцы задержались дольше, чем на всём остальном, и я не знала почему.

Потом его ладонь прошла у меня между ног — коротко, по-хозяйски — раздвинула губы, нашла кольцо, чуть потянула за него, как проверяют, держится ли пломба, — и задержалась ровно настолько, чтобы мы оба узнали то, в чём я сама себе не призналась бы. Я была мокрая — от жёстких, совсем не ласковых прикосновений, от того, что меня принимали, как партию товара, на веранде, при Бибиш, от того, что два месяца я не прикасалась к себе. Ему это, очевидно, понравилось. Он кивнул.

— Иди спать. Ты с дороги.

И всё.

Долгожданная встреча с Господином вышла будничной и совсем не такой яркой, как мне мечталось. Он не потащил меня сразу в постель или к пыточному столбу, как я фантазировала в самолёте. Он отправил меня отдыхать. Я приготовилась к столбу, к цепи, к приказу, у которого есть счёт, и вся эта выучка осталась при мне, как чемодан, который некому взять.

Внешне он не поражал: сухой, негромкий, с тростью, которую скорее держал при себе, чем использовал. Но когда он поднимал глаза, воздух менялся — как у нас в отделе, когда входил шеф, только наоборот: хотелось не спрятаться, а выпрямиться.

Мой хозяин был женат, и, кроме жены и меня, у него жили ещё две женщины. Жену звали мама Бернадетт. Крупная, неторопливая, с голосом, от которого замолкали куры, она вела дом, держала ключи от кладовых и смотрела на меня с весёлым спокойствием женщины, повидавшей четвёртых жён и посерьёзнее. Одна из двух других, Мириам, по вечерам пела в доме прислуги; вторая, бельгийка с лицом учительницы, за восемнадцать лет сказала мне слов двадцать.

Для отца Мартена из католической миссии я была грехом, для деревни — белой женщиной вождя, для мамы Бернадетт — четвёртой женой, для самой себя — его рабыней. Правы были все.

Законы и требования Хозяина я приняла легко, за одним исключением. Господину очень нравился молочно-белый цвет моей кожи, поэтому гулять на воздухе я могла только по ночам, а днём, если выходила из внутренних комнат, носила накидку. Всё остальное время я ходила обнажённой. Нагота в доме никого не смущала: на неё смотрели так же, как на мою накидку, — как на волю хозяина. Этот порядок определил и мой распорядок дня, и весь уклад: днём я почти всё время спала, просыпалась перед закатом и ложилась утром, когда над озером поднимался туман.

Ко мне приставили личную служанку — она же надзирательница. «Служанка рабыни» звучит странно, но так и было. Прислуги в доме жило много, а Бибиш выполняла только мои приказы — и только те, что не расходились с приказами Господина. Она будила меня на закате, приносила чай с лимонной травой, мазала мне кремом пятки, проверяла, не обгорели ли где плечи, и ругала меня на лингала так быстро, что я разбирала только «мама» и «солнце».

Домашний врач, доктор Мбуйи, жил тут же, в домике у гаража; если требовался специалист, его привозили из Киншасы. Всё, что мне было нужно, доставлял тот же кукурузник. С территории имения я практически не отлучалась. Цель у меня теперь была одна, зато большая: чтобы ему было хорошо. О прочем он заботился сам, от лекарств до сандалий нужного размера, и не спрашивал.

14

Первое утро наступило на закате. Бибиш открыла ставни, и в комнату вошло озеро — оранжевое, с чёрными силуэтами пирог — и шум, который днём я слышала сквозь сон: моторы, стук вёсел, женские голоса у воды, где о камни колотили бельё. Солнце ушло за лес, и можно было выходить.

Две ночи он меня не звал.

Я ходила по дому, по веранде, по берегу — ночью мне можно было всё — и ждала. Ночью озеро шумело громче, чем днём: лягушки, цикады, птицы, кричавшие человеческими голосами, плеск рыбы у мостков. В библиотеке стояли бельгийские книги с рыжими пятнами сырости на обрезах; на кухне ночной сторож, старик в выцветшей армейской куртке, жарил на углях маниок и молча протянул мне кусок. В одиннадцать выключали генератор, и дом погружался в темноту, где пахло сыростью от воды и керосином от ламп. Керосин пах Руасси — взлётной полосой, когда ветер дул с аэропорта, — и я по привычке ждала самолёта.

Я перебирала всё, чему меня учили: как ждать, как стоять, как просить. Просить было нельзя — меня не звали. Ко второй ночи я решила, что не понравилась: швы, скулы, чужой нос — и что завтра меня отправят обратно тем же кукурузником. Утром, ложась спать, я плакала в подушку так, чтобы не услышала Бибиш. Бибиш услышала и ничего не сказала.

На третью ночь, в два часа, она пришла с фонариком.

— Хозяин зовёт.

Через двор она вела меня по лучу фонарика. Над озером стояла луна, и вода под ней серебрилась, а по краям оставалась чёрной.

Комната у него была большая и почти пустая: кровать под москитной сеткой, стол с бумагами, радиоприёмник, из которого вполголоса говорили по-французски, — он выключил его, когда я вошла. На столе горела керосиновая лампа и тихо шипела. Он сидел в кресле, в белой рубашке с расстёгнутым воротом, и смотрел на меня.

Я встала на колени посреди комнаты, как учили. Он смотрел. О стекло лампы билась ночная бабочка, сухо, раз за разом. Я считала удары, сбилась, начала снова. Он смотрел.

Потом протянул руку и положил большой палец мне на губы.

Палец лёг поперёк, и на подушечке был шрам. Тонкий, поперечный, твёрдый, как шов на перчатке.

Воздух у меня кончился в самом начале вдоха — раньше, чем тогда у камина.

Он заметил. Он всё замечал.

— Узнала, — сказал он. Не спросил.

— Да, Господин.

Он ничего не взял для себя тогда, в Руасси. Я долго думала, что это было: брезгливость, пресыщенность, проверка. Оказалось — сватовство. Он выбрал меня в субботней гостиной, слепую, с подносом, за три дня до того, как я увидела его на фотографии и подумала папиным словом. Тело моё ответило ему раньше, чем я успела подумать.

Он поднял меня с колен и поставил перед собой, между своих колен, так, что лампа светила мне в бок. Рассматривал он меня долго — так долго, что в душной комнате я успела замёрзнуть под его взглядом. Я не знала, куда деть руки. В Руасси нас учили держать их за спиной; я убрала их за спину. Он чуть улыбнулся — тому ли, что убрала, или тому, что не знала.

Ладонь легла мне на бок, на швы под рёбрами, ещё розовые и бугристые, и большой палец прошёл по одному из них от начала до конца.

— Зачем? — спросил он.

— Вы любите тонкую талию, Господин.

— Люблю, — согласился он. — Но рёбра я бы оставил. Женщине нужно чем-то дышать.

Я не нашлась, что ответить, и он ответа не ждал. Развернул меня спиной к лампе и провёл ладонью по узорам на плечах, вдоль позвоночника до поясницы — по каждой линии, — и под левой лопаткой снова задержался.

— Этот носила моя мать, — сказал он.

Потом поднял москитную сетку и кивнул на кровать.

Под сеткой пахло пылью и чем-то аптечным, от комаров. Простыня была грубая, льняная, прохладная, и я легла на неё, как учили, — на спину, руки за голову. Он взял мои руки из-за головы и положил вдоль тела. Здесь, видимо, учили по-другому.

Разделся он сам, неторопливо, и повесил рубашку на спинку стула. Тело у него было немолодое — сухое, жилистое, с седыми волосками на груди — и сильное той силой, которую не накачивают. Когда он лёг рядом, кровать прогнулась, и я скатилась к нему.

Пальцы, которые я знала по субботнему вечеру, узнавали меня заново — здесь, в темноте под сеткой, где смотреть было некому, кроме него. Они нашли всё, что нашли тогда, и ещё многое, чего тогда не искали: колечки в малых губах — он потянул за одно, чуть-чуть, и у меня свело живот, — следы иглы под грудью, соски, которые он взял двумя пальцами, как берут ягоду, чтобы проверить, спелая ли, место под коленом, о котором я сама не знала. Потом он опустил голову, и я почувствовала его рот — сухие губы, жёсткую щетину, язык — там, где никто и никогда не делал этого с такой неспешностью. Он не торопился и здесь. Мои бёдра задвигались сами; он положил на них ладони и прижал к простыне, и это было лучше, чем если бы он их отпустил.

Потом он накрыл меня собой — тяжело, весь — и не двигался, пока я не перестала задерживать дыхание. Потом вошёл — медленно, на всю длину, и остановился, когда дошёл до конца, и я лежала под ним, приколотая, раздвинутая до последнего миллиметра, и чувствовала, как он пульсирует во мне в такт моему же сердцу. Лампа шипела, о стекло стучала бабочка. Он смотрел мне в лицо — близко, в упор, — и отвернуться я не могла: он держал меня за подбородок тем самым пальцем.

Стыдно было не тела. Тело в Руасси научили не стыдиться. Стыдно было лица: оно показывало ему всё, и я ничего не могла с ним поделать. Он двигался неторопливо, как будто впереди у нас было восемнадцать лет, после каждого движения смотрел, что сделалось с моим лицом, и следующее делал по тому, что увидел. Я попробовала закрыть глаза. Он остановился — совсем — и ждал, пока я их не открою. Я открыла.

Бабочка нашла щель в стекле, и пламя дёрнулось.

Потом вдохи перестали у меня получаться. Они начинались и обрывались, начинались и обрывались; я цеплялась за его плечи, за простыню, за сетку — сетка затрещала, — а он не ускорился ни на секунду, и каждое его движение доходило до самого дна и возвращалось ровно настолько, чтобы я успела почувствовать пустоту. Колечки при каждом толчке тёрлись о него и о меня, и это было так сильно, что я закусила собственную руку. Разрешения я не просила: забыла, что его нужно просить. Он дал его сам, раньше, чем я вспомнила, — тем же словом, что тогда у камина.

Меня не стало на один вдох.

Потом я снова была — мокрая, с волосами, прилипшими к шее, с его тяжестью на себе и с влагалищем, которое всё ещё сжималось вокруг него короткими толчками, как после бега, — и первой я услышала лягушку под окном, одну, громче всех остальных. Он кончил позже, молча, глубоко во мне; только палец на моём подбородке на секунду стал твёрже. Глаза у меня текли сами, без всякой причины, и он не вытирал их и ни о чём не спрашивал.

Мы лежали, и лампа шипела. Мне хотелось что-то сказать, и я не знала, на каком языке. Он сказал:

— Иди. Скоро рассвет.

Бибиш сидела за дверью на корточках, с накидкой на коленях. Небо над озером было уже серое, и в нём висела луна, бледная, как обмылок. Бибиш набросила на меня накидку, и мы пошли через двор. У воды закричала первая птица — громко, человеческим голосом — и замолчала.

Проснулась я на закате, как всегда, и первым, что почувствовала, было тело: ровная, глубокая, почти домашняя ломота между ног и в бёдрах, как после первого дня на лыжах. Колечки отзывались при каждом шаге. Я ходила по комнате осторожно, как по чужой квартире, и в зеркале над умывальником у меня было лицо человека, которому нечего скрывать и нечем прикрыться. Бибиш принесла чай, ничего не сказала, поставила на поднос вторую чашку — для себя — и впервые села на край моей кровати. На кухне мама Бернадетт, не отрываясь от маниока, спросила по-французски, хорошо ли я спала. «Хорошо», — сказала я. «Это заметно», — сказала она и придвинула мне миску.

15

Озера при солнце я так и не видела. Я знала его ночью — чёрное, с луной, с огоньками рыбацких пирог — и в сумерках, оловянное, когда Бибиш будила меня на закате. Днём оно существовало за ставнями: я его слышала — голоса, моторы, стук вёсел, — но не видела.

На девятый день я не выдержала.

Я дождалась, пока рассветёт как следует и сойдёт туман, и вышла на веранду без накидки. Солнце стояло ещё низко и не жгло. Озеро оказалось вовсе не чёрным, а коричневым, как чай в стакане, если смотреть на просвет, и блестело так, что резало глаза. Рыбак в пироге поднял голову и долго смотрел на меня из-под руки. Солнце легло мне на плечи, и я стояла и подставляла ему лицо, как дачница в мае.

Минут через пять прибежала Бибиш. Она не кричала — она умела говорить очень тихо, когда злилась всерьёз, — накинула на меня накидку и увела в дом. До вечера она со мной не разговаривала, только раз, ставя у кровати воду, бросила, не глядя, что Хозяин сам ходил в лес с мачете. Больше она ничего не сказала, и спать в тот день я не смогла.

Вечером меня позвали на веранду.

Он сидел в кресле и строгал ножом ротанговую трость — свежую, зелёную, только что из леса. Стружка падала ему на колени. Я опустилась у его ног и смотрела, как он доводит её до гладкости, пробует на изгиб, срезает лишний сучок. Это заняло четверть часа. Хуже этой четверти часа в тот вечер не было ничего.

— Ты знаешь за что, — сказал он.

— Да, Господин.

— Десять. Считай на лингала.

Он велел мне взяться за перила и смотреть на озеро. Озеро было чёрное, и в нём дрожали огоньки пирог. Трость у Найджела тоже была ротанговая, только старая, высохшая, звонкая; эта была сырая, тяжёлая от сока и била иначе — глуше и глубже. Боль от неё не жалила, она наваливалась, как мешок с мукой.

— Моко.

Дыхание пришло само — вдох до, выдох на, — как будто Найджел стоял у меня за плечом.

— Мибале. Мисато.

Мама Нсимба стучала ножницами по прилавку, когда я путала ударения. Здесь ударения не имели значения, но я старалась.

— Минеи. Митано. Мотоба.

На «нсамбо» перила стали скользкими под ладонями. На «мвамбе» я смотрела уже на одну пирогу, ближнюю, и ждала, чтобы она ушла за мыс; она не уходила. Девятое слово вылетело у меня из головы.

Он подождал.

— Либва, — сказал он и ударил.

— Зоми, — сказала я на десятом, и голос у меня не сорвался.

Потом он сел в кресло, велел мне лечь к нему на колени животом и долго втирал в полосы масло из пальмовых косточек — тёмное, густое, с запахом жжёного ореха. Масло сначала жгло, потом холодило. Его пальцы проходили каждую полосу от края до края, и я считала их на ощупь: все десять были на месте.

Потом он посадил меня к себе на колени, лицом к себе, и в тот раз отдал мне решать, как быстро: держал ладони у меня на бёдрах, на самых полосах, и только смотрел. Он расстегнул брюки сам, без спешки; я опустилась на него, вбирая медленно, до конца, — член вошёл в меня, горячий и твёрдый, — и я услышала собственный стон, низкий и совершенно неприличный на открытой веранде. Полосы горели под его ладонями при каждом движении. Стружка, так и оставшаяся у него на брюках, колола мне ноги. Я решала плохо — торопилась, сбивалась, — и его пальцы чуть сжимались на полосах, ровно настолько, чтобы я вспомнила, чьи они, и замедлялась. Он не помогал, пока я не догадалась слушать его дыхание вместо своего. У него был низкий хрип на выдохе; я поймала его бёдрами раньше, чем ухом, и стала подниматься на вдох, а опускаться на хрип. Вверх — вдох. Вниз — хрип. Тогда пошло. Соски тёрлись о его рубашку, колечки в малых губах двигались при каждом спуске, и я уже не могла различить, где кончается трость и начинается всё остальное. Он ничего не говорил. Он смотрел мне в лицо и ждал, когда я перестану решать, — и я перестала.

— Луна днём не гуляет, — сказал он потом по-французски.

Больше он ничего не объяснял, ни тогда, ни после. С этого вечера в доме меня звали Санза — на лингала это «луна». Мама Бернадетт произносила это с усмешкой, Бибиш — с гордостью.

Следующие три дня я садилась на самый край стула, ложилась только на живот и спускалась по лестнице боком. Мама Бернадетт, ни слова не говоря, положила на мой стул подушку; Мириам, проходя мимо во дворе, провела ладонью по моему плечу, как по перилам; бельгийка посмотрела на меня поверх вязания долгим взглядом школьной учительницы, которая тоже когда-то садилась на край. А я с удивлением заметила, что рада этим полосам, как радуются первой морщинке у глаз: они доказывали, что со мной что-то произошло.

Луну, между прочим, днём видно довольно часто. Я ему так и не сказала.

Сейчас

Полдень. Я сижу под навесом веранды в накидке, и пот течёт между грудей и под коленями тонкими щекочущими ручейками. Озеро блестит так, что больно смотреть; я смотрю. На воде тарахтит мотор. У причала женщины колотят бельё о камни, и этот звук — мокрый, ровный, хлопающий — я слышу так же, как слышала четверть века назад сквозь ставни.

Под накидкой что-то толкается. Я кладу ладонь на живот — на живот, которого в моём возрасте быть не должно, — и ощущаю пятку, ровную, настойчивую, как стук в дверь.

Рядом на циновке спит мужчина. Рука его лежит у меня на бедре, на знаке, и кожа под его ладонью горячая, как всегда днём. Я не двигаюсь. Меня учили не двигаться, пока не разрешат. Сейчас разрешать некому, и я не двигаюсь всё равно: так лучше слышно, как он дышит.

16

Папа умер на вторую мою африканскую зиму — если можно назвать зимой февраль, когда над озером тридцать два градуса и каждый вечер гроза.

Новость пришла по спутниковому телефону — чемоданчику с откидной антенной, который Господин держал в кабинете и включал раз в сутки, в полдень. Звонила мама. Связь шла с задержкой в полсекунды, и мы всё время перебивали друг друга и замолкали одновременно. Инфаркт, в цеху, прямо у станка. Похороны в субботу.

Бибиш разбудила меня в полдень — впервые за всё время не на закате — и отвела в кабинет. Я шла через залитый солнцем двор в накидке, и земля жгла ступни сквозь сандалии.

Когда я вошла, он встал. Он никогда не вставал, когда я входила.

— Светлана, — сказал он.

Он выговаривал моё имя по-французски, с ударением на последний слог. За год с лишним я ни разу не слышала его от него и не знала, что он его помнит.

— Сядьте.

Он сказал мне «вы».

Дальше он говорил коротко, как о деле. Кукурузник завтра в полдень. Из Киншасы — в Брюссель, из Брюсселя — в Москву, билеты заказаны. Деньги — он подвинул по столу конверт. Паспорт у меня в комоде, в верхнем ящике: я сама положила его туда в первый день и с тех пор ни разу не открывала.

— Принесите.

Я принесла. В руки он его не взял — посмотрел, кивнул и открыл шкаф. Из шкафа он достал пальто: тёмно-серое, двубортное, тяжёлое, с широкими лацканами, какие носили лет сорок назад. От пальто пахло нафталином и чем-то ещё, старым, бумажным.

— Я носил его в Лувене, — сказал он. — В пятьдесят восьмом. В Москве сейчас холодно.

Он не спросил, вернусь ли я. Я ждала этого вопроса весь вечер, всю ночь и всё утро, до самого самолёта, а он его так и не задал.

На следующий день в полдень я пошла к кукурузнику без накидки.

Солнце лежало у меня на плечах, на руках, на лице, и никто меня не останавливал. Бибиш выбежала следом с накидкой — по привычке — и остановилась на полпути, посреди травы, с накидкой в руках. Он стоял на веранде, в тени. У самого крыла я обернулась.

— До свидания, Огюстен.

Его звали Огюстен. За восемнадцать лет я произнесла его имя вслух дважды. Он кивнул, как кивают, когда всё идёт по договорённости.

Над лесом кукурузник трясло, а я спала — впервые за год с лишним при солнце, а не за ставнями, — и мне снилась наша ванная в Солнечногорске.

В Шереметьеве было минус восемнадцать. Я так отвыкла от морозов, что первые минуты не могла понять, что со мной: воздух резал ноздри, колени ходили ходуном, пальцы в перчатках не гнулись. Лувенское пальто оказалось тёплым, как печка. Под ним было чёрное платье, а под платьем ничего. Никто меня об этом не просил, кроме меня самой.

С Ленинградского вокзала я ехала электричкой — той самой, в шесть сорок, только вечерней. Напротив сидел мужик в ушанке и разглядывал моё пальто. Я смотрела в окно, на снег, на заборы, на станции, которые помнила наизусть, и ничего не чувствовала, кроме холода в коленях.

Хоронили на кладбище за железной дорогой. Землю отогревали с ночи костром из покрышек, и от могилы шёл пар и пахло горелой резиной. Мама стояла маленькая, в платке, держась за чью-то руку. Папа лежал в гробу в костюме, которого я на нём никогда не видела, и руки у него были сложены на груди. В складках у ногтей так и осталось машинное масло: не отмыли даже теперь.

Я наклонилась и поцеловала его в лоб. Лоб был холодный, как подоконник. Того слова во мне не было. Был папа.

Поминали в заводской столовой: кутья, блины, кисель, водка в гранёных стаканах. Подходили люди, которых я не помнила, и говорили «Светочка», «Светлана Викторовна», «Светка, ты ли это». В России все вокруг говорили моё стоп-слово, и ничего не прекращалось.

Ленка Ковалёва, с которой мы когда-то вместе ездили в Химки на работу, подсела ко мне с рюмкой. Под глазами у неё лежала синева, обручальное кольцо врезалось в палец.

— Ну ты даёшь, — сказала она. — Лицо, что ли, сделала? Я тебя не узнала. Как ты там, в своей Африке? Замуж вышла?

— Вышла.

— А правда, что у них там по нескольку жён?

— Правда. Я четвёртая.

Ленка захохотала так, что на нас обернулись, и сказала, что я всегда была с юмором. С улицы просигналил её муж — он с полчаса прогревал под окном «девятку», — и Ленка поднялась на полуслове. Наташка Сомова сидела напротив с полуторагодовалым сыном на коленях и смотрела на меня так, будто я была рекламой духов в электричке.

Вечером мама сказала:

— Оставайся, Светочка. Квартира есть, работу найдёшь. Что тебе там делать?

Я могла остаться. Для этого не нужно было ничего делать — только не поехать в аэропорт.

Я поехала.

Кукурузник сел у озера в полдень. Бибиш бежала к нему через траву с накидкой в руках, а я спускалась по лесенке и смотрела, как она бежит. Я взяла у неё накидку и надела сама.

Он ждал на веранде, в тени.

— Ты вернулась, — сказал он. Он снова говорил мне «ты».

— Да, Господин.

17

Через неделю я попросила его о клейме.

В имении было своё клеймо — знак рода: полукруг и три короткие черты над ним. Деревенский кузнец выбивал его на лопастях вёсел и на носах пирог, чтобы их не путали с чужими. Мне хотелось стоять с ними в одном ряду.

Он долго молчал.

— Это навсегда, — сказал он наконец.

— Я знаю, Господин.

— Ты вернулась. Тебе ничего не нужно доказывать.

— Я не доказываю, — сказала я. — Я подписываю.

Он посмотрел на меня так, как смотрел в первую ночь, когда я стояла между его колен, — и кивнул. Потом спросил, где. Я показала.

Три дня кузнец ковал знак. Я спала днём и днём же просыпалась от молотка — тук, тук-тук, тук — и лежала в темноте за ставнями и слушала, как мне куют клеймо. Каждый удар я примеряла на себя и каждый раз ошибалась: то думала, что будет как трость, то — как игла, то — как ничто из того, что я знала. Ожидание было хуже всего, что случилось потом. И лучше.

Доктор Мбуйи пришёл ко мне накануне, сел на край кровати и долго объяснял по-французски, медленно, почти по слогам, что это ожог третьей степени и что он может сделать укол, после которого я ничего не почувствую. Я отказалась. Подписываются без наркоза.

Клеймили ночью, во дворе. Горела жаровня с углями, над ней дрожал воздух, и лес за домом стоял чёрной стеной. Кузнец, сухой старик с обожжёнными до блеска руками, держал над углями железный прут со знаком на конце, время от времени сплёвывал на него и смотрел, как шипит. Доктор Мбуйи принёс таз холодной воды и тюбик «Биафина», французского крема от ожогов. Мама Бернадетт пришла сама и села рядом со мной на циновку: без старшей жены такие вещи в этом доме не делались. Она взяла мою руку в свою, сухую и шершавую, и держала крепко, как держат руку роженице. Мне тогда это сравнение в голову не пришло. Пришло потом — девять раз.

Я легла на правый бок. Левое бедро — высоко, там, где у женщин, которые носят бельё, проходит резинка, — было открыто. Господин опустился рядом на одно колено, и его ладонь легла мне на плечо, тяжёлая, как в первую ночь. Кузнец плюнул на железо ещё раз и кивнул.

Он приложил знак сам.

Я дышала, как учил Найджел: вдох до, выдох на. Выдоха не хватило. Длилось это секунду — я знаю, потому что считала: на «раз» было железо, на «два» его уже не было, а между ними поместилось столько, что я до сих пор не всё оттуда вынула. Запахло так, как пахло у нас дома, когда мама палила над конфоркой курицу. Запах я узнала раньше боли, и это было страшнее всего: домашний запах.

— Больно, — сказала я по-русски.

Одно слово. Никто в этом дворе не знал по-русски, и поняли все.

Доктор Мбуйи лил холодную воду, долго, кружку за кружкой, потом выдавил на ожог «Биафин», белый и прохладный, и наложил повязку. Мама Бернадетт отпустила мою руку и вытерла свою о юбку. Кузнец опустил прут в ведро, и вода зашипела. Ладонь Господина всё это время лежала у меня на плече и ушла последней.

Ночью бедро дёргало, как больной зуб, — ровно, в такт сердцу. Спать я могла только на правом боку. Бибиш сидела рядом до рассвета и обмахивала повязку пальмовым веером, и ругалась шёпотом — на меня, на кузнеца, на Хозяина, на всех сразу.

Первые трое суток клеймо жило отдельной жизнью. Оно набухло, натянулось, как кожа на барабане, и сочилось чем-то прозрачным и липким, что засыхало на марле и приклеивало её намертво, так что каждая перевязка превращалась в маленькое клеймение. Любое движение — сесть, повернуться, поднять руку — включалось в него, как в розетку: оказалось, что левое бедро я использую постоянно, чаще, чем думала, — когда ступаю на лестницу, когда тянусь за чашкой, когда свожу колени. Простыню заменили старой, мягкой, из которой Бернадетт сама вырезала дыру, и я лежала на правом боку, как на выставке, с красным полумесяцем на открытом бедре, и каждое движение веера в руках у Бибиш чувствовалось на коже, как прохладное дыхание.

Пока клеймо заживало, Господин меня не трогал. Он перевязывал меня — сам, каждый вечер: снимал марлю, смотрел, мазал, накладывал свежую. Двадцать три дня. Я считала.

Первые вечера он делал это быстро, по-докторски, безразличными руками. К седьмому что-то изменилось. Он снимал марлю дольше, чем нужно. Я лежала на правом боку, лицом к стене, и видела его руки только кожей: вот пальцы подцепили край; вот потянули — медленно, по сантиметру, чтобы не рвать; вот остановились. Прохладный воздух коснулся ожога, и я поняла, что он смотрит. Просто смотрит — на глянцевый красный знак, на кожу вокруг и на всё, что я не могла от него спрятать: как напряглось бедро, как пальцы вцепились в простыню, как я перестала дышать. Мазь он наносил ватной палочкой — холодную, — а закончив, провёл пальцем по коже вокруг знака, по самому краю, ни разу не задев рубца. Палец был горячий. Потом убрал руку. Я чуть не попросила. Не попросила. Это было самое длинное «позже» из всех.

К четырнадцатому вечеру я узнавала его шаги за три двора. К семнадцатому ложилась без приказа, сразу на правый бок, спиной к двери, сводила колени и разводила их снова, как только он садился на кровать, потому что бёдра разводились сами, а он смотрел и не делал ничего, и от этого «ничего» между ног становилось так мокро, что простыня холодела под моим бедром. Однажды он задержал ладонь на моей ягодице, ниже знака, на секунду, на две, — и я ощутила, как пульсирует во мне всё до самого горла, и как хочу сказать слово, которого нет ни на одном из моих четырёх языков.

На двадцать третий вечер он перевязал меня и вышел, ничего не сказав. Я лежала до рассвета с открытыми глазами и считала не самолёты, а удары собственного сердца в самом знаке.

На двадцать четвёртую ночь он меня позвал. Он уложил меня на правый бок, спиной к себе, лёг сзади, — и его ладонь легла мне на левое бедро и нашла знак сразу, без поиска, — и осталась там. Край был выпуклый, гладкий и горячее остальной кожи. Он вошёл в меня сзади — медленно, всё так же не убирая ладони, — и на каждое его движение знак отзывался под пальцами тонким электрическим жаром, и я кончила от этого — от руки на клейме, а не от того, что происходило внутри, — быстро, тихо, вся, в первые же минуты, и он почувствовал это в себе и не остановился. Ладонь он не убирал до самого конца, и я всё время помнила, где она лежит.

Мама Бернадетт с тех пор звала меня не четвёртой женой, а «той, что с веслом».

18

Через месяц после клейма мама Бернадетт, не отрываясь от маниока, сказала через плечо: «Иди сюда». Так говорят не гостям, и я пошла.

Она отвела меня за кухню, в каморку с каменным корытом и жестяным ведром, где мылись женщины дома. До этого я мылась с Бибиш — торопливо, отдельно от всех. Бернадетт заложила дверь жердью, велела раздеться — накидка у меня и без того была в руках — и взялась за меня так, как берутся за детей перед церковью: быстро, горячо, с мылом, ни о чём не спрашивая.

Руки у неё были огромные и сухие, как наждак, а вода из ведра — почти кипяток. Она вымыла мне шею, спину, живот, обошла знак на бедре, как обходят спящую собаку, и вдруг деловито ткнула пальцем в кольцо в левой губе. «Работает?» — спросила она по-французски. Ноги у меня подкосились. «Работает», — ответила она сама себе и хмыкнула так, что затряслась вся её грудь.

Потом она растёрла меня маслом из пальмовых косточек — тем самым, которым растирал меня он, — и вот это оказалось самым странным. Я привыкла, что масло втирает он, и когда его руки сменились её руками, тело сначала не поверило, а потом поверило слишком охотно. Бернадетт мяла мне плечи, бёдра, внутреннюю сторону коленей — по-хозяйски, как мнут тесто, — и всё же мне становилось жарко, и она это видела и не сказала ни слова, только покосилась и проворчала что-то на лингала. «Он любит, когда ты пахнешь только собой, — сказала она по-французски. — Никаких духов. Никакого мыла с запахом. Тебя».

Она сидела на корточках у моих ног и втирала масло в щиколотки, и говорила в пол, не поднимая головы. «Раньше он звал меня каждую десятую ночь. Потом каждую двадцатую. Тебя, как ты приехала, — каждую третью. Я не в обиде. Я считаю». Она подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх спокойными, очень умными глазами. «Считай и ты, Санза. Кто считает, тот не сходит с ума».

В дверях стояла бельгийка. Не знаю, давно ли. Она смотрела не на меня — на знак у меня на бедре, спокойно, как смотрят на витрину магазина, в который не войдут. Я стояла перед ней голая, блестящая от масла, с красным вздувшимся полумесяцем на бедре, и не прикрылась: этому меня научили. «Ne comptez pas», — сказала она. Не считайте. И ушла. Это были три слова из двадцати.

Бернадетт шлёпнула меня по ягодице — звонко, ладонью, как лопатой, — и сказала: «Иди. Он ждёт». Я вышла из каморки, пахнущая только собой, с двумя противоположными советами в голове, и впервые за год не чувствовала себя ни гостьей, ни добычей. Я чувствовала себя вещью, которую вымыли в доме, где знают, чья она. Это оказалось почти тем же, что чувствовать себя дома. С тех пор я считаю и не считаю одновременно: другого способа у меня не получилось.

19

Беременность подтвердил доктор Мбуйи — не в кабинете, а на веранде, при Господине, как сообщают о погоде. Господин выслушал, кивнул, отпустил доктора и ничего не сказал. Вечером он позвал меня и положил ладонь мне на живот — ещё плоский, ничего не обещающий — и продержал её там, пока лампа не стала коптить. Потом убрал.

С этого вечера он звал меня каждую ночь — и не брал. Я приходила, раздевалась, становилась на колени; он говорил «иди сюда» и сажал меня на пол между своих ног, спиной к креслу, включал приёмник — по-французски шептали новости из Киншасы — и клал одну ладонь мне на волосы, другую на живот. Больше ничего. Когда я оборачивалась к нему, как оборачиваются к огню, он говорил: «Позже». То самое слово, которым я месяцами отгораживалась от Руасси, теперь отгораживало от меня его.

Тело моё не понимало ни слова ни на одном языке. Оно будто взбесилось. Грудь налилась и стала такой чувствительной, что я ощущала кольца в сосках даже на сквозняке; от прикосновения накидки соски твердели, как от мороза, и ныли. Между ног было мокро с вечера до утра — не от желания, а как будто вся я теперь состояла из одного желания и ждала, когда его выпустят. Я по два раза за ночь ловила свою руку на полпути к низу живота и отдёргивала её, как от плиты. Разрешения не было. Просить было нельзя. Сидя между его колен под радио, я сжимала бёдра с такой силой, что к утру они ныли, как после бега, — и, мне кажется, он это знал: по тому, как ладонь на моём животе иногда чуть ослабевала, будто слушала.

На пятом месяце я не выдержала.

Я вышла из своей комнаты в два часа ночи, босиком, без Бибиш и без фонарика, и пошла через двор по памяти ног. Генератор молчал; над озером стояла такая тьма, что я шла, выставив руки, и сначала наткнулась на бочку, потом на колючую изгородь Бернадетт. Дверь у него не запиралась никогда. Я толкнула её и вошла.

Он не спал. Он сидел в кресле, в расстёгнутой рубашке, без лампы, при одном лунном свете, как будто ждал.

— Я не звал, — сказал он по-французски.

— Нет, Господин.

— Тогда зачем ты пришла?

Просить было нельзя. Я стояла посреди комнаты — большая, неповоротливая, с животом, в котором уже толкалась крошечная пятка, — и не находила слов, хотя знала их на четырёх языках. Тогда я сделала то, чему меня учили: убрала руки за спину, опустилась на колени и развела колени так широко, как позволял живот. Пол был холодный. Я сидела в позе, которую знала наизусть, — открытая, голая, мокрая, с кольцами, блестевшими в лунном свете, — и смотрела на его босые ступни.

— Это просьба? — спросил он.

— Нет, Господин, — сказала я. — Это…

Слова не нашлось. Он ждал.

— Это я понял, — сказал он наконец.

Он поднялся — медленно, как поднимаются старики и вожди, — взял меня под локти, поставил на ноги и повёл к кровати. Ложиться на спину мне было нельзя, на живот тоже; он уложил меня на левый бок, лицом к стене, подсунул под живот подушку, сам лёг сзади и опустил сетку. Я слышала, как он раздевается, и слышала, как в окно бьётся ночной жук.

Его ладонь легла под мой живот, принимая его вес, и второй рукой он раздвинул мне губы и вошёл. Член скользнул в меня на всю длину без малейшего сопротивления, потому что я была мокрая уже несколько месяцев, и я вцепилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Большой палец со шрамом лёг мне на клитор и остался там, неподвижный; я сама двигала бёдрами ему навстречу, мелко и стыдно, и каждый раз, когда я ускорялась, он придерживал меня — сильной, спокойной рукой поперёк живота.

— Подожди, — сказал он мне в затылок.

Я ждала. Это заняло, наверное, минуту, и в эту минуту в голове у меня не осталось ничего, кроме его дыхания, толчков под его ладонью и его пальца. Потом он сказал: «Maintenant» — и я кончила так, что кровать, сетка и лунный свет перестали существовать, а ребёнок под его рукой ответил толчком — мощным, как будто хотел присоединиться.

Мы лежали, и он не выходил из меня. Про то, что я пришла сама, он не сказал ни слова.

На следующий вечер Бибиш не пришла с фонариком. Не пришла и через день. Двенадцать ночей Господин меня не звал: я сидела на берегу, слушала лягушек и считала — по Бернадетт, не по бельгийке. На тринадцатую Бибиш появилась на пороге с накидкой и одним словом: «Зовёт». Я поняла, что это и было наказание, и что ни трость, ни клеймо не объяснили бы мне этого так ясно.

Он сидел, как раньше, с приёмником. Я села между его колен, спиной к креслу. Он положил ладонь мне на живот.

— Позже, — сказал он.

И на этот раз я не оборачивалась.

20

Одиннадцать детей за тринадцать лет: девять родов, последние — тройней. Считать я умела.

Счёт я вела, как Найджел: карандашом, палочками, на внутренней стороне ставни, которую днём никто, кроме Бибиш, не открывал. Под каждой палочкой можно было бы написать имя; вместо этого у меня остались лица.

Мервей родилась на втором году, в сезон дождей, и закричала так, что смолкли куры, — чего до сих пор удавалось одной Бернадетт. Господин взял её на руки, посмотрел и сказал: «Громкая». Это было первое слово, которое он сказал о ребёнке. Почти час он не отдавал её мне — не из ревности: он, кажется, проверял, выдержит ли она его взгляд. Выдержала. Сейчас она командует лодочниками.

Трезор воровал сахар и ни разу не был пойман, потому что в три года научился врать лучше, чем я в двадцать пять. Анж не говорил до четырёх лет, а потом заговорил сразу по-русски: он слушал, как я пою ему по ночам, и никто не объяснил ему, что нельзя. Бернадетт назвала это колдовством и отнесла ему мёду. Грейс родилась с моим подбородком и его глазами и спала так, как спят дети, у которых всё в порядке.

Остальных я помню так, как помнят годы: по сезонам, по животу, по тому, как менялись ночи. Между родами Господин звал меня, как прежде, и я каждый раз узнавала, что тело, только что пережившее роды, способно хотеть быстрее, чем голова успевает подумать.

Мама писала мне раз в месяц — синей шариковой ручкой, на тетрадных листках в клетку: про дачу, про картошку, про соседку Нину, которая «опять». Письма приходили кукурузником, в одном мешке с лекарствами и сахаром, и Бибиш приносила их мне на подносе, как чай. Про мужа мама не спрашивала ни разу. Про детей — спрашивала: я писала ей, что их двое, трое, пятеро, и в её ответах они становились «внуками, слава Богу, здоровыми»; слово «внуки» хотелось читать вслух. В письме за девятый год, между картошкой и ценами на лекарства, нашлась строчка: «Ты там, главное, не умничай, кому ты нужна такая умная». Она лежала на листе, белая на белом, как тогда на дне таза, и ничего не весила. Я перечитала её три раза и поняла, что в ней нет приговора — только страх, написанный синей ручкой.

Пока я носила, он ни разу не поднял на меня руку. Наказывал он меня в эти месяцы иначе — не звал. Не звать он умел так, что я предпочла бы трость.

В тридцать восемь лет я принесла ему тройню. Ту беременность я переносила плохо, характер у меня в те месяцы сильно испортился, и наказывать меня приходилось часто. Однажды я швырнула в Бибиш чашкой. Однажды сказала маме Бернадетт по-русски то, чего не решилась бы сказать ей на лингала. Он не звал меня по две недели подряд, и я лежала днём за ставнями, огромная, и слушала, как он смеётся на веранде с Жозефом, своим двоюродным братом.

Звать он снова начал на седьмом месяце, когда я уже не проходила в дверь боком. Звал не в постель — в кресло. Он усадил меня в плетёное кресло, из которого когда-то смотрел на меня сам, положил мои отёкшие ноги себе на колени и два часа при лампе молча растирал их маслом: щиколотки, икры, своды стоп, каждый палец отдельно. Ему было семьдесят восемь. Руки у него были такие же сухие и точные, как в той субботней гостиной на моём лице, — и в какой-то момент я заметила, что плачу, и что он знает, и что вытирать мне глаза он не станет.

Потом его ладонь пошла вверх: по икрам, по коленям, по внутренней стороне бёдер — не спеша, как поднимаются в гору с грузом, — и я развела колени так широко, как позволял живот. Лампа шипела. Он смотрел мне в лицо. Большой палец — тот самый, с поперечным рубцом, который я знала на ощупь лучше собственной ладони, — лёг на клитор, и шершавый шрам прошёл по нему один раз, медленно, снизу вверх. Меня ударило током. Я вцепилась в подлокотники, плетёное кресло затрещало, а он не убрал палец — надавил, ровно, терпеливо, не отводя глаз от моего лица, — и я кончила в первую же минуту, огромная, с тремя детьми внутри, с открытым ртом, без звука. Они ответили все: три толчка подряд, как три удара в дверь. Мы оба расхохотались — первый раз вместе — и тогда он наконец вытер мне глаза, тем же пальцем.

Рожала я двое суток. К концу первых я перестала различать, кто держит меня за руку — Бернадетт или Бибиш, — к середине вторых перестала различать, где кончаюсь я и где начинается кровать. На вторые доктор Мбуйи вызвал из Киншасы хирурга. Кукурузник садился ночью на полосу, которую освещали фарами все машины имения и факелами — вся деревня. Фары я помню: белые, как лампа на солнечной батарее, они качались в окне, и мне казалось, что это самолёты заходят на посадку и что сейчас их будет не сосчитать. Помню, что всё время дышала — вдох до, выдох на, — потому что больше ничего не умела, а это умела. На третьем часу после полуночи счёт уехал, и я перестала считать дыхание, а стала считать фары: одна, две, три, восемь… Потом фар не стало.

Я очнулась от запаха антисептика и от того, что на груди у меня лежало что-то тёплое, лёгкое, в трёх экземплярах. Крови я потеряла, как мне потом объяснил доктор, столько, что хирург, не отходивший от меня шесть часов, произнёс по-французски одно слово, которое я не стану переводить.

Он сидел у моей кровати трое суток. На третьи, когда доктор сказал, что я выживу, Господин сказал ему:

— Больше — нет.

Это было первое «нет», которое я услышала в этом доме. Слово, которое меня учили забыть в Руасси, он произнёс за меня — как когда-то Найджел за меня сказал «восемь». Распоряжение об операции он отдал доктору. Меня он спросил глазами, и я кивнула. Больше забеременеть я не могла.

Четыре года после этого прошли без единой беременности — первые в моей взрослой жизни. Тело, которое больше не делили со мной пассажиры, вернулось ко мне, как возвращается квартира после ремонта: пахнущее чужим и непривычно просторное. Господин звал меня так же часто, но сидел всё дольше, а брал всё реже. Всего их вышло восемнадцать — лет, не детей, — и счастливее у меня не было.

Сейчас

Вечер. Дети — те, что ещё живут дома, — ушли на берег жарить рыбу, и дом звенит тишиной, как кастрюля после мытья. Я лежу на веранде на боку, подложив подушку под живот, и слушаю, как внутри возится новый жилец: он, судя по всему, левша.

Бибиш больше не бегает с накидкой. Она сидит рядом на корточках, чистит маниок и вздыхает — в этом вздохе ровно столько лингала, сколько нужно, чтобы мне стало и стыдно, и тепло.

— Опять без накидки, — ворчит она. — Ещё светло.

— Для меня оно село давно, Бибиш.

Она фыркает и бросает очищенный корень в миску. Это единственное, чему она так и не научилась: не отвечать мне, когда я права.

21

Последние годы он не мог удовлетворять меня, как прежде. Ему было за восемьдесят. Голос, рука, взгляд — всё осталось прежним; короче стали только ночи.

Одну из тех ночей я помню лучше остальных, потому что в ней не случилось ничего, кроме голоса.

Он сидел в кресле, я — на полу у его ног, голая, как всегда. Он долго молчал, и я успела принять это за очередное «позже». Потом, негромко, по-французски:

— Рука.

Я не поняла, какая и куда. Он подождал.

— Левая. Вниз.

Я положила ладонь между ног — мокрую, горячую, давно готовую — и замерла, как в Руасси, не зная, можно ли двинуться.

— Медленно, — сказал он. — Нет. Ещё медленнее.

Я двигалась так, как не двигалась никогда: двумя пальцами вдоль губ, вверх, к клитору, который обходила кругом, не касаясь, пока хватало сил. Он видел всё — по тому, как напрягались бёдра, как я кусала губу, как кольцо в малой губе тянулось за пальцем. Он не касался меня, не вставал, не расстёгивал рубашку. Только голос. «Стоп» — и я останавливалась, с рукой между ног, вся дрожа. «Дальше» — и шла дальше. Между «стоп» и «дальше» могло пройти полминуты или пять минут: считал он по-своему, как Найджел.

— Два пальца. Внутрь.

Я вошла в себя сама, и это оказалось ни на что не похоже: свои пальцы, его голос и ничьих рук. Бёдра пошли навстречу сами, а «стоп» остановило меня на самом верху, на острие, где выдох никак не кончался. Я простояла там вечность. Он молчал. Я слышала только своё мокрое дыхание и лампу.

— Maintenant, — сказал он тихо.

Я кончила на собственных пальцах, перед ним, на полу, с лицом, которое показывало ему всё, а он смотрел так, как смотрел в первую ночь: пока я не закончу и пока не закончится мой взгляд. Потом он сказал «bien» — то слово, которое Найджел говорил над хлебом, только по-французски, — и оно легло на меня, как ладонь.

Он меня не тронул. Ему хватило голоса. Я возвращалась к себе через двор, и колени подгибались, как после козел.

Однажды вечером он сказал:

— Ты голодна.

Он не спрашивал. Я промолчала. Тогда он сказал, чего хочет: чтобы другие делали то, на что у него больше не хватает ночи, — при нём, для него, под его рукой. Его люди. Его брат.

— Да, Господин, — сказала я. — Позже.

Он кивнул и больше к этому не возвращался. Неделю я думала. Думала днём, за ставнями, и ночью, на берегу, — о том, что будет, если чужие руки окажутся мне приятнее его рук, и о том, что будет, если не окажутся. Через неделю я пришла к нему сама и сказала: «Сегодня».

В ту ночь их было двое: Жозеф и лодочник Эли, молчаливый, с руками, пропахшими бензином от подвесного мотора. Лампа на солнечной батарее светила белым больничным светом, и я скучала по керосину. Господин сидел в постели, откинувшись на подушки. Я встала над ним на четвереньки, лицом к его животу, и взяла его в рот — мягкого, тёплого, пахнущего им самим и мылом, — осторожно, как берут то, что хотят сберечь. За моей спиной Жозеф надорвал обёртку презерватива — этот хруст я помню лучше всего остального. Доктор Мбуйи привозил их из Киншасы коробками, и это было единственное, о чём Господин говорил с ним при мне.

Жозефа и Эли я не видела. Я видела его — живот, который поднимался и опускался, руку на простыне, лицо надо мной, повёрнутое к лампе. Его ладонь лежала у меня на голове, пальцы — в волосах, большой палец со шрамом — у виска. Чужие руки на моих бёдрах были для меня его руками, которые он отдал на время, и по тому, как вздрагивали его пальцы у виска, я знала, когда ему нравится то, что они делают.

Жозеф вошёл в меня сзади — резко, до упора, так, что я ткнулась лицом ему в живот, — и тёплое во рту вздрогнуло, и пальцы у виска шевельнулись раз, коротко: «ещё». Мои бёдра принимали чужой ритм, и голова, помимо моей воли, повторяла его, поднимаясь и опускаясь на того, кто меня об этом просил. Жозеф дышал, как человек, поднимающийся в гору, и каждый его толчок отдавался во мне до самого рта, до горла, до живота — одной цепью, и конец этой цепи держал тот, кто лежал на подушках.

В первую ночь Жозеф, взяв меня за бёдра, наткнулся ладонью на клеймо и замер на секунду, будто спрашивал разрешения у знака. Потом пальцы Господина у моего виска шевельнулись, и Жозеф перестал спрашивать. Эли был осторожнее — так обходят чужую лодку у причала, не задев бортом.

Он вошёл следом за Жозефом, не сказав ни слова, и двигался так мало и так точно, что сначала я приняла это за почтительность. Руки на моих бёдрах пахли бензином и рекой.

На втором или третьем круге — я потеряла счёт — меня накрыло. Не от его рук. От чужих: от бензинового запаха на коже, от ритма, который задавал не он, от того, что Эли нашёл внутри место, до которого не добирался ни Господин, ни Жозеф, — и я вздрогнула всем телом, на короткую секунду забыв, ради кого всё это. Рот у меня был занят, и ни одного звука я не издала, и это спасло меня или погубило. Я подняла глаза. Его глаза были на моём лице. Он видел.

Я боялась, что в чужих руках потеряю его. Вышло наоборот: никогда я не чувствовала его так целиком, как в ту ночь, когда меня держали другие, — его ладонь на голове, его дыхание, его молчание, его взгляд поверх моей спины на тех, кто делал то, что он велел. Стыдно мне было одного: что нравится это мне не только ради него.

Когда мне удавалось достаточно его возбудить, он поднимал от простыни два пальца, и они уходили. Тогда он брал меня сам — медленно, тяжело, как в первую ночь, не до конца твёрдый, но достаточный; я принимала его, мокрую и растянутую чужими, и чувствовала, как он входит туда, где только что были другие, — и это было самым острым во всей ночи: что он входит в то, что сам приготовил. Потом засыпал, не выпуская моего запястья, и я лежала рядом до рассвета, пока не приходила Бибиш с накидкой.

Жозеф брал меня яростно — так принимают товар по накладной: всё, до последней позиции. Уходя, он всегда оборачивался в дверях. Поэтому я не удивилась, что именно ему Господин меня завещал.

На следующий вечер я ходила по дому так, как ходила после козел: осторожно, замечая каждое движение, и каждое что-то мне сообщало. Бибиш принесла чай и поставила его чуть дальше обычного, чтобы мне не пришлось тянуться. На кухне мама Бернадетт перебирала маниок и сказала, не поднимая головы: «Эли вернулся в лодку на рассвете с лицом человека, который побывал в церкви». Я не ответила. На веранде Жозеф говорил с Господином о бензине для генератора и ни разу на меня не посмотрел; на причале Эли чинил мотор и тоже не смотрел, но у него покраснела шея. А Господин за ужином — я стояла рядом с кувшином — положил мне, не оборачиваясь, ладонь на руку, державшую ручку кувшина, и подержал секунды три. Я до сих пор не знаю, что в этом жесте было: благодарность, проверка, вопрос. Ответа на него у меня не было, и это было ново.

Сейчас

Ночь. Он просыпается раньше меня — молодые всегда просыпаются раньше — и сначала просто лежит, прижавшись грудью к моей спине, и дышит мне в затылок. Потом его ладонь находит живот, обводит его, как обводят чужую землю, и идёт ниже.

Я не двигаюсь. Меня учили не двигаться, пока не разрешат; сейчас разрешает он, и очень скоро я перестаю быть способной выполнять эту науку. Он входит осторожно — из-за живота — и совсем не так осторожно, как собирался: молодость не умеет притворяться. Я чувствую его всем телом: твёрдого, горячего, нетерпеливого, — и двигаюсь навстречу, мелко, как позволяет моё положение, и колечки подрагивают в такт. Он шепчет мне в плечо что-то по-французски, и внутри у меня всё сжимается от того, как легко ему это даётся.

Он не спрашивает. Я кончаю раньше него, молча, в подушку, — и он, почувствовав это, замирает на секунду, а потом продолжает так, будто я ему разрешила.

22

Он умер в сезон дождей, ночью, в моё время.

Я сидела рядом и держала его руку. Шрам на подушечке большого пальца был таким же, как в Руасси, — твёрдым, поперечным, — и, пока рука оставалась тёплой, я прижимала к нему свой большой палец.

— Огюстен, — сказала я.

Второй раз.

К рассвету рука остыла. Бибиш пришла с накидкой и остановилась на пороге, держа её на весу: она не знала, что теперь можно, а что нет. Я тоже не знала.

Его оплакивали девять ночей. Женщины пели во дворе до рассвета, и я пела с ними, не зная слов: ночь была моим временем, и петь в ней я могла.

Нотариус из Инонго читал завещание на веранде. Меня Господин оставлял Жозефу — «если она того пожелает». И ещё — счёт в брюссельском банке, открытый на моё имя в тот день, когда я прилетела, «на случай, если она захочет уйти». О счёте я узнала только тогда.

По обычаю вдова переходит к брату покойного. По завещанию — только если сама захочет.

Нотариус оставил мне бумагу: внизу два квадратика, «oui» и «non», и строчка для подписи. Слово, которое меня учили забыть, стояло напечатанным, с собственным квадратиком. Ответить полагалось до заката.

Мама Бернадетт, перебирая во дворе маниок, спросила, не поднимая головы, остаюсь ли я. Я сказала, что не знаю. «Тогда посиди», — сказала она, и я пошла сидеть к себе.

Паспорт лежал в верхнем ящике комода, там, где я положила его в первый день: я доставала его всего один раз, на папины похороны. Уйти было просто. Кукурузник по-прежнему садился на траву у озера, билеты по-прежнему заказывали по спутниковому телефону, а на счёте в Брюсселе лежали деньги, о которых я узнала час назад. Я проверила всё это, как проверяют, заперта ли дверь: не потому что собираешься выходить, а чтобы знать, что можно.

Я попыталась ответить на мамин вопрос, только наоборот: что мне делать где-нибудь ещё. Ответ не находился — не оттого, что делать было нечего, а оттого, что я не могла вспомнить, чего хочу сама. За восемнадцать лет этот вопрос ни разу не понадобился, и ответ на него лежал где-то на дальней полке, под пылью, рядом с Зуевым и фурой из Болоньи.

К полудню я вышла к воде. Накидку я надела сама: никто не смотрел, и от этого было только хуже, потому что выходило, что дело не в том, кто смотрит. На краю посадочной полосы, там, где трава переходит в песок, я села и положила паспорт и бумагу на колени.

Озеро блестело так, что резало глаза. Пироги шли к дальнему берегу. Над лесом, высоко, шёл самолёт — куда-то в Киншасу или в Брюссель, на любой из моих билетов. Я его не посчитала.

За спиной зашуршала трава. Жозеф остановился у края полосы и встал ко мне спиной, лицом к воде. Уходя, он всегда оборачивался в дверях; сейчас он не обернулся. Он смотрел на озеро так, будто видел его впервые, и ждал, пока я решу, — не подходя и ни о чём не спрашивая.

Я положила ладонь на бедро, под накидку, на знак. Он был горячим, как всегда днём. Чужие руки на моих бёдрах все эти годы были для меня его руками, отданными на время. Отдавать теперь было некому, а руки остались.

Я поставила крестик в квадратике «oui» и расписалась — своим именем. Рука от него отвыкла, и первая буква вышла кривой.

Я захотела.

Не Жозефа — руки. Жозеф шёл к ним приложением. Паспорт я отнесла обратно и положила в верхний ящик, на то же место. Он и теперь там лежит.

В ту же ночь Жозеф пришёл ко мне, сняв сандалии у порога, как приходят в чужой дом. Он остановился посреди комнаты — большой, мягкий, красивый той простой красотой, какая бывает у людей, которых любят все, — и спросил по-французски, можно ли. Спросил. Я смотрела на него и вспоминала хруст фольги, ладонь на клейме, ярость, с которой он брал меня при Огюстене: тот человек не спрашивал, потому что за него спрашивал другой — одним пальцем у виска.

— Можно, — сказала я.

Он лёг рядом осторожно, как на лёд. Всё было правильно: он целовал мне шею там, где я любила, входил медленно, как я любила, останавливался, когда я вздыхала, и спрашивал: «Так?» — «Да». — «А так?» — «Да». Двигался он надёжно, как хорошо отлаженная машина, и где-то на пятой минуте я поймала себя на том, что смотрю на трещину в потолке и перечисляю артикулы. Кончила я вежливо. Он тоже. Мы оба сказали «спасибо».

Мой второй хозяин — хороший человек, безумно меня любил. Он потребовал, чтобы я прошла операцию по восстановлению маточных труб и родила ему ребёнка. Я слетала в Брюссель — одна, как когда-то на похороны, — и через год родила двойню. Доктор Мбуйи сказал, что так не бывает. Это был первый раз. Жозеф часто советовался со мной и до сих пор слушается моих советов. Но один недостаток мешал нашей совместной жизни: сильный человек, со мной он был неспособен проявить свою силу.

Помню его первую попытку. Ротанг он срезал сам, как Огюстен, и строгал его на веранде, в плетёном кресле Огюстена. Кресло было ему тесно, как чужая обувь. Огюстену на трость хватало четверти часа; Жозеф возился почти час, дважды порезался и каждый раз поднимал глаза — проверить, смотрю ли я. Я смотрела.

— Ты знаешь за что, — сказал он наконец. Фразу он, видно, выучил заранее.

Я перебрала неделю: чашки, ставни, накидка — ничего, достойного трости. Но в Руасси учили отвечать, и я ответила:

— Да, Господин.

— За что? — спросил Жозеф.

Он сам понял, что спросил лишнее, и велел мне взяться за перила. Я взялась. Озеро было чёрное, на нём дрожали огоньки пирог — всё как тогда. Я ждала «моко». Трость поднялась — я услышала по воздуху, — постояла и опустилась, не коснувшись меня. Он положил её на перила рядом с моей рукой, осторожно, как кладут чужую вещь. Тот, кто при Огюстене принимал меня по накладной, до последней позиции, не мог ударить женщину, которая стояла к нему спиной и ждала.

— Как ты хочешь? — спросил он. — Скажи, и я сделаю.

Я стояла, держась за перила, и поняла, что отвечать мне нечем. Не от стеснения: мне не хотелось ни трости, ни её отсутствия. Мне хотелось, чтобы мне сказали, чего я хочу. Это было единственное, о чём нельзя было попросить.

Он положил руку мне на плечо — осторожно, словно проверял, не горячо ли, — и до утра сидел рядом, и мы оба были очень вежливы.

Приказ, который спрашивает, — это просьба.

Тогда он подарил меня своему сыну. Сначала спросил меня — честно, на «вы», — и я сказала «да». Мне было сорок восемь, Дьёдонне — двадцать. Эту разницу я считала неделю, как когда-то считала самолёты, а потом перестала.

Первую ночь Дьёдонне назначил сам, никому не сказавшись, — это было видно по тому, как он стоял в дверях: высокий, худой, с отцовскими бровями и руками, которые не знал, куда деть. Он был красив так, как бывают красивы двадцатилетние: без заслуг. Я встала на колени посреди комнаты, как учили, убрала руки за спину и стала ждать. Он молчал дольше, чем нужно. Потом сказал: «Ложись» — и голос у него дал петуха.

Я легла. Он стоял над кроватью и не двигался. Он, оказывается, не умел ни спрашивать, ни приказывать — умел только догадываться, что нужно одно из двух, — и выбрал приказ, потому что приказ короче. «Разведи ноги». Я развела. «Шире». Шире было некуда, но я постаралась. Он смотрел на меня, на кольца, на знак на бедре — всё это передали ему из рук в руки, как ключи от дома, — и я видела, как ходит его кадык. Разделся он быстро, неловко, наступив на штанину; член стоял у него твёрдо, прижатый к животу, длинный и светлее остального тела, и когда он лёг на меня, то вошёл сразу и глубоко, без всякого искусства, и застонал мне в плечо, как мальчишка, ударившийся коленкой. Двигался он быстро, мелко, жадно, и бёдра его били в мои с таким хлопком, что я чуть не рассмеялась, — а потом перестала, потому что поняла, что именно так мне нравится: когда берёт тот, кто сам не может остановиться.

Кончил он за минуту, коротко вскрикнув, и сразу, пока я ещё не отдышалась, потянулся рукой к моему бедру, к клейму. «Это наш знак», — сказал он тихо. Ладонь его лежала там, где столько ночей лежала ладонь его дяди, — тяжёлая, ещё не знающая своей тяжести. «Знаю», — сказала я.

Он покраснел. Тогда я взяла его руку — ту, что лежала на знаке, — и переложила себе между ног, и показала как: вот здесь, и не так сильно, и медленно. Он смотрел мне в лицо. Не на руку, не на грудь — в лицо, внимательно, до смешного серьёзно, как смотрят на стрелку прибора, — и следующее движение делал по тому, что видел. Этому его никто не учил. Это, видимо, передаётся по крови. Кончила я второй раз за ночь, и он увидел и это — и в лице у него что-то изменилось, как будто он понял, что именно держит в руках, испугался и не убрал руку.

Сейчас мне пятьдесят один год, и я беременна от своего хозяина. Доктор Мбуйи говорит, что так не бывает. Говорит он это уже второй раз.

Моему любовнику двадцать три. Он не спрашивает, как я хочу. Первым делом он разрешил мне солнце. После двадцати с лишним лет ночной жизни я загорела за неделю и выяснила, что солнца не люблю. Днём я хожу в накидке. Сама.

В мои пятьдесят один мне редко кто даёт больше тридцати пяти, и это после одиннадцати родов. Двадцать лет без солнца — лучший крем, какой я знаю.

Я официально рабыня, а на булавки у меня лежит пара сотен тысяч долларов — на том самом счёте, на случай, если захочу уйти. Точной суммы я не знаю и знать не хочу. Продали меня когда-то за один франк.

Бед у меня было достаточно; со временем они стали погодой. У меня четырнадцать детей — считая того, кто сейчас толкается у меня под рёбрами, под теми, что остались, — и шесть внуков.

Ленка Ковалёва иногда пишет мне в «Одноклассниках»: «Светка, ты как там, жива?» Я отвечаю, что жива.


109375   42 115015  57   1 Рейтинг +9.74 [12]
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 117

Медь
117
Последние оценки: Super0002 10 Breastweapon 10 bambrrr 10 Petra40 8 Hottie 10 sexforme 10 vovans62 10 seksi 10 hotwifecouple80 10 sept 10 alexwho33 10 borisbb 9
Комментарии 1
  • vovans62
    Мужчина vovans62 2954
    10.04.2024 19:22
    Весьма неплохо! Только без интересных подробностей.

    Ответить 2

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора mamuka40

стрелкаЧАТ +1168