Глава 1

Мужчины чувствовали Ингу раньше, чем замечали. Так бывает с запахом свежего хлеба на лестнице: не знаешь, с какого он этажа, а рот уже полон слюны. Они поворачивали головы на этот запах, находили её глазами - бёдра, грудь, мягкий живот под трикотажем - и на несколько минут становились внимательными и тёплыми, как собаки у кухонной двери.

Потом в дверях появлялась Лика.

Лика была на двадцать килограммов легче и на голову ярче. Она входила в комнату, как входят в тёплое море: не вздрогнув и не оглянувшись, твёрдо зная, что оно её удержит. Скулы, о которые можно порезаться. Длинная шея. Привычка закладывать прядь за ухо, от которой у мужчин пропадал голос. У Инги тоже, но этого никто не замечал.

Тот, кто секунду назад рассказывал Инге про поездку на мотоцикле и держал ладонь на спинке её стула, замолкал на середине фразы. Он не оборачивался - это было ниже его достоинства. Он всего лишь сдвигал взгляд на два пальца вправо, за её плечо, и в эти два пальца помещалось всё, что Инга о себе знала.

Она не оборачивалась следом. Она подталкивала указательным пальцем очки, сползшие по влажной переносице, и спрашивала: «Ну и что там, на перевале?» Он переспрашивал: «На перевале?» - уже вполоборота к Лике. Жар поднимался от ключиц к ушам. Это был единственный отклик, который Инга не умела отменить, и единственный, которого никто не замечал.

Причины она знала наизусть. Расплывшаяся фигура: бёдра, которые не влезали в джинсы с первого раза, и килограммы, обосновавшиеся там, где жили уже десять лет и съезжать не собирались. Круглое лицо без единой зацепки для взгляда. Нос, прозванный в детстве картошкой и оставшийся картошкой. Очки в минус семь, превращавшие глаза в две горошины. Глаза, к слову, были хороши: серые, с тёмным ободком у радужки, и многие мужчины ей об этом говорили. Но замечали они это обычно тогда, когда она снимала очки, а снимала она их тогда, когда гасили свет.

В постель с ней ложились охотно. Инга не умела лежать бревном: она стаскивала с мужчины рубашку, пока тот ещё думал о пуговицах, стонала в голос, не заботясь о соседях, и тело у неё было щедрое и не помнило обид. Оно откликалось на первое же прикосновение, увлажнялось, раскрывалось, шло навстречу и не умело торговаться. Только смотреть на неё в эти минуты никто не хотел.

Один упирался взглядом в окно, и она чувствовала, что там у него остаётся кто-то другой. Второй закрывал глаза и работал с лицом человека, который двигает диван в тесной комнате. Третий не отрывался от собственной ладони на её бедре и любовался ладонью. Четвёртый просил выключить свет, и она выключала, хотя в темноте от неё оставалось только то, что им и было нужно.

Телу было всё равно, куда они смотрят. Оно получало своё - исправно и горячо, - а Инга лежала рядом, слушала, как остывает кожа, и разглядывала тот же потолок, который только что разглядывал он.

Много лет у неё была одна фантазия. Она обросла подробностями, как днище корабля ракушками, но суть осталась прежней.

Лет в четырнадцать она нашла в школьной библиотеке растрёпанную книгу по демонологии, а в ней - гравюру: женщина с рогами и копытами, и вокруг неё, как скошенная трава, лежали мужчины. Гравюра была чёрно-белой. Красной Инга закрасила её сама - в голове, одним движением, как закрашивают рисунок в тетради.

С тех пор в этой фантазии она входила в комнату, и комната менялась. Не поворачивалась - менялась: разговоры оседали, как пена, лица поднимались к ней одно за другим, как подсолнухи, и ни одно не могло отвернуться, потому что это была не вежливость и не воспитание, а закон природы, как тяжесть, как вода, которая течёт вниз. Она была красной, горячей, нечеловеческой, неприлично и непоправимо желанной, и ей достаточно было поднять ладонь, чтобы любой из них, самый холодный, самый женатый, самый равнодушный, пошёл за ней, как на верёвке, и встал на колени, и поднял на неё глаза - и не смог их опустить.

Заканчивалась фантазия всегда одинаково, и этот миг Инга довела до совершенства: её накрывало в ту секунду, когда поднятые на неё глаза не могли опуститься. Спина выгибалась, пятки упирались в одеяло, очки лежали на тумбочке, и в комнате никого не было.

Об этом она не рассказывала никому: ни в тёмных комнатах, ни в светлых клубах, где о фетишах рассказывают все.

Может быть, именно эта фантазия и привела её в тему. Ваниль делилась с Ингой чем угодно, кроме внимания. Конфетно-букетный период, который у других женщин тянулся месяцами, у неё укладывался в две недели - ровно столько, сколько требовалось, чтобы добраться до постели. В теме всё было иначе. Там на женщину смотрели. Верх смотрел на спину, на которой проступали следы; на то, как кожа шла от бледной к розовой; на бедро, вздрагивавшее за секунду до удара; на лицо - на её круглое лицо, которое под таким взглядом становилось значительным, как страница, которую читают. Смотрели не потому, что она красива. Смотрели потому, что это была их работа. Инге этого хватало.

К двадцати двум годам верхов у неё накопилось достаточно, чтобы различать их по первой минуте. Студент с отцовским ремнём извинялся после каждого удара. Начитанный сверялся со шпаргалкой из интернета. Виртуоз верёвки видел в ней, главным образом, узлы.

Очередной верх оказался вдвое старше. Ей было двадцать два, ему сорок четыре, и этот возраст он назвал сам, без кокетства, как называют вес багажа. Седина на висках, крупные кисти, голос, которому ни разу не пришлось повышаться. Познакомились они на закрытой вечеринке в клубе. Лика стояла у стойки, и мужчины липли к ней, как железные опилки к магниту, а он сел на диван рядом с Ингой, поставил стакан с водой себе на колено и спросил, как она сюда попала.

Она начала рассказывать, ожидая, как всегда, что его взгляд вот-вот соскользнёт, - и сорок минут не могла остановиться. Он слушал. Он слушал лицом, всем лицом, и ни разу за эти сорок минут его глаза не дёрнулись за её плечо, хотя Лика дважды прошла мимо, а в третий раз остановилась и простояла рядом нарочно, с бокалом, длинная, в золотом платье. В какой-то момент Инга заметила, что держит бокал обеими руками, что шея горит, а очки не сползают: она забыла про них, и они, оставленные без присмотра, сидели на месте.

Через неделю она оказалась у него дома. Дом стоял за городом, полчаса на такси, и тишина в нём была такой, какая бывает только там, где за неё платят. Он умел. Он знал, где у спины предел, и останавливался за секунду до того, как Инга успевала подумать «хватит». Но первый вечер она запомнила не по этому. Она запомнила, как он смотрел.

Он не говорил: «Смотри на меня». Он клал два пальца ей под подбородок, поворачивал лицо к себе и держал, пока она не поднимала глаза. Она отводила их. Сначала всегда отводила. Пальцы возвращали лицо на место - без слова, без нажима, с тем терпением, с каким наливают воду до метки.

Лицо горело. Она чувствовала, как жар идёт по скулам, как дрожит нижнее веко, - а он смотрел, как оно горит. Это было стыднее всего, что с ней делали за эти годы. Хотелось зажмуриться. Хотелось надеть что-нибудь на голову. Она не зажмурилась. Между ног стало тяжело и влажно, и случилось это до всякого прикосновения: он только смотрел.

Два месяца она ездила к нему по выходным, а потом и среди недели. Он читал книги, которых она не читала, и не делал из этого события; спорил с ней и умел проигрывать спор с тем же спокойным лицом, с каким выигрывал. О деньгах не говорил, как не говорят о воздухе. Ни разу не посмотрел мимо.

* * *

Она рассказала ему об этом в конце второго месяца. Лежала ничком на его кровати, лицом в подушку, и ждала, пока он закончит со спиной. Час назад кожа у неё прошла весь путь, какой полагается, и в самой густой полосе над поясницей остановилась на багровом. Теперь он втирал в спину прохладный крем, и багровое под его ладонью остывало до розового с пятнами.

— Я хочу тебе кое-что сказать, - произнесла она в подушку. - Это глупо.

— Говори.

— Ты будешь смеяться.

Ладонь на её спине не остановилась.

— Говори.

Слова приходилось выталкивать по одному, как мебель в узкую дверь.

— Я хочу стать суккубой.

Подушка нагрелась и стала влажной от дыхания. Ладонь двигалась. Больше в комнате ничего не двигалось.

— Не играть. Не надевать костюм. Стать. Чтобы на меня смотрели все. Чтобы любой, кого я захочу, шёл за мной. - Она запнулась. - И не мог отвести глаз.

Она ждала смеха так, как ждут удара, - заранее сжав мышцы. Смеха не было. Она перевернулась на бок, чтобы увидеть его лицо, и спина ответила короткой горячей болью.

Он сидел на краю кровати, с кремом на пальцах. Лицо спокойное. Взгляд - на неё, не за плечо и не мимо.

— Если хочешь, - сказал он, - сделаем.

Её бросило в жар. Слова она поняла потом. Пальцы вцепились в простыню, рот пересох, и пульс перебрался из запястий в горло.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Так не бывает.

— Бывает. Дорого и долго. Это не то же самое, что «не бывает».

Слово «верх» стало ему мало. Другое пришло само и легло на язык, как леденец: Хозяин.

Она искала в его лице ту усмешку, которой взрослые мужчины отделываются от молодых женщин. Усмешки не было. Зато вспомнилось, что за два месяца он ни разу не пообещал того, чего не сделал. В первую неделю сказал, что не причинит ей боли без цели, - и не причинил. Однажды она обмолвилась о книге, которую в детстве зачитала до дыр, - и через три дня такая же книга, того же издания, с той же картинкой на обложке, лежала у неё на подушке. Сколько стоит такое превращение, она не представляла и только догадывалась, что состояние. А шутят дёшево.

— Операции, - сказал он. - И восстановление после них. Восемь месяцев, не меньше. Тебе придётся уволиться и переехать ко мне. Будет больно. Больнее, чем здесь. - Он коснулся пальцем багровой полосы у неё на пояснице, и она вздрогнула. - Внешне я могу сделать тебя суккубой. Всё остальное - твоя работа.

В девятнадцать Инга пришла в клуб одна и ни разу об этом не пожалела. Но одно дело - то, что делают с телом на вечер. Другое - то, что делают с жизнью.

— Неделя, - сказал Хозяин. - Подумай, мечта это или девичья блажь. Если блажь - ничего не изменится. Я не стану относиться к тебе ни лучше, ни хуже.

Она раскрыла рот. Что из неё собиралось выйти, «да» или «нет», она не знала сама. Он положил палец ей на губы, и то, что она хотела сказать, осталось внутри.

— Неделя.

Первые четыре дня Инга думала. Думала так, как учили в университете: тетрадь на пружинке, две колонки, «за» и «против». «За» занимало одну строчку: «Бывает». Слово было его. «Против» переползло на второй лист: работа, восемь месяцев, боль, мать, которой ничего нельзя объяснить, долг, который не отдать и за десять жизней, нож. Главным доводом стояла необратимость, и на бумаге он выглядел смешно: возвращаться к себе прежней ей хотелось меньше всего на свете.

На третий вечер она встала перед зеркалом в ванной голая, в одних очках, и принялась закрывать ладонью части собственного лица: нос, подбородок, лоб, щёки. Закрывала и смотрела, что остаётся. Оставались глаза. Оставалась, если не врать себе, хорошая шея, оставались плечи, которые она любила, и грудь, на которую смотрели все. Остальное она стирала ладонью, по куску, как стирают с доски, и не чувствовала ни капли жалости. Это испугало её сильнее, чем нож.

К пятому дню голова перестала участвовать, и дальше всё решало тело. Оно отказалось от еды: запах яичницы выворачивал, горло закрывалось, как кулак, хлеб во рту превращался в вату. Оно отказалось от сна. Инга лежала на спине, смотрела в потолок и слушала, как сердце стучит в кончиках пальцев. Во рту стоял вкус железа, и вода его не смывала.

Голос разума говорил коротко. Это безумие. Он изуродует тебя. Таких операций не бывает. Ты знаешь его два месяца. Голос тела не спорил, он тянул своё, густо и не торопясь: вспоминал два пальца под подбородком и то, как горело под ними лицо, а взгляд не уходил; вспоминал, как от этого взгляда внизу живота набухало что-то тёплое и тяжёлое, поднималось выше, стягивало соски до ломоты; вспоминал красную женщину с гравюры и комнату, где лица поднимаются к ней одно за другим, и ни одно - Хватит - и ни одно не отворачивается. Инга лежала в пустой постели, сжав бёдра. Простыня под ней намокла, и не только от пота.

— Такого не бывает, - говорила она потолку.

Потолок молчал. Он, в отличие от Хозяина, не умел обещать.

На седьмой день к утру её выключило, как лампу. Она проспала до трёх часов дня и проснулась оттого, что желудок скрутило судорогой. Хотелось не поесть, а накинуться на еду. Она стояла у открытого холодильника и ела холодные макароны руками, прямо из кастрюли, давясь и смеясь, и где-то между третьей горстью и четвёртой поняла, что ответ готов. Не она его приняла - тело. Оно ушло вперёд, пока она спала, и вернулось с решением.

Она вытерла пальцы о футболку, нашла телефон и написала одно слово. Ответ пришёл через минуту: «Завтра». И следом: «В семь». Ни «рад», ни «умница». Инга положила телефон и доела макароны.

* * *

Хозяин встретил её в дверях. Не поцеловал, не взял пальто - посмотрел внимательно, от лица до туфель, и кивнул, как кивают, когда человек пришёл вовремя. Кабинет был в конце коридора: стены, обшитые тёмным деревом, лампа с зелёным абажуром, стол размером с катафалк. На столе лежал лист плотной кремовой бумаги, с рамкой по краю и буквицей в первой строке, - как в старых книгах. Рядом стояли белое фарфоровое блюдце и чернильный прибор со стальным пером. Чуть в стороне - пузырёк со спиртом, ватные диски и бумажный пакетик.

На кресле лежала чёрная атласная комбинация.

Он ничего не сказал. Взял её, подержал на весу, как держат пальто для женщины, - и Инга поняла.

Она разделась у стола, спиной к нему. Пальцы на пуговицах были чужими, холодными и неловкими. Платье, лифчик, трусы остались на ковре; кожа на спине покрылась мурашками, и холод кабинета был неотличим от его взгляда. Он коснулся её плеча и повернул к себе. Она прикрыла ладонью живот. Двумя пальцами он взял её за запястье и отвёл руку в сторону, как отводят занавеску. Без слова. Она не стала возвращать руку. Соски сжались - от холода и от чего-то ещё, для чего холод служил предлогом.

Комбинация села впритык, на размер меньше, чем она сама позволила бы себе выбрать. Он угадал мерку до сантиметра, и это было оскорбительно и приятно одновременно. Атлас был ледяным и быстро теплел. Тонкие бретели врезались в тяжёлые плечи, подол задирался на бёдрах, и ткань ничего не скрывала и не пыталась. Живот, который Инга годами прятала под трикотажем, лёг в атлас мягкой полной линией, и она увидела, как его взгляд идёт по этой линии от рёбер к бедру и не соскальзывает.

Рука потянулась к дужке очков - привычно, чтобы снять, - и он перехватил её.

— Оставь. Ты должна видеть, что подписываешь.

Это были первые слова, которые он произнёс с её прихода.

Он развернул её к лампе и вложил ей в руки лист.

— Прочти вслух.

Сначала голос звучал чужим, как у человека, который читает объявление на вокзале.

ДОГОВОР

Я, нижеподписавшийся, в здравом уме и твёрдой памяти обязуюсь превратить Ингу в суккубу - существо, перед чьей волей не устоит ни один мужчина.

Поскольку суккуба на свободе опасна для рода человеческого, будущая суккуба обязуется безраздельно служить своему Господину.

Подпись будущей суккубы скрепляется кровью.

Внизу уже стояла его подпись - чернилами, короткая, без росчерка. Место рядом оставалось пустым.

На слове «суккубу» у неё дрогнул уголок рта. Читала она так, как читают тост на чужой свадьбе: с лицом человека, который сдерживает смех. На последней строчке смех кончился. Не потому, что стало страшно. Потому что он слушал, как она читает, и не улыбался.

— Бумагу можно не подписывать, - сказал он. - До этой минуты можно.

Она поняла, что это не ловушка и не проверка. Он порвал бы лист. Инга положила бумагу на стол, повернулась и протянула ему левую руку.

Он надорвал пакетик - внутри оказался стерильный одноразовый ланцет, из тех, какими меряют сахар, - и она едва не рассмеялась во второй раз: договор с нечистой силой, оформленный как в средневековье, и аптечный ланцет. Спирт, которым он протёр ей безымянный палец, пах больницей и холодил кожу. Безымянный. Она заметила, что именно этот, и промолчала.

Щелчок. Укол вышел короче, чем ожидание. Он наклонился над её рукой так близко, что она слышала его дыхание: ровное, и только этот ровный звук удерживал её на ногах. Двумя пальцами он сжал основание её пальца, и на подушечке набухла капля. Круглая, тугая, насыщеннее всего в комнате: рядом с ней зелёный абажур, тёмное дерево и золото корешков на полках выглядели выцветшими. Инга никогда не видела свою кровь так близко. Красный был густой, чистый, живой. Таким красным она когда-то закрасила гравюру.

Он повёл её руку над блюдцем и надавил ещё раз. Капли упали на фарфор - одна, вторая, третья - и не растеклись, а остались круглыми, как бусины. Палец пульсировал в такт сердцу, и сердце теперь билось именно там.

Перо он подал сам, рукоятью вперёд. Инга макнула его в блюдце. Кровь была жиже чернил и сбегала с пера быстрее. Первая буква вышла жирной, вторая тонкой. Она расписалась так, как расписывалась в паспорте, полностью, и на последней букве рука остановилась, как лошадь перед барьером, - а потом пошла дальше сама. Перо скрипнуло по плотной бумаге. Росчерк вышел размашистым, красивым и чужим.

Подпись высыхала на глазах: алое уходило в бурое, как уходит в бурое всё, что остаётся на воздухе. Инга поднесла палец ко рту - по-детски, не думая - и ощутила вкус железа. Тот самый, что не уходил у неё изо рта всю неделю.

— Теперь туда, - сказал он и кивнул на тёмный ромб в узоре ковра под лампой. - Бумагу держи у груди.

— Зачем?

— Чтобы потом было с чем сравнить.

Он достал из ящика стола фотоаппарат - тяжёлый, чёрный, не телефон. Она встала в центр ромба: босая, в чёрной комбинации, в очках, с договором у груди и пульсирующим пальцем, который оставил на краю листа маленький красный отпечаток. Он поднял камеру.

— Смотри в объектив.

Она смотрела. Ни на одного мужчину она не смотрела так - не отводя глаз и не моргнув. Вспышка ударила по стёклам очков, и мир на секунду стал белым.

Когда зрение вернулось, он смотрел на неё - спокойно, не мимо и не за плечо, как смотрел всегда. Но впервые Инга не была уверена, что он видит Ингу.

Глава 2

Хозяин вёл её превращение так, как ведут стройку.

Над столом в кабинете, рядом с договором в чёрной раме - кровь на бумаге успела потемнеть до цвета ржавчины - появилась пробковая доска. Сверху на ней висели три снимка Инги, сделанные в день переезда: анфас, в профиль, со спины. Ниже шла таблица: по горизонтали восемь месяцев, по вертикали этапы - лицо, пигмент, тело, ноги, стопы, рога и зубы, язык, глаза, занятия. Каждый закрытый этап он перечёркивал красным маркером, одной линией, не размахиваясь, как закрывают задачу в рабочем календаре. Инга приходила смотреть на доску по вечерам. Линий прибавлялось с каждой неделей, и все были красными.

Заявление об уходе она подала в понедельник. Две недели отрабатывала в отделе, где никто не спросил, куда она уходит: её уход заметили ровно настолько, насколько замечали её саму. Потом, в субботу, она приехала в дом с двумя сумками. Зеркала в доме были завешены - все: большое в холле, высокое в спальне, маленькое над раковиной в её ванной. Тёмная ткань, приколотая булавками по углам. Инга спросила, зачем. Хозяин не ответил.

С ночи договора она говорила ему «вы». Об этом её никто не просил.

Первым в списке стояло лицо, и начали с носа.

Она отсчитывала от ста назад и дошла до девяноста семи. Потом проснулась в палате: во рту вкус железа, на лице гипсовая лангета, а под ней нос, чужой и огромный, как кирпич, приклеенный посреди лица. Под глазами расплывались два лиловых пятна. Хозяин сидел в кресле у кровати и смотрел на эти пятна с тем же вниманием, с каким прежде смотрел на следы ремня у неё на спине. Боль под его взглядом не стала меньше. Она перестала быть одинокой.

— Зеркало, - прохрипела она.

— Нет. Ты увидишь всё сразу.

Ей оставалось ощупывать. Через неделю лангету сняли, и она нашла кончиками пальцев под отёком чужой нос, тонкий и прямой, с острым хрящиком на конце, и водила по нему так, как водят по шрифту Брайля. Она ждала жалости - к носу, который двадцать два года звали картошкой. Прислушалась, как прислушиваются к боли после наркоза. Подождала. Жалости не было.

Лицо переделывали ещё дважды: скулы, разрез глаз, подбородок. Каждый раз отёки, синяки цвета баклажана, вата в ноздрях, и каждый вечер он сидел в кресле и смотрел.

* * *

Пигмент начали на втором месяце, когда сошли синяки.

Мастерица оказалась сухой женщиной с седым хвостом и скучным голосом. Она привезла машинку и два чемодана флаконов, разложила всё на стерильной простыне и сказала, не глядя на Ингу: «Красное не любит, когда дёргаются». Красное набивали сплошным слоем, сантиметр за сантиметром, сеанс за сеансом, как красят забор, доска за доской: сначала левая рука, потом правая. Хозяин приходил на сеансы с книгой, садился в кресло в ногах стола и раскрывал её где-то посередине.

Первые четыре сеанса боль оставалась фактом. Горячая нить, которую протягивали сквозь кожу вдоль предплечья, тонкий злой звук, похожий на комариный, и счёт: двадцать, двадцать один, двадцать два. Инга считала, чтобы боль оставалась снаружи, сбоку, чем-то, что происходит с рукой, а не с ней. Рука шла от бледной к розовой, от розовой к красной, под вечер к багровой - а за ночь остывала до цвета, которого у живой кожи не бывает: матового, густого, как киноварь. Это было терпимо. Это было даже скучно: по шелесту страниц она научилась угадывать, длинную ли главу он читает.

На пятом сеансе мастерица перешла на спину, и спина оказалась другим делом. Спина была обучена: прежними верхами, а в последние месяцы им. Она помнила, что у боли на ней бывает продолжение.

Первый час Инга считала. Нить шла вдоль позвоночника, сворачивала под лопатку, возвращалась; она держалась за счёт, как за поручень: сорок, сорок один. Во второй час боль перестала быть линией и стала поверхностью: вся спина горела ровным плотным жаром, как после ожога, и отдельных уколов в этом жаре не осталось.

Потом она перестала считать. Она не заметила когда. Заметила только, что давно не слышит машинки: звук ушёл куда-то под воду. Боль была на месте, Инга знала, что она на месте, как знаешь, что в соседней комнате гудит холодильник, но боль больше не была болью. Чем она стала, Инга не понимала. Слов для этого не находилось. Тело обходилось без слов.

Первыми поняли бёдра. Они подались вперёд - на сантиметр, на полсантиметра - навстречу простыне, вернулись и подались ещё раз, и она, не понимая, что делает, позволила им, а когда поняла, было поздно. Стыд ударил в лицо. Мастерица ничего не сказала. Её свободная рука легла Инге на бедро и придержала - буднично, как придерживают работу, - и игла пошла дальше.

Шелест страниц прекратился.

Хозяин встал и подошёл. Не сказал ни слова. Ладонь легла ей на крестец, тяжёлая и тёплая, и надавила - на выдохе; отпустила; надавила ещё раз. Бёдра поняли быстрее, чем она.

И всё, что было ею - спина под иглой, бёдра под его ладонью, рот, в котором стоял вкус железа, дыхание, которое она больше не держала в руках, - сошлось в один горячий, тугой, непрерывный ток, идущий снизу вверх и сверху вниз одновременно, и Инга пыталась сказать себе, что это боль, потому что это была боль, и это была не боль, и разница между одним и другим, так ясно проведённая через всю её жизнь, стёрлась.

Её накрыло. Тихо, без крика: кричать было нечем, воздух ушёл. Она не помнила, как это закончилось. Помнила, что когда мастерица выключила машинку, простыня под бёдрами была мокрой, на крестце лежала ладонь, тёплая и неподвижная, а спина горела так, что воздух в комнате казался льдом.

— Хорошо, - тихо сказал Хозяин.

Инга не поняла, про что: про спину или про то, что с ней случилось.

Ноги удлиняли четыре месяца.

Хирург, лысый и вежливый, объяснил на муляже, как это делается: кость рассекают, на обе половины ставят кольца, кольца соединяют стержнями, и в щели между половинами нарастает новая кость - по миллиметру в сутки, быстрее нельзя, иначе она не успеет. Аппарат Илизарова, сказал он с гордостью человека, говорящего об отце.

Каждый вечер в девять Хозяин садился на край её кровати, доставал из кармана латунный ключик, похожий на ключ от часов, и поворачивал гайки на стержнях на четверть оборота. Таких четвертей в сутки полагалось четыре: три делала медсестра, вечернюю он не отдавал никому. Щёлк, щёлк, щёлк, щёлк. Каждый щелчок проходил по ноге снизу вверх, от щиколотки до паха, длинной горячей струной, икры твердели, и Инга училась дышать сквозь зубы. Он, в свою очередь, учился считать её дыхание и ни разу не спросил, больно ли. Потом он обрабатывал места, где спицы входили в кожу: у неё на каждой голени их было по десять, как стежков на неудачном шве, - и это был самый нежный час дня.

Ночами, когда судороги скручивали ей ноги, он читал вслух. Бабеля - «Одесские рассказы», потом Мопассана. Инга научилась засыпать под Беню Крика.

К третьему месяцу, когда ей разрешили вставать с ходунками, оказалось, что подоконник в её комнате стал ниже. К четвёртому, лёжа, она доставала пальцами ноги до спинки кровати, которой раньше не касалась. Тело росло в длину, и вместе с ним росла чужая протяжённость: когда она тянулась почесать щиколотку, рука не доходила на целую ладонь.

Остальное шло между делом, пока кость нарастала в щели, и казалось мелочью. Грудь сделали за одну операцию; шов под ней хирург накладывал сам, не доверив ассистенту. Талию делал корсет. Его снимали на час в день, в ванной, и весь этот час Инга чувствовала себя развязанной. Язык рассекли надвое за сорок минут, и две недели Инга говорила, как ребёнок, потерявший передние зубы, пока новый язык не выучился складываться трубочкой и расходиться по её воле. Зубы заменили на ровные, белые и острые. Первый раз лазер прошёл по ней за две недели - сантиметр за сантиметром, луковицу за луковицей, везде, кроме головы, - потом возвращался раз в месяц и в списке болезненных вещей значился последним, между зубами и рогами: сухое щёлканье, запах палёного, горячие точки, гаснувшие одна за другой. Она слушала его вполуха, как слушают соседский ремонт. После последнего прохода одна из медсестёр сказала: «Теперь не вырастет ничего», - и Инга кивнула, не вдумываясь. Брови ей потом нарисовала мастерица - чёрным, волосок к волоску. В череп под кожей вставили два титановых основания, и когда кость приняла их, на основания надели рога. Они оказались тяжелее, чем она ожидала, и на первых порах тянули голову вперёд, пока шея не привыкла.

* * *

С ногами оставалось одно. Хирург называл это заключительным этапом и не поднимал глаз.

Накануне Хозяин пришёл не в девять, а позже, и ключа с собой не взял. Аппарат к тому времени сняли, кость срослась, и новые ноги - длинные, исхудавшие, в розовых рубцах - лежали поверх одеяла, как чужие. Он сел на край кровати.

— Завтра стопы, - сказал он. - Всё, что мы делали до сих пор, другой хирург мог бы при желании исправить: хуже, но исправил бы. Это - нет. Пальцы, которые срастят, обратно не разрастишь.

Она молчала.

— Ты сказала: не костюм. - Он говорил ровно. - Костюм снимают.

— А море? - спросила Инга. Вышло нелепо, она сама это услышала. - Я смогу пойти на море?

— В закрытой обуви.

Она засмеялась. Он ответил улыбкой, одним углом рта, и смех у Инги оборвался: оба знали, что шутка была не про море.

Когда за ним закрылась дверь, Инга села и стала считать пальцы на ногах. Большой, второй, третий. Мизинец на левой всегда был кривым - мать говорила в детстве, что от тесной обуви, - и в сандалиях Инга прятала его под соседним. Жалко стало почему-то именно его. Она коснулась мизинца кончиком пальца, как гладят ребёнка по голове, и сказала вслух:

— Ну, пока.

Голос разума предложил позвонить хирургу и отказаться. Он говорил коротко и убедительно, и Инга выслушала его до конца, как выслушивают незваного, но вежливого гостя.

Копыта выращивали три месяца в лаборатории, из её собственной костной ткани. Слово «аутологичный» Инга выучила до того, как заново начала ходить. Пальцы срастили в две опоры, внутреннюю и внешнюю, и поверх них нарастили твёрдую тёмную оболочку: раздвоенное копыто, как у козы, только крупнее и глаже.

Она очнулась не от боли, а от её отсутствия: ног ниже колен не было. Совсем. Они вернулись через час - огнём, таким плотным, что ступни казались раскалёнными слитками на концах голеней. Стоять она смогла через три недели, на костылях. Пятка висела в воздухе, и в этом висении был весь смысл: ступня вытянулась в одну линию с голенью, как у балерины на пуантах. Только балерина встаёт на пуанты на минуту, а ей предстояло так жить.

Копыта диктовали осанку. Чтобы не упасть вперёд, нужно было отвести таз назад и прогнуть поясницу; вес уходил на кончики, на гладкую твёрдую опору; на каждом шаге вздрагивали икры - мелкой, стыдной дрожью, - и ахилловы сухожилия звенели, и только через два месяца дрожь перешла в упругость. Походка, которую Инга в юности репетировала перед зеркалом, оказалась детской игрой. Эту строили из костей, мышц и месяцев.

Вечерами он втирал ей в икры крем - ладонями, от колена к копыту, не пропуская ни сантиметра, - и Инга лежала, закрыв глаза, и слушала, как вместе с его ладонями, идущими вниз по голени, вверх по внутренней стороне бедра поднимается жар. Выше колена он ладоней не поднимал. Это было невыносимо, и она не просила.

Ходить её учила старуха. Лет шестидесяти, с такой прямой спиной, что рядом с ней Инга чувствовала себя вопросительным знаком; бывшая прима, как сказал Хозяин, и больше ничего не добавил. За первую неделю старуха произнесла не больше двадцати слов. Она клала ладони Инге на бёдра и поворачивала таз на два градуса; тянула за затылок вверх, как за невидимую нить; вжимала пальцы под рёбра - туда, куда нужно было дышать, - и держала, пока дыхание само не находило дорогу. Если Инга ошибалась, старуха отпускала её и смотрела. Это было страшнее окрика.

К седьмому месяцу дни складывались одинаково, и это однообразие было уже не расписанием, а привычкой тела, отлитой в форму: утро у станка в бывшей гостиной, где старуха, не говоря ни слова, поворачивала её таз на два градуса вправо и на градус назад, и час хода по длинному коридору, по паркету, по которому копыта выстукивали сначала сумбурный перестук, потом ритм, потом её собственную, Ингину, походку, которую в доме узнавали по звуку, ещё не видя, и обед, который она ела теперь иначе, не склоняясь к тарелке, и занятия с психологом, и урок взгляда, и вечер, в котором ключ давно сменился кремом, а Хозяин по-прежнему приходил в девять, и ночь, и желание, которое с пятого месяца стало приходить без повода: от запаха кофе, от скрипа двери, от его шагов в коридоре.

Психолог, тихая женщина с чашкой чая, заставляла её говорить вслух то, что обычно говорят про себя. Только «я хочу» - без «извините» и «если можно». В первый раз, когда Инга произнесла «я хочу» без ничего вокруг, она побледнела; к концу месяца могла попросить мужчину передать соль и не извиниться. Потом пошёл взгляд: на переносицу - раз, два, три; на губы - четыре; вниз по телу и обратно; в глаза. Тренироваться можно было на ком угодно. Охранник у ворот на третьей секунде принимался изучать носки собственных ботинок. Хозяин не отводил глаз никогда. Его она так и не переглядела.

Гипнотизёр приходил по средам. Лицо у него было такое, что через минуту после его ухода Инга не могла бы описать ни как он выглядит, ни во что одет; зато голос запоминался: тёплый, ровный, как вода в ванне, из которой не хочется вылезать. Слов она не помнила. Помнила, что после сеансов пол казался мягче, а дом добрее, и что любая мысль, какая приходила в голову, приходила с одним и тем же привкусом: Хозяин.

Когда-то он сказал: «Всё остальное - твоя работа». Выходило, что по средам её работу делали за неё. Это было первое обещание, которого он не сдержал. Думать об этом дальше почему-то не хотелось.

Проверила она это на седьмом месяце, в воскресенье, когда Хозяин сказал, что до вечера она остаётся в доме. Копыта к тому времени держали её без костылей. Она оделась, спустилась с крыльца и пошла по дорожке к калитке: пятьдесят шагов, пустяк.

На двадцатом шаге к горлу подступила тошнота. На тридцатом выступил холодный пот, и дорожка пошла рябью, как вода. Инга вцепилась в чугунную ограду и стояла, дыша ртом. Голос разума говорил в ней коротко и зло: Это они. Это сеансы. Ты знаешь, что это. А Голос тела, который ещё полгода назад мог поспорить с кем угодно, отвечал тихо и сыто, тёплым длинным потоком: что дома тепло, что он сейчас придёт и сядет на край кровати, что идти некуда и незачем, потому что там, где она, и так хорошо, и всё, что нужно сделать, - повернуться. Она повернулась. Тошнота выключилась в ту же секунду, как выключается выдернутый из розетки прибор.

Инга села на нижнюю ступень крыльца. Это была не стена: стена не пускает, а её никто не держал. Это был поводок. Он не мешал думать о чём угодно - ненавидеть, смеяться над Хозяином, придумывать, как уйти, - он не пускал мысль дойти до рук.

Хуже всего было то, что Голос тела не возражал.

За ужином она решила сказать ему всё. Фраза была готова с обеда, короткая, без «извините»: «Вы меня привязали». Психолог была бы довольна.

Инга подняла глаза от тарелки, набрала воздуху и услышала собственный голос:

— Передайте, пожалуйста, соль.

Он передал. Соль была ей не нужна. Она посолила рыбу и съела её до конца.

* * *

Глаза оставили на последний день.

Хозяин вставлял линзы сам. Он взял её лицо в ладони и несколько секунд смотрел ей в глаза - в серые, с тёмным ободком, те, о которых мужчины говорили ей в темноте, - и Инга поняла, что он с ними прощается. Потом линзы легли на роговицу, прохладные и вязкие, и мир стал молочным, как за мокрым стеклом: сквозь белую сетку она различала его лицо, но не различала выражения. Серых глаз, которые так хвалили в темноте, больше не было.

Комбинацию он принёс сам. Ту же, чёрную, атласную. Когда-то она села впритык, на размер меньше, чем Инга позволила бы себе выбрать; теперь была меньше на три и держалась на груди и бёдрах только потому, что ей не оставили выбора. Он одевал её, как одевают статую: стоя сзади, не говоря ни слова, и ни разу не прикоснулся дольше, чем было нужно.

Потом он повёл её в кабинет. В коридоре копыта стучали по паркету, на ковре замолкли. В углу стояло что-то высокое, накрытое чёрным сукном. Хозяин взялся за край и потянул.

Сначала поразило. Не рога и не лицо - цвет. Женщина в зеркале была красной, как закрытые веки, когда смотришь на солнце: ровно, густо, до глубины, и чёрный атлас на этой красной зиял, как провал. Потом пропорции: бёдра, которые и раньше были широкими, стали ещё шире - и уходили вверх в такую тонкую талию, что её хотелось обхватить двумя ладонями; над талией поднималась грудь, огромная, налитая, вынесенная вперёд противовесом к копытам; а ноги были длинными так, как не бывает, и кончались двумя тёмными глянцевыми точками, и вся фигура от этого казалась поднявшейся на цыпочки навсегда. Тело было гладким, как полированное: от линии волос на лбу до копыт на нём не осталось ни одного волоска.

Потом испугало. Лицо было прекрасным - не красивым, а прекрасным, той степенью, при которой слово «красивое» становится обидным, - с высокими скулами и длинным, к вискам, разрезом глаз. Но вместо самих глаз под бровями светились два белых пятна, ровных, без зрачков, и по ним нельзя было понять, куда эта женщина смотрит, - и потому казалось, что на тебя. Над висками из кости поднимались два рога, тёмных, загнутых назад и вверх. Женщина в зеркале приоткрыла рот, и в нём блеснули белые хищные зубы, а между ними дрогнул раздвоенный язык.

И потом потянуло. Она шагнула к зеркалу, и копыта оставили в ворсе раздвоенные отпечатки. Внизу живота потяжелело и стало горячо - от самой себя; Голос разума попытался заметить, что это ненормально, но Голос тела засмеялся - впервые за много месяцев, - и разум умолк. Она подняла руку, красную и длинную, и коснулась стекла там, где в стекле было лицо. Женщина коснулась её с той стороны.

В зеркале за её плечом стоял Хозяин - ниже на полголовы. Впервые она смотрела на него сверху вниз, и это не изменило ничего.

Она смотрела и не могла отвести глаз. Фантазия сбылась с поправкой: первой, кто не мог отвести глаз, оказалась она сама.

— Встань на ромб, - сказал Хозяин.

Она встала в центр, и ворс вдавился под копытами. Он снял со стены договор, вынул его из рамы и вложил ей в руки: бумага стала суше и тоньше, подпись на ней потемнела до цвета ржавчины.

— Держи у груди.

Он достал из ящика стола камеру.

— Смотри в объектив.

Она смотрела двумя белыми пятнами. Вспышка не заметила разницы: белое ушло в белое.

Через час он перечеркнул на доске последнюю строку, положил на стол рядом два снимка и отступил на шаг - дал ей сравнить.

Это были две разные женщины.

Одна смотрела в камеру серыми глазами из-за толстых стёкол, держала лист обеими руками и краснела - даже на снимке было видно, как горят скулы. Вторая не смотрела никуда и смотрела на всех сразу. Совпадали лист у груди, чёрный атлас, ромб на ковре и маленький красный отпечаток на краю бумаги - один и тот же на обеих.

— Инга умерла, - сказал Хозяин. - Отныне ты, моя рабыня, будешь отзываться на имя Ингалит.

Он произнёс это немного пафосно, как произносят в кино. Но Инга давно жила в этом кино, и пафос стал в нём обычным освещением. И в ту же секунду она поняла, почему с первого дня в доме были завешены зеркала: с первого дня в доме был покойник.

Ингалит. Инга и Лилит, склеенные так, что шва не видно. Имя легло на раздвоенный язык, как ключ в замок.

Она повернулась к нему на звук имени раньше, чем поняла, что это её имя.

Глава 3

Теперь костюмом стала Инга.

Хозяин вернул ей очки. Они лежали в ящике его стола, рядом с ланцетом и камерой, - те самые, в минус семь, с тонкой оправой, которая когда-то сползала на влажную переносицу. Остальное доставляли по частям. Обувной мастер, старик, проговорил весь визит - про колодки, про внука, который не хочет учиться ремеслу, про козлиную ногу, которую однажды уже шил, для оперы, - и ни разу не спросил, зачем. Через месяц он привёз туфли на такой платформе, что со стороны они выглядели причудой моды: внутри было ложе, повторявшее копыто, как футляр повторяет скрипку. Обещанная закрытая обувь оказалась красивой. Шляпа с глубокой тульёй была сшита по меркам рогов. Визажистка, молчаливая женщина с кистями в нагрудном кармане, научила её накладывать тональный крем на лицо, шею и кисти; красное просвечивало сквозь него густым жаром, и с трёх шагов это принимали за загар, какой бывает у людей, пролежавших на курорте дольше, чем следует.

Белые линзы она вынула и надела очки. Мир, молочный весь этот месяц, собрался в резкость - и вместе с ним в зеркале в холле собрались серые глаза, маленькие за толстыми стёклами, с тёмным ободком. Инга смотрела на неё из зеркала, как смотрят из окна уходящего поезда. Ингалит надела шляпу, и Инга скрылась под полями.

В воскресенье Хозяин сказал: «Съезди в город». Калитка, до которой она в прошлый раз не дошла, открылась, и ничего не случилось. Ничего - это было ощущение: лёгкость, как после снятого рюкзака. Под рёбрами было пусто и легко, и она уже умела читать эту пустоту как разрешение.

Хозяин назвал адрес, не объяснив зачем: улица, на которой Инга прожила пять лет. Шофёр высадил её на углу и остался ждать.

Пять лет по этой улице ходила женщина, смотревшая под ноги. Теперь по ней шла другая, и улица смотрела на неё. Мужчина с коляской забыл про коляску. Таксист на светофоре пропустил зелёный, и сзади ему погудели в три голоса, а он не услышал. Каждый взгляд ложился на кожу, как тёплая ладонь, и кожа, которая все эти месяцы только болела, вспоминала, что умеет и это. Первые сто метров Ингалит ждала, как всегда, что чей-нибудь взгляд вот-вот соскользнёт, - а взгляды не соскальзывали, не соскальзывали, не соскальзывали, и она шла сквозь них, как сквозь тёплый дождь. Она подтолкнула пальцем очки. Жест остался в руке, когда всё остальное ушло.

В кофейне на углу, где Инга по утрам брала капучино навынос, она села к окну и заказала кофе. Официант, мальчик лет двадцати, налил его мимо чашки и стоял, глядя на лужу и не видя её.

Лика сидела через два стола. Ингалит узнала её по шее и по привычке закладывать прядь за ухо: за год Лика не изменилась ни в одном жесте. С ней был мужчина, молодой, в кожаной куртке, и рассказывал что-то с таким жаром, что рисовал рукой в воздухе. Ингалит не прислушивалась. Она держала чашку обеими руками, когда мужчина замолчал на середине фразы.

Он не обернулся: это было ниже его достоинства. Он всего лишь сдвинул взгляд на два пальца вправо, за плечо Лики, и взгляд там остался. В эти два пальца поместилось всё, что Лика узнала о себе за полминуты.

Лика обернулась. Инга никогда не оборачивалась следом; у Лики не было навыка не оборачиваться. Она увидела высокую женщину в глубокой шляпе, в очках, с лицом цвета сильного загара, увидела, на что смотрят, и лицо у неё стало таким, какого Инга за годы дружбы не видела: растерянным. Лика поправила прядь. Прядь не помогла.

Ингалит ждала торжества. Торжества не было. Был жар, поднимавшийся от ключиц к ушам по знакомой дороге, - единственный отклик, который Инга не умела отменить, - и впервые в жизни он ничего не выдавал: красная кожа не краснела, она была красной и до него. Тело молчало для всех, кроме неё самой, и в этой тайне оказалось больше торжества, чем в растерянном лице Лики.

На секунду серые глаза за толстыми стёклами встретились с карими. Лика прищурилась, как щурятся, пытаясь вспомнить мелодию. Мелодия не вспомнилась: серые глаза в этом мире замечали только в темноте, а Лики никогда не оказывалось рядом, когда гасили свет.

Ингалит оставила на столе деньги за несостоявшийся кофе и вышла. На улице она остановилась и ещё раз подтолкнула очки.

Вечером она встала в холле перед зеркалом и сняла всё: шляпу, очки, пальто, туфли, остальное. Вставила белые линзы и осталась в чём была - в красной коже, в рогах, с двумя белыми пятнами вместо глаз. Прятать тело, которое строили по костям и сантиметрам, ей не хотелось. Эту мысль она проверила, как проверяют температуру: прислушалась к желудку. Желудок молчал.

— В клуб, - сказала она Хозяину за ужином. - Без шляпы.

Она сказала это тоном просьбы и тоном доклада одновременно и сама не могла различить, каким из двух.

Он помолчал секунду, глядя на неё так, как смотрел всегда.

— В пятницу.

* * *

Клуб был тот же: чёрные стены, красный свет, стойка с низкими табуретами. Здесь Инга сидела на краю дивана, пока Лика собирала у стойки железные опилки; здесь она сорок минут рассказывала, как сюда попала, человеку со стаканом воды. Ингалит вошла без шляпы. Хозяин шёл на шаг позади, и по давлению между лопаток она знала, что он смотрит ей в спину.

Комната изменилась. Не повернулась - изменилась. Фантазия была тише: в фантазии разговоры оседали, как пена, а здесь они обрывались каждый по-своему - смехом, не добравшимся до конца, стеклом, звякнувшим о стойку, женским вдохом, мужским кашлем. Лица поднимались к ней одно за другим. Женщины смотрели иначе, чем мужчины: одни с вызовом, другие с тем голодом, который она узнала бы где угодно. Она ждала, что хоть одно лицо отвернётся. Ни одно не отвернулось. Жар прошёл от ключиц к ушам, как всегда, и, как в кофейне, остался при ней.

Посреди зала, в двух метрах над полом, висела женщина: лицом вниз, в паутине красных верёвок, широкая в бёдрах и мягкая в животе, - лучшая работа вечера. Её закончили подвешивать за минуту до того, как открылась дверь. Под ней стоял виртуоз, вытирал ладони и ждал аплодисментов. Аплодисментов не было. Никто не смотрел на женщину под потолком.

Он стал старше, чем помнила Инга, и шире в талии, но руки остались прежними. Сквозь молочные линзы она не различала его лица - только руки: они перестали вытирать ладони и сами, пока он ещё не понял зачем, начали вязать что-то в воздухе. Это движение она узнала бы и вслепую. Он прикидывал на ней верёвку и видел не её, а то, что на ней можно завязать.

Он пересёк зал лёгким, чуть наклонным шагом человека, к которому привыкли подходить, остановился в двух шагах - профессионально - и сказал:

— Позвольте предложить вам верёвку. Я таких пропорций не видел.

Она выслушала до конца. Потом сказала:

— Три года назад. Подвал под парикмахерской. Ты завязал мне запястья так, что я неделю не чувствовала мизинца. Ты сказал: зато узел идеальный.

Лицо у него не изменилось. Изменились пальцы: они перестали вязать.

— Инга? - Он вгляделся и не нашёл. - Нет. Не...

— Инга умерла, - сказала она.

Это прозвучало немного пафосно, ровно так, как прозвучало у Хозяина, и она отметила про себя, что пафос ей идёт.

Он усмехнулся - привычной усмешкой верха, дежурной, как галстук, - и попытался отвести глаза: не подчиняться же так, посреди зала. Он искал в её лице зрачки, чтобы встретиться с ними и выиграть, а на их месте были два белых пятна. Взгляд, привыкший соскальзывать с лица на то, что можно связать, упёрся в них и встал. Колени у него согнулись раньше, чем он решил.

Он оказался на паркете, на коленях, в позе, которую сам придавал десяткам женщин, и все в зале видели, что он не понимает, как туда попал.

— Копыто, - сказала она.

Она выставила вперёд правое и перенесла вес на левое: старуха одобрила бы - стоять на одном копыте и не дрожать. Он наклонился. Она ощутила его губы не там, где они были, а выше, в голени, в кости, - глухо, как стук в дверь соседней квартиры. Он целовал так, как пьют: торопясь и боясь, что отнимут.

Она не сказала: «Смотри на меня». Она подцепила носком копыта его подбородок и подняла лицо. Он поднял глаза. И не смог их опустить.

Её накрыло. Не от копыта и не от его губ - от этого: от глаз, которые поднялись и застряли, от лица, которое хотело и не могло отвернуться. С четырнадцати лет она доводила эту секунду до совершенства в темноте, с очками на тумбочке, и теперь, стоя на одном копыте посреди зала, с чужим подбородком на носке, понимала, что в темноте недотягивала. Позвоночник держал вертикаль, как учила старуха. Дрогнуло только колено, опорное, левое. Никто не понял, что это.

Распорядитель вечера, молодая женщина с бритыми висками, подала плётку, не дожидаясь просьбы. Ингалит взяла её и посмотрела на Хозяина.

Он стоял у стойки со стаканом в руке. Он поставил стакан - тихий звук, и она услышала его через весь зал, - и в ту же секунду под рёбрами стало пусто и легко. Можно.

— Слово, - сказала она виртуозу. - Если понадобится остановиться.

— Янтарь, - сказал он в паркет.

Плётка легла в ладонь: десять хвостов из мягкой кожи. Держала такую она впервые, но знала её изнутри, и этого, как выяснилось, достаточно. Виртуоз снял рубашку сам, пока она придумывала, как это сказать. Первый удар вышел неловким: хвосты легли плашмя. Второй был лучше. Потом она поймала ритм и стала считать так, как когда-то считала под иглой: двадцать, двадцать один, двадцать два, - но теперь счёт принадлежал ей.

Спина шла от бледной к розовой, от розовой к красной. Она видела это впервые - сверху - и поняла, почему на неё смотрели прежние верхи: не из вежливости и не по долгу службы. От этого невозможно было оторваться.

Она остановилась за секунду до того, как он успел подумать «хватит». Эту секунду она знала телом, сама столько раз её ждала, и только потом заметила, что остановилась ровно так, как останавливался Хозяин. Она не нашла в этом ничего, кроме удовольствия.

Виртуоз лежал на паркете ничком и дышал, как после бега. Спина шла багровыми полосами, и он не пытался встать.

— Спасибо, - сказал он в паркет.

Про женщину под потолком вспомнили минут через двадцать. Она висела молча, лицом вниз, и смотрела на красную фигуру посреди зала. Ингалит узнала этот взгляд сразу - изнутри. Это был взгляд Инги. Рука поднялась к переносице, где больше не было очков, и опустилась. Что делать с этим взглядом, Ингалит не знала и на всякий случай запомнила.

Хозяин не двинулся с места. Он смотрел на неё через зал, спокойно, как смотрел всегда. Когда она подошла, он сказал:

— Хорошо.

На этот раз она знала, про что. И тело, которое минуту назад хозяйничало в зале, затихло и подалось к нему.

Дома он проводил её до двери спальни. Выше колена его ладони не поднимались и теперь.

Ночью ей не спалось. Тело лежало тяжёлое и довольное, как после работы, а Голос разума смотрел в потолок и говорил коротко: Инга умерла. Чей тогда был взгляд? Ответить было некому: Голос тела уже спал.

* * *

Хозяин называл это «спустить с поводка». Выражение ей не нравилось.

Гость пришёл в четверг: друг Хозяина, грузный, седой, из тех мужчин, которые привыкли, что женщины подходят сами, а сказанное ими «да» - одолжение. «Ингалит, мой секретарь», - представил её Хозяин без тени улыбки. Гость знал, кто она на самом деле, и смотрел на неё как на дорогую машину: не купить, а оценить. За ужином он обращался к Хозяину и говорил о ней в третьем лице, пока она сидела напротив с бокалом, который держала за ножку двумя пальцами.

— Хорошая работа, - сказал он, не глядя на неё. - Кто делал?

На неё смотрели так, как смотрели прежние верхи, - как на работу. Она узнала этот взгляд и подождала.

Хозяин поставил стакан на скатерть. Тихий звук. Голос разума заметил, что желание, которое включается стуком стакана, нельзя считать вполне своим. Голос тела не интересовался, откуда оно пришло: оно пришло по команде, и оно было голодным.

Она встала и обошла стол. Подошла на расстояние, на котором женщины его круга обычно останавливались сами, и не остановилась. На переносицу - раз, два, три; на губы - четыре. На третьей секунде он потянулся отвести глаза, как охранник у ворот, но оказался покрепче охранника: продержался до пяти. Потом ещё секунду смотрел на её рот, потому что смотреть больше было некуда.

Она взяла его ладонь и положила себе на рёбра, ниже груди, туда, куда учила дышать старуха, и стала дышать. Он держал руку неподвижно и чувствовал, как рёбра расходятся под ней на вдохе, одно за другим, и как рука сама идёт вслед за ними. Она не сказала ни слова. Он ни о чём не спросил.

Дальше слов не понадобилось. Свет она не гасила. Он ни разу не посмотрел в окно.

Утром он не мог удержать чашку. Что она делала языком, он не смог бы пересказать, даже если бы захотел: ни в одном из человеческих языков для этого не нашлось глагола. Он звонил девять дней подряд. На десятый приехал сам, с цветами, и охранник у ворот, тот самый, что когда-то изучал носки собственных ботинок, изучал теперь носки гостя - с глубоким сочувствием.

Глава 4

К весне тело, которое она прежде знала по недостаткам, Ингалит знала по температуре.

Красная кожа держала тепло, как печная стена. Мужчины, трогавшие её в первый раз, отдёргивали руку, а потом возвращали - уже зная, что обожжёт. Градусник показывал тридцать шесть и шесть. Мужчины ему не верили. Лазер выжег на ней всё, что не было головой, и гладкая кожа читала воздух: сквозняк в коридоре она чувствовала затылком, лопатками, ягодицами, подколенными ямками, а солнечный луч на бедре - как чужую ладонь. Одежда стала мешать. Дома она ходила так, как ходят в раю до яблока: без одежды и без стыда.

Рога меняли баланс головы, и она научилась проходить в низкие двери боком, склонив шею, как склоняют её лошади. Спала она теперь на боку: на спине мешали рога. В ванне копыта скользили по эмали, и в первый раз она села в воду так, что волна дошла до двери. На паркете копыта звенели, и лестница узнавала её первой. Раздвоенный язык умел то, чего не умел человеческий: каждый кончик двигался сам, и она тренировалась на ягодах, на ложке мёда, на стебле сельдерея, пока не научилась брать им виноградину так, чтобы не раздавить, и держать на весу, как держат на ладони птенца. Белые линзы в доме она не носила, только очки: в очках мир собирался в резкость, и серые глаза разглядывали красное тело так, как разглядывают дорогую вещь, которая неожиданно оказалась твоей.

Кожа требовала ухода, как требует любая кожа, но другого: утром миндальное масло, вечером крем, а дважды в неделю - тёплая ванна с содой и маслами, в которой она лежала по получасу, пока копыта и ногти не становились податливыми, а кожа не начинала пахнуть тёплым хлебом. Копыта были костью, а кость растёт. Раз в десять дней она садилась на низкую скамью, ставила копыто на колено, подтачивала его пилкой, снимала с краёв лишнее и полировала замшей до глянца: это был её любимый час, тихий и ничей. Ногти на руках она красила в чёрный, и чёрные ногти на красных пальцах выглядели как знаки на чужой карте.

Труднее всего оказались волосы - густые, тёмно-русые, до лопаток, единственное, что оставил на ней лазер. Среди них стояли рога, и первые недели расчёска застревала, шпильки не держались, а шляпа ложилась на рога, как на столбы. Она научилась делить волосы вокруг оснований на пробор, расчёсывать от кончиков вверх, обходя рога широкой щёткой, и мыть голову, наклонившись вперёд, чтобы вода не заливалась под основания: кожа там была ранимой и каждый день требовала спиртовой салфетки, как требовали когда-то места, где входили спицы. Первые месяцы салфеткой работал Хозяин, стоя у неё за спиной, и, кроме салфетки, её ничего не касалось. Потом он передал салфетки ей, и она поняла, что и это передача. Две косы по сторонам от рогов держали причёску лучше любых шпилек.

Желание, пришедшее на пятом месяце без повода, больше не ждало и повода. Оно приходило с поясницы, с внутренней стороны бёдер, с кончиков раздвоенного языка, которые сами собой касались нёба; просыпалось раньше неё и торопило, как голод. Она научилась читать его, как расписание приливов, и не бороться с ним.

Потом начались встречи по делу. Хозяин никогда не объяснял, чего хочет: он называл имя и должность, и она знала, что за ними стоит - тендер, лицензия, разрешение на землю, место в списке. Друзья, партнёры, нужные чиновники: он подкладывал её под тех, у кого было то, что нужно ему, и делал это так же ровно, как когда-то заводил ей ноги ключиком: по графику и не извиняясь.

Шлюхой она себя не считала: шлюха берёт плату и уходит по часам, а Ингалит не брала ничего и оставалась в них надолго. Деньги были его. Власть была её - до следующего стука стакана.

* * *

Первым был заместитель начальника управления, ведавшего разрешениями на землю. Ему было сорок девять, у него были жена, дача и привычка не нарушать правил; на его столе семь месяцев лежала бумага, без которой Хозяину нельзя было двигаться дальше. Он боялся собственного желания больше, чем проверки: не потому, что оно было сильным, а потому, что это было единственное, чем он не умел управлять.

Ингалит готовила встречу так, как готовят спектакль. Для него она выбрала арендованный на ночь особняк, чёрный мрамор, шёлк цвета старой крови, сандал и ни одного зеркала: такие, как он, боятся увидеть себя в минуту, когда перестают быть собой. Свет она оставила в семи свечах. Вместо музыки включила запись дождя - не ливня, а того, который идёт всю ночь и не мешает думать.

Он пришёл, как приходят на допрос: в пальто, с портфелем.

— Я ненадолго, - сказал он с порога. - У меня в девять совещание.

Она вышла к нему в первом покрывале.

Покрывал было семь, от белого, цвета слоновой кости, до чёрного, и каждое пахло по-своему: ладаном, мёдом, мускусом, мокрой землёй, железом, дымом, ничем. Она не снимала их, она выходила из них, одно за другим, как выходят из слоёв сна, и каждое, падая, касалось его: лица, шеи, груди. Копыта били по мрамору ровно, как сердце в покое, и его сердце, слыша их, подстроилось само. Через пять минут его дыхание шло в её такт. Через десять он не смог бы сказать, где в комнате часы. Белые линзы смотрели на него не мигая. Куда именно, он не знал; она и сама видела его лицо пятном.

Когда упало последнее покрывало, она встала перед ним такой, какой её сделали: красной, гладкой, горячей, без единого волоса, с тёмными сосками, которые от жара его взгляда сжались до боли. Он не двигался. Она опустилась на колени и расстегнула ему брюки - он не сопротивлялся, как не сопротивляются во сне. Член у него стоял крупный, тёмный от прилива крови, и вздрагивал от каждого её выдоха на кожу. Она взяла его в рот. Раздвоенный язык работал так, как человеческий работать не может: один кончик обвивал уздечку, другой скользил по стволу, и каждый двигался сам, и нервы, привыкшие к одному языку, получали два. Он вскрикнул и схватился за её рога. Она подняла белые глаза и остановилась за секунду до того, как он успел подумать «сейчас». Он подумал «пожалуйста».

Она останавливалась так ещё трижды. Когда он начал бормотать - про жену, про совещание, про то, что так нельзя, - она села на него верхом. Копыта для такой позы не годились; она упёрла их в край ложа и приняла вес бёдрами. Он вошёл в неё одним движением, и она почувствовала, как её тело смыкается и разжимается вокруг него ровно так, как ей хотелось, - волной, от низа живота к горлу.

— Смотри, - сказала она.

Он открыл глаза. Она двигалась над ним не торопясь, подчиняя его ритм своему, и красный жар шёл по её груди, шее, лицу, к рогам, и она не зажмурилась: пусть видит. Сбилось только дыхание - на один вдох, - и копыто соскользнуло с края ложа. Он кончил следом, без звука, открыв рот, как человек, которого ударили под дых.

Потом, в темноте, она положила клыки ему на горло. Не прокусила - положила, как кладут нож на скатерть. Пульс бился о её зубы быстро и неровно.

— Не бойся, - сказала она.

Он не мог решить, любит он её или умирает, - она слышала это по пульсу.

Утром она докладывала Хозяину. Пока она говорила, она попробовала на нём счёт: на переносицу - раз, два, три; на губы - четыре. Он слушал и смотрел, как смотрел всегда. На семи её взгляд уже лежал на его руках, и когда он туда сполз, она не заметила.

Через три дня бумага, пролежавшая семь месяцев, была подписана. Он позвонил ей сам, не Хозяину, и спросил, что нужно ещё.

* * *

Хирург был другим. Он сделал её и потому не мог видеть иначе, чем чертёж: каждый раз, когда он смотрел на неё, он видел швы, которых она не помнила, и расчёты, которых не знала. Он ждал. Она допускала его в смотровую раз в неделю, раздевалась перед ним, как перед врачом, поворачивалась, поднимала руку, и он диктовал себе под нос латинские названия, а руки держал за спиной, потому что она не разрешала касаться. Он дрожал. Через месяц она стала приходить раз в десять дней, через два - раз в две недели; он осунулся и начал забывать на операциях инструменты. Она знала, что делает, и не жалела его: жалость вернула бы ему право жаловаться.

На третий месяц она сказала: «Можно».

Он касался её так, как касаются картин в музее после закрытия: с ужасом и благоговением. Он нашёл губами шов под грудью, который когда-то накладывал сам; шов она не помнила, а его губы помнили; он целовал каждый след и называл - сначала по-латыни, потом по-русски, потом шёпотом «прости». Она позволяла. Ниже он двинулся сам - по внутренней стороне бедра, где кожа была тоньше и горячее, - и она его не торопила. Она влажнела под его пальцами, а он смотрел на это, как смотрят на результат собственного расчёта, оказавшегося точнее, чем смел надеяться. Потом он заплакал - тихо, не останавливаясь. Она взяла его лицо в ладони, подняла и держала, пока он не посмотрел.

— Ты хорошо сделал, - сказала она.

Эти три слова стоили ему больше любой платы. Он кончил сразу и потом долго лежал, уткнувшись лбом ей в живот, как лежат те, кого наконец простили. После этого она не подпускала его два месяца. Он носил ей то, чего она не просила, и ждал, и подписал бы любую бумагу, не читая.

* * *

Охранник у ворот не умел говорить о том, чего хочет, и умел молчать так выразительно, что она прочла его по носкам ботинок. На третьей секунде он принимался их изучать, и она, научившаяся читать то, что мужчины делают, чтобы не смотреть, прочла: он боялся не её. Он боялся, что она окажется для него настоящей. Ему нужна была та, кого не бояться. Ему нужна была Инга.

Она красилась два часа, как раньше, - тональный на лицо, шею и кисти, ровными слоями, - но впервые с удовольствием. Надела очки, кардиган, юбку, которую носила в двадцать два, собрала волосы в хвост; рога спрятала под вязаной шапкой, натянутой до бровей. Копыта легли в туфли, как в футляры. В зеркале стояла Инга, усталая после работы, с красноватым от ветра лицом. Костюм сидел идеально: его сняли с её же руки.

Ночью она подошла к будке. Подтолкнула указательным пальцем очки и сказала Ингиным голосом, которым не пользовалась больше года:

— Извините, я, кажется, заблудилась.

Он поднял глаза и не опустил.

Она играла робость так, как играют на инструменте, который выучили в детстве: пальцы помнили, где какая струна. Позволила ему налить чай - «он с утра, но горячий», - не донести чашку, покраснеть, взять её за руку. Он раздевал её, боясь порвать. Под кардиганом было красное; он замер, и она сказала: «Загар». Он сделал вид, что поверил, потому что хотел поверить.

Она легла на узкую койку в будке, и он лёг к ней так бережно, как несут полную до краёв чашку. Он был тяжёлым и тёплым, и она обхватила его ногами, и двигалась навстречу, и учила его без слов - ладонью на его пояснице, дыханием у его уха - ускоряться и останавливаться, а он учился. Где-то посередине она заметила, что больше не играет: щёки горели под тональным по-настоящему, очки съехали, и поправить их было стыдно. Он ни о чём не спрашивал и ничего в ней не хотел поправить. Это было самое нежное, что с ней делали за этот год. Дыхание сбилось у него на плече - тихо, на два вдоха, - и на секунду, только на секунду, она забыла, что она не Инга.

К утру она вернулась в дом. В ванной она сняла шапку, и рога вышли на свободу; очки оставила. Из зеркала на неё смотрела красная рогатая женщина в очках в минус семь, и обе долго не могли решить, кто из них костюм.

Глава 5

Список Хозяин оставил на её туалетном столике: без записки, листом, сложенным вдвое. Шесть пунктов, и напротив каждого - женские имена. Саломея, Кармилла, Клеопатра. Изабелла. Бекки Шарп, Миледи, маркиза де Мертей. Манон, Грушенька, Скарлетт. Настасья Филипповна, Гедда, Эмма. Нана. Хозяин называл их коллегами.

Она читала список ночью, при одной свече, и находила в нём то, что уже умела, и то, чему только предстояло научиться. У этих женщин не было ни копыт, ни рогов, ни лазера, ни красной кожи. Они обходились. Внизу, под всеми именами, стояла карандашная пометка: «Финалы не повторять». Умирать было не обязательно.

* * *

Прокурор пришёл в приёмную сам, без вызова, и сел напротив стола секретаря. Всю жизнь он ловил на нарушениях других и ни разу не спросил себя, что хотел бы нарушить сам. Он положил на стол папку и сказал, глядя поверх её рук:

— Здесь материалы по делу вашего начальника. Они могут остаться в сейфе. Это зависит от вас.

Она знала этот жанр. Ингалит заговорила о чести. Она говорила тихо, Ингиным голосом, никого не обвиняя: что принадлежит не себе и потому не может продать то, чего у неё нет; что ей жаль его, потому что он хороший человек и поступает не так, как хотел бы поступить; что она будет за него молиться. Первое было чистой правдой: договор висел в кабинете, в чёрной раме. Слово «молиться» вышло у неё так, что прозвучало как ласка.

— Я не продаюсь, - сказала она. - И не потому, что дорого.

Он побелел. Он пришёл торговаться, а она отказала ему в праве быть покупателем. Через неделю он принёс вторую папку - пустую.

— Здесь ничего нет, - сказал он. - Я всё убрал. Вы можете не... - Он не договорил. Он стоял в приёмной, как школьник у доски, и не уходил.

Она не легла с ним ни разу. Раз в десять дней она отдавала ему свой ничей час: он садился на низкую скамью, ставил её копыто себе на колено, подтачивал пилкой, снимал с краёв лишнее и полировал замшей до глянца, медленно, ничего не пропуская. Выше щиколотки она его не пускала. Он и не просил. Её добродетель стала для него пыткой, и он не хотел, чтобы пытка кончалась.

* * *

Инга была первой маской и лучшей, но не единственной. Только к охраннику она её больше не надевала: второй раз пришлось бы играть. Ингалит хватало одного - узнать, о ком мужчина мечтает, - чтобы выдать ему именно её, со всеми паузами, ресницами и невинностью. Банкиру, тосковавшему по настоящей даме, она стала дамой: перчатки, стальной хребет, умение молчать за ужином так, чтобы молчание пересчитывало гостей. Вдовцу-профессору - ученицей, молодому дипломату - слушательницей. Под каждой маской она оставалась красной.

Друга Хозяина она держала на качелях. За ужином, при гостях, она издевалась над ним с таким удовольствием, что его собственные приятели отводили глаза: передразнивала его походку, поправляла, когда он путал даты, называла «наш медведь». Он краснел до корней седых волос; ему было больно, и он ждал ночи.

Ночью она приходила в его комнату, опускалась на колени и целовала его ботинки - «сапоги», говорил он потом, вспоминая, - и плакала настоящими слезами, потому что умела и это. Потом поднимала глаза и расстёгивала на нём брюки: он стоял над ней, тяжёлый, седой, с дрожащим подбородком, а она брала его в рот, плача, так что слёзы капали ему на бёдра, и держала языком так, как когда-то училась держать виноградину: не раздавив. Он просил прощения, не помня, за что. Утром она была холодной, как стекло.

К четвергу он забывал, что прощал, и помнил только, что был счастлив. Против этого пункта в списке Хозяин приписал на полях: «Как рулетка».

* * *

Банкир платил так, как платит человек, привыкший, что цена - ответ на любой вопрос. Колье, квартира на набережной, ложа в опере, поездка в Венецию, в которую она не поехала. Она принимала всё с равнодушием хорошо воспитанной кошки и отправляла Хозяину; тот продавал, вкладывал, распределял, и банкир, не замечая, оплачивал стройки, о которых не знал. Нана разорила бы его за три месяца. Ингалит не торопилась: за год он стал не тем, кем был, а она не полюбила его ни дня.

В ноябре, за ужином у Хозяина, он положил на скатерть конверт - между солью и серебром, при всех.

— Здесь всё, что у меня осталось, - сказал он. - Уйдите от него. Идите ко мне.

За столом стало так тихо, что было слышно камин. Хозяин не пошевелился и не посмотрел на неё: он смотрел на конверт, как на показатель, вышедший за график.

Ингалит взяла конверт, взвесила на ладони. Он был тяжёлым. И бросила в огонь.

Бумага вспыхнула разом: купюры, векселя, дарственная. В комнате запахло гарью. Никто не двинулся. Банкир смотрел, как горит последнее, что у него было, и ему не пришло в голову броситься вынимать: человек, на которого она смотрит, не смотрит на деньги.

— Теперь вы можете меня проводить, - сказала она.

Хозяин поставил стакан на скатерть. Можно.

Она ушла с банкиром. В его опустевшей квартире она была нежна, как не была ни с кем: без качелей и без масок. У него не получилось - ни в первый раз, ни во второй; он отвернулся к стене и сказал, что так ему и надо. Она не спорила. Она легла за ним, прижалась горячим животом к его спине и дышала ему в затылок, пока он не перестал перечислять свои потери вслух. Потом получилось. Он засмеялся - коротко, удивлённо, как смеются, найдя в кармане забытые деньги. Было ли это приёмом, она так и не решила. Это было то, что она могла дать человеку, которому нечего больше было брать.

Утром он проснулся один. На подушке лежал тёмно-русый волос. Днём он пришёл к Хозяину и подписал всё, что тот принёс.

* * *

Мужчин становилось больше. Виртуоз узнал о тренере, тренер - о поваре, повар - о друге, друг - о виртуозе: она не скрывала ничего, она подавала им правду порциями, с интервалами, как лекарство. Двое подрались в саду, неловко, как люди, которых давно никто не бил; она смотрела из окна с чашкой чая. Потом каждый получил записку: «Спасибо, что заступился». Каждый решил, что - только ему.

Друга Хозяина она отрезала от жены. Никто её об этом не просил: ей хотелось узнать, сколько веса держит инструмент, который в неё вложили. Сначала запиской, поданной в неурочный час, потом ужином, на котором села рядом с женой и говорила с ней так тепло, что та перестала бояться и начала жалеть; а потом шепнула ей на ухо то, что знала. Жена уехала. Старые друзья перестали звонить: в их телефонах Ингалит значилась как «беда». К зиме он остался с ней так, как остаётся человек на острове, с которого убрали мост.

Она не спала с каждым. Двое из них за весь этот год не получили ни разу: они ждали, и ожидание держало крепче любой близости. Она владела каждым. Одну встречу из графика она отменила сама - позвонила и сказала, что не придёт. Объяснять было нечего: ей не хотелось. Хозяин узнал об этом вечером и ничего не сказал. Стакан в тот вечер стоял нетронутым.

К зиме тех, кто не ушёл, стало тринадцать. Они пытались: уезжали на неделю, на две, в другие города, к жёнам и невестам, и возвращались с лицом человека, который пробовал бросить курить и забыл зачем.

Хозяин листал её недельный график - в графике личного секретаря против каждого дня стояли инициалы - и остановился на последней странице.

— Тринадцать, - сказал он. Не спросил: подтвердил.

Он поднял глаза от графика. Она начала счёт - на переносицу, раз, два, три - и где-то на пяти поняла, что он просто ждёт, когда она кончит считать. Она кончила. Он перевернул страницу.

Она не спросила, зачем ему тринадцать. Тело спросило первым: между лопаток прошёл холодок, тот же, что приходил перед первой иглой.

Глава 6

Подвал в доме всегда был заперт.

Ключ от него Хозяин носил на одной связке с латунным ключиком, которым когда-то заводил её ноги, и связка весь год звякала у него в кармане. Ингалит не спрашивала. От вопросов, которые могли ему не понравиться, у неё сводило желудок, и она давно перестала их задавать. По ночам под полом что-то стучало, и она думала - трубы.

— Сегодня, - сказал Хозяин в новолуние, за завтраком, не поднимая глаз от газеты. - Тебя сделал я. Признавать тебя будут они.

Она не спросила, кто «они». Голос разума молчал. Он, всегда успевавший сказать «подожди», лёг спать накануне вечером, и она не стала его будить.

Лестница вниз была каменной, и копыта звенели на ней иначе, чем на паркете: каждая ступень отдавалась в голень глухо и ясно. Хозяин открыл дверь. За ней был храм.

Чёрные свечи горели в нишах, на выступах, на железных стойках; воск оплывал и заливал пол тягучими струями, застывавшими на ходу чёрными языками. Воздух был густым от ладана, смешанного с мускусом и железом. Копыта оставляли в воске раздвоенные следы.

По стенам шла роспись. Козлоногие плясуны, женщины с распущенными волосами и змеями в руках, процессия людей в рогатых масках, идущая к фигуре, которой не показали, - все они смотрели в одну сторону, туда, где лежала плита. Фигуры были в рост, в охре и копоти, и при дрожании свечей они пускались в пляс: плечо вздрагивало, рука поднималась, рогатая голова поворачивалась. Нарисованная женщина со змеёй перевела взгляд с плиты на Ингалит - тот самый сдвиг на два пальца, только теперь его делали для неё. За росписью что-то тихо гудело; она сочла это дыханием стен.

В центре, на возвышении, лежала плита, длинная и узкая, с выемкой в изголовье, чёрная и холодная, как положено камню. Выемка была по мерке её рогов. Хозяин снял эту мерку, когда рогов у неё ещё не было. Подвоха Ингалит не искала: человек, весь прошлый год проверявший на собственных костях, что невозможное делается, не ищет подвоха в алтаре.

Тринадцать человек стояли кругом: чёрные плащи, капюшоны откинуты на плечи, лиц они не прятали. Она знала каждого - телом, по запаху, по тому, как он дышит, когда ему разрешено, - и никогда не видела их всех вместе. Шофёр, хирург, охранник, тренер по йоге, нотариус, повар, виртуоз, грузный друг Хозяина; человек, который и здесь держал под мышкой портфель; банкир в чужом, не по росту, плаще; прокурор, смотревший на её копыта; и ещё двое, чьи профессии не имели значения. Двое из тринадцати за весь год не получили ни разу и стояли бледнее остальных. Тринадцать мужчин, каждый из которых знал, что остальные двенадцать знают. Они боялись - не её, а того, что собирались сделать.

Хозяина среди них не было. Она поискала его глазами, не нашла и не удивилась.

Хор начался без команды. Тринадцать голосов пошли вниз, на нижние ноты, и в подвале появился звук, у которого не было источника: он поднимался из пола, шёл по колоннам, собирался под сводом. Это был речитатив - одна и та же фраза, ровная, как шаг, с гортанными проглатываниями на концах слов; каждый раз она возвращалась на полтона ниже, и звук погружался. Слов она не понимала. Кожа на спине собралась, как от сквозняка. Свечи вздрогнули, и фигуры на стенах повели плечами.

Сначала звук добрался до копыт: пол пел под ними, и дрожь пошла вверх по костям, по голеням, по бёдрам. Потом до рогов: вросшие в череп, они приняли звук, как камертон, и голова наполнилась гулом, в котором растворилась мысль.

Нотариус поставил на плиту у изножья чашу - тёмную, тяжёлую, без украшений. Звук был тот же, тихий, что у стакана на скатерти. Под рёбрами стало пусто и легко.

Она легла. Плита была холодной и гладкой, голова встала в выемку, рога ушли в неё, как в ножны, и впервые за много месяцев она лежала, не держа ничего: ни осанки, ни равновесия, ни взгляда. Над ней были своды, по ним шли отблески, и своды дышали. На стенах плясали фигуры: пламя дрожало, козлоногие приседали и вскидывали руки, женщины со змеями раскачивались в такт хору. Хор не прекращался. Звук шёл по плите, как ток по проводу, и входил в неё сквозь лопатки.

Он вошёл из дальнего конца храма, оттуда, где фрески кончались и начиналась темнота.

Он был высок. Чёрный плащ до пола, и над плащом - голова козла: чёрная кожа, жёсткая шерсть, прорези глаз без блеска и рога, длинные, закрученные назад и вверх, как её собственные, только больше. Хор оборвался на полуслове и тут же возобновился - тише, глубже, как возобновляется дыхание у человека, увидевшего то, чего ждал. Он шёл не так, как ходят люди: с пристукиванием, как идёт по камню обувь с подковами, и каждый шаг отдавался в плите, и в её рогах, и в зубах.

Она знала, кто это. Она знала бы его из тысячи. Кисти были его, крупные, - но когда он остановился у изножья плиты и положил ладони ей на щиколотки, они оказались ледяными. Хозяйские руки всегда были тёплыми. Она отметила это с тем облегчением, с каким отмечают, что документ подлинный: значит, не он. Ладони пошли вверх и у колена не остановились.

Он взял её за подбородок двумя пальцами и повернул её лицо к себе. Этот жест она узнала бы с закрытыми глазами. Жест был его. Холод был не его. Из двух свидетельств Ингалит выбрала то, которое нравилось ей больше.

Он надавил ладонью ей на грудину - на выдохе, - и воздух вышел из неё сам, как из надавленной подушки; он надавил ещё раз, и бёдра раскрылись сами. Он взял её без подготовки и без разрешения, как берут то, что принадлежит. Он был холодным. Он был больше, чем бывают люди, - шире и тяжелее, так, что тело не приняло, а уступило, - и боль пришла первой, острая, как ожог льдом, и ушла, оставив после себя ощущение, что внутри у неё больше места, чем она думала, и что место это нужно ему. Он не дышал; она слышала только хор, и свой хрип, и камень. В нём не было пульса: тот, кто был в ней, ни на что не отзывался, как не отзывается скала, и она сочла это знаком происхождения.

— Господин, - сказала она. Слово из договора, подписанного кровью.

Он двигался в ней ровно, нечеловечески ровно, без сбоев и без нежности, и каждый его толчок был решением. Она не помнила, как руки оказались у него на рогах. Хор шёл по кругу, на полтона ниже; фигуры на стенах плясали; нарисованная женщина со змеёй смотрела вниз, и ей показалось, что она улыбается. Её накрыло так, как не накрывало ни от рук, ни от взгляда: от чего-то, что не было ни тем, ни другим и было больше обоих; накрыло и не отпустило, а повело дальше, вниз, в тёмную тёплую воду, где не было ни имени, ни костей.

Когда она вернулась, его уже не было. Он ушёл так, как пришёл, - с пристукиванием, в темноту за росписью, - и где-то далеко стукнула дверь. Она приняла это за гром.

Тринадцать подходили по очереди. Хор не прерывался: пока один был с ней, остальные двенадцать пели, и звук входил в неё вместе с каждым, кто подходил.

Первым был хирург. Он положил ладони ей на бёдра - те самые ладони, что знали каждую её кость изнутри, - и шептал латинские названия мышц, к которым прикасался, как шепчут имена святых. Пальцы у него тряслись. Ей пришлось взять его руки в свои и показать, куда и как. Он слушался так, как слушаются бога: не понимая зачем и не сомневаясь, что надо.

Вторым был охранник. Он не опускал глаз ни на секунду и искал в её лице то, что нашёл тогда ночью в будке: очки, хвост, усталую девушку, которая заблудилась. Не нашёл. Она поняла это по его дыханию и поняла ещё, что Инги ему больше не дать - ни сегодня, ни потом.

— Извините, - сказала она Ингиным голосом, неизвестно за что.

Слово выскочило само - то самое, от которого её отучали. Охранник кивнул. Больше он ничего не искал.

Остальным она говорила без слов, каждому на его языке: одному ладонь на рёбра, другому два пальца под подбородок, третьему только взгляд. Ни один не смотрел в потолок, в сторону, на собственную ладонь. Свет никто не гасил.

Они были теми, кем она их видела. Так бывает с людьми, на которых смотрят достаточно уверенно: хирург перестал дрожать на втором прикосновении, нотариус выпрямился. Один из тех двоих, что ждали весь год, получил сразу всё и держался за неё так, как держатся за борт. Другим был прокурор. Он опустился на колени у изножья и поцеловал левое копыто, сбоку, и она почувствовала поцелуй в мизинце, которого не было. Больше он ничего не взял. Его пытка не кончилась и здесь; он этого и хотел.

Дальше она перестала считать. Кто-то начал на выдохе, как сам учил других, и на третьем вдохе сбился со счёта. Кто-то обращался с ней, как с дорогим продуктом, бережно и жадно одновременно. Грузный друг Хозяина, привыкший, что женщины подходят сами, подошёл сам, тяжело, и у него дрожал подбородок. Кто-то был так молод, что у него стучали зубы; кто-то так стар, что молился вслух, и она не стала его останавливать; кто-то смеялся тихо и счастливо, как смеются во сне. И всё, что было ею - плита под лопатками, воск, пахнущий железом, хор, гудевший в рогах, чужие руки и дыхания, сменявшие друг друга, как приливы, тринадцать разных голодов, которые она кормила по очереди и которые кормили её, - оплывало, как воск вокруг, густыми тягучими струями, и тянулось, и застывало на ходу, и тянулось дальше.

Последним, как и положено мастеру, был виртуоз. Над ней оказалось его лицо, на котором не было ни усмешки верха, ни дежурного галстука: только поднятый и не опускающийся взгляд. На этот раз ничего не нужно было скрывать, и дрожало всё, не одно колено.

Хор кончился ровно там, где должен был кончиться.

Козла привели в конце. Вели двое - повар и шофёр, - и он шёл сам, не упираясь, как идут на привычное место: большой, чёрный, с длинными рогами, закрученными назад, и пах так, что мускус перебил ладан. В старых книгах козёл был одним из лиц Дьявола. Козёл в подвале этого не знал. Он был настоящим.

Виртуоз отошёл от плиты, запахнул плащ и связал ему ноги одним движением, не глядя. Узел вышел идеальным. Это он умел.

Козла уложили у подножия плиты, и Ингалит села и посмотрела на него. У него были жёлтые глаза с горизонтальными зрачками, и смотрели они прямо. Это были единственные глаза в подвале, у которых не было никакого мнения о ней. Рога к рогам, красное против чёрного: в этом взгляде не было ни желания, ни страха - одно внимание, ровное и тёплое. Это был самый честный взгляд за всю ночь.

Дьявол вернулся, когда козла уложили. Он вложил ей в правую ладонь нож - рукоятью вперёд, так, как когда-то подавал перо, - а в левую чашу. Жест был знакомый, и она не стала проверять, чей он. Нож был простой, с рукоятью, обмотанной чёрной кожей; резал он честно.

Где-то на самом дне Голос разума шевельнулся - Он живой - и повернулся на другой бок.

Ингалит зажмурилась - так, как жмурятся дети перед уколом, не до конца, оставив щёлку, - и в этом движении Инга была жива. Рука дрогнула на замахе, к горлу подступила тошнота. Нож вошёл мягче, чем она думала: как в тугую ткань, которая неожиданно кончилась. Горячее ударило ей в руки, в колени, на пол. Она подставила чашу под струю; дальше руки сами знали, что делать. Козёл не закричал. Колени его подогнулись, и он лёг на бок, как укладываются спать, и жёлтый глаз остался открытым и смотрел на неё, пока в нём не кончилось внимание.

Чаша была тёплой. Она поднесла её к лицу - раздвоенный язык вышел сам, и два кончика коснулись края - и выпила.

Вкус железа. Тот самый, что не уходил у неё изо рта в ту неделю, когда она решалась; тот, что стоял в ней на сеансах пигмента; тот, что она слизывала с пальца на подписи. Теперь его было много, и она поняла, что все эти месяцы он был не последствием страха, а авансом.

В подвале было так тихо, что слышалось, как капает воск. Потом за росписью загудело громче, и пламя - все свечи разом, во всех нишах, на всех стойках - наклонилось к ней. Как лица в зале. Как подсолнухи. Ветра в подвале не было.

Пламя было задумано. Колени - нет. Тринадцать человек опустились на пол одновременно, без команды, и нотариус забыл закрыть рот. Дьявол, стоявший за плитой, чуть повернул козлиную голову: в этом повороте было что-то слишком человеческое.

С чашей у губ, с кровью на подбородке, она впервые назвала себя так - про себя, как называют вслух, чтобы услышать собственный голос: дьяволица соблазна. Звучало как строчка из афиши. Она не засмеялась. Тело не засмеялось тоже. Она знала - так, как знают собственное имя, - что в ней теперь есть сила. Не красота и не желанность, в этом ей давно не приходилось сомневаться: сила, перед которой не устоят. Откуда она взялась, Ингалит не спрашивала.

* * *

Мастерица всё это время сидела в нише со своим чемоданом флаконов, как сидят в приёмной, и ждала, когда закончится то, что её не касается. Теперь она встала.

— Наверх, - сказала она. - При свечах я не работаю. Чёрное на красном любит свет.

Тринадцать мужчин потянулись к двери по одному, и никто не оглянулся: они уходили так, как уходят из церкви после причастия, - тихо, с лицами, на которых ещё ничего не успело написаться. В дверях каждый обходил плиту на полшага шире, чем следовало.

Наверху было утро. Процедурная, где год назад ставили красное, была белой, с окнами на восток и бестеневой лампой над столом: в этом свете не оставалось ничего таинственного. В окно было видно, как двое рабочих несут через задний двор фанерный щит - нижнюю половину козлоногого плясуна, в охре и копоти.

Храм Хозяин строил так же, как строил её: по плану, втайне, по частям. Схему вычитал в старых книгах - от «Молота ведьм» до протоколов давних процессов, где чёрная месса была зеркалом церковной службы, а вино заменяли кровью, - и переложил на то, что умел: на сцену. Театральные мастера, которым платили вдвое за молчание, за шесть недель сделали из гипса, фанеры и пластика то, что на вид стояло там шестьсот лет; плиту загримировали под гранит. Вот что стучало по ночам под полом.

Ингалит это не мешало. Она легла под лампу на стол. Тайна не ушла вместе со свечами: она лежала внутри.

Знаки нарисовал Хозяин, от руки, на кальке, вместе с хирургом: два месяца они сидели над ними вечерами, и хирург то и дело вставал и показывал на себе, где проходят мышечные волокна. Линия ложилась по ходу волокна. Ломаные линии, круги, ходы, похожие на следы насекомых. Она не могла прочесть ни одного и узнавала каждый, как узнают в чужом языке слово из своего. Они шли по позвоночнику, огибали рёбра, спускались по бёдрам до самых копыт.

— Не дёргаться, - сказала мастерица, не глядя на Ингалит, и включила машинку.

Боль на этот раз не потребовала пустоты. Тело знало дорогу и не спорило: игла входила в красное, и боль сразу была чем-то ещё, и они шли вместе, как два голоса одной песни. Знак за знаком что-то вставало на место - с тем плотным глухим звуком, с каким в кость встаёт хорошо подогнанный штифт.

Хозяин пришёл в процедурную в обычном тёмном костюме, сел в кресло в ногах стола, достал из кармана книгу и раскрыл её где-то посередине, как на пигменте. Руки у него были тёплыми; она заметила это и не подумала ничего. Это был Бабель. По шелесту страниц она по-прежнему угадывала, длинную ли главу он читает.

Утро шло, свет в окнах менялся с серого на белый, лампа над столом ровно гудела. К полудню у Ингалит появилось ощущение, что в доме, где она жила, открылась ещё одна комната, и в ней кто-то есть. Была ли это сила или усталость, она не различала.

Мастерица выключила машинку в начале второго, вытерла руки, собрала флаконы. В дверях она задержалась, посмотрела на Ингалит и перекрестилась - быстро, украдкой, как крестятся, не веря, - и вышла. Она сама красила эту кожу в красное и сама набила на неё чёрное; она знала, из чего делаются оба цвета. Это не помогло.

С этой ночи в Ингалит было то, чего не умел поставить ни один хирург: уверенность. Она не думала о ней, как не думают о позвоночнике, но уверенность шла перед ней, как запах. Прежде мужчины чувствовали Ингу раньше, чем замечали, - как хлеб на лестнице. Теперь они чувствовали Ингалит раньше, чем видели, и это был уже не хлеб, а вера: слепая, жаркая, не требующая подтверждений. Люди, не знавшие про гипс и фанеру, ощущали её кожей. Люди, знавшие, ощущали тоже, и колени у них подгибались не перед фанерой.

Вдоль стены процедурной висело зеркало во весь рост - теперь его не завешивали. Ингалит встала перед ним в свете бестеневой лампы, где не было места чудесам, и вдохнула.

Знаки на рёбрах разошлись на вдохе, как корни, ищущие воду, и сошлись на выдохе. Она подняла руку - цепочка знаков от запястья к ключице побежала вверх. Повернула плечи - спираль на лопатке свернулась, как ёж. Шагнула - круги на бёдрах повернулись один навстречу другому. Остановилась - и они не остановились: шли ещё секунду после неё. Что бы она ни делала, знаки отзывались так, как отзывается живое: чуть раньше движения и чуть позже.

Хозяин смотрел на неё из кресла, как смотрит режиссёр на актрису, которая вышла на поклон и осталась в роли.

— Они живые, - сказала Ингалит.

— Это мышцы, - сказал он. - Рисунок ложится по ходу волокон. Хирург консультировал.

— Конечно, - сказала она.

Знак на её рёбрах дрогнул и повернулся, как зверь во сне.

Глава 7

Во второй раз Инга умерла в среду, в одиннадцать сорок, в кабинете с табличкой «Нотариус».

Нотариус прочёл ей текст заявления вслух ровным глухим голосом, каким в подвале вёл речитатив, - и Ингалит, которая в ту ночь слышала древность, на этот раз услышала только то, что было написано: имя, причина, подпись. Голос был ей знаком и до подвала; откуда, она вспомнить не смогла. Причиной значилось «по желанию заявителя». Бумаги в загс нотариус отвёз сам: дела Хозяина он вёл давно и целиком. Сменить имя оказалось проще, чем кость: заявление, две справки, пошлина, три недели. Фамилию оставили прежней: Хозяин считал, что фамилия - единственное в паспорте, что никто никогда не читает.

Старый паспорт нотариус отрезал по уголку ножницами - аккуратно, под сорок пять градусов, как режут то, что отслужило, - и положил на стол. Хозяин забрал его и спрятал в ящик, где лежали ланцет и камера. Ящик заполнялся.

В новом паспорте была фотография: женщина в шляпе, в очках, с сильным загаром. Перед фотографом пришлось сослаться на убеждения; возразить ему было нечего. Хозяин разглядывал снимок долго. «Хорошая работа», - сказал он, и Ингалит не поняла, про кого: про фотографа, про себя или про женщину в очках, которая смотрела из паспорта так, как Инга смотрела из зеркала, - из окна уходящего поезда.

В Ингин день рождения позвонила мать. Номер был старый, Ингин; Ингалит его не выбросила, сама не зная зачем. Мать спросила, жива ли она. Ингалит ответила Ингиным голосом: жива, работает, всё хорошо. Мать сказала: «Ну и слава богу» - и заговорила о давлении. Ингалит слушала двадцать минут. Положив трубку, она подтолкнула пальцем очки, которых на ней не было.

Числилась она личным секретарём своего Хозяина. Должность была настоящей: трудовая книжка, зарплата, налоги, оплачиваемый отпуск, которым она ни разу не воспользовалась. Иногда она и вправду играла эту роль: надевала чёрное платье в пол, шляпу, очки - Ингу, - принимала в приёмной посетителей Хозяина, предлагала кофе, называла время и смотрела, как мужчины, ожидая вызова, смотрят на её руки. Но это бывало два-три раза в неделю. В остальное время она жила - без косметики, без одежды и без шляпы. Быт вели двенадцать человек из агентства, которое не задавало вопросов; Ингалит знала их по именам и ни разу не видела, как они уходят.

* * *

Над столом в кабинете опять появилась пробковая доска.

Снимков на ней не было. Была таблица с тремя колонками: «корова», «пони», «свинья». Заполнена была только первая.

— Три? - спросила Ингалит.

— По очереди, - сказал Хозяин. - Каждый проект длится месяцы. Я не люблю делать два дела сразу.

Корова пришла в мае. Её звали Мария, с детства - Мрусей, и имени менять не стали: Хозяин сказал, что оно уже сделано. Ей было двадцать шесть, она работала медсестрой в районной поликлинике, и у неё были широкие плечи, тяжёлая грудь, русая коса и неспешные глаза. Чего она хочет, она объяснила в кабинете, глядя в пол, одним предложением: «Чтобы за меня решали, когда есть и когда спать, и чтобы ничего не нужно было доказывать». Она хотела быть коровой потому, что корова ни в чём не виновата.

Хозяин занялся ею сам и закрыл западное крыло на ключ: у каждой стройки должен быть один прораб. Ингалит в эти месяцы туда не заходила. Она слышала. По ночам из-за двери доносилось мычание - сначала робкое, со смущёнными паузами, потом уверенное, потом ровное, как дыхание; и она, лёжа в темноте, научилась различать интонации: вот эта значит «ещё», а эта - «спасибо».

Что делали в западном крыле, она узнавала по следам. Гормоны: через два месяца у Мруси пошло молоко. Хирург возвращался из крыла с лицом мастера, довольного работой: грудь, и без того тяжёлую, увеличили вдвое, и Мруся не могла теперь встать без опоры. В носовую перегородку вдели тонкое серебряное кольцо; в ухо - жёлтую бирку с номером. Номер был первый.

Один раз она увидела сама. Дверь в крыло стояла неплотно, и в щели была Мруся - на четвереньках, на мягких наколенниках, со спиной, вытянутой в одну линию от затылка до хвоста. Хвост, густой, из настоящего конского волоса, смещал центр тяжести назад, и Мруся училась нести себя на мышцах; бёдра у неё дрожали мелкой стыдной дрожью, которую Ингалит помнила по себе. Хозяин стоял рядом. Он положил ладонь Мрусе на крестец и надавил - на выдохе.

Бёдра Ингалит качнулись вперёд - на сантиметр, на полсантиметра, - и что она смотрит, она поняла, когда они уже вернулись. От двери она отошла так тихо, как умела на копытах.

К июлю молоко шло ровно, а Мруся перестала спрашивать, что дальше: она знала. Хозяин заходил в западное крыло всё реже. Однажды утром в дверях висел ключ.

Грязную работу делал штат. Корова должна была быть накормлена по часам, подоена в шесть, в полдень и в девять и выгуляна на лугу за домом дважды в день, и Ингалит следила, чтобы ничего не пропускалось, - с часами в руке, как проводник на перроне. Но было и то, чего штат не умел. Когда Мрусю доили, она смотрела на Ингалит: широко, неспешно, без мнения, - и Ингалит стояла рядом и смотрела в ответ, потому что дойка - минута, когда любому существу нужно, чтобы на него смотрели. Однажды Ингалит задержалась в городе, и в девять молоко у Мруси не пошло. Оно стояло до половины одиннадцатого, пока в дверях не появилась она.

В папке на столе лежал договор Мруси, подписанный чернилами. На последней странице рукой Хозяина стояла строка, которую Ингалит знала наизусть: «Бумагу можно не подписывать. До этой минуты можно». Рядом отметка: «зачитано». Кровью подписывала только она. Ингалит перечитала отметку дважды и закрыла папку.

* * *

Пони появилась в сентябре, когда в первой колонке не осталось непересечённых строк. Её звали Алла; Звёздочкой её назвал Хозяин - за белую прядь над лбом, которую она закрашивала с шестнадцати лет и перестала закрашивать в день знакомства. Ей было двадцать четыре, она бегала средние дистанции, и спорт кончился не коленом, а ступнёй: раздробленная плюсна, пять операций, титановые пластины, хромота, с которой не берут ни в команду, ни в жизнь. Чего она хочет, она объяснила, не садясь: «Бежать и не отвечать за направление». Хозяин выслушал и сказал, что починить ногу нельзя, а заменить можно.

Заменить означало превратить обе стопы в копыта. Но не такие, как у Ингалит. Копыта Ингалит были раздвоенными, костными и живыми, они росли и просили ухода, они были её телом. У Звёздочки они были конструкцией: титановый каркас, вросший в кость голени, роговой башмак, нарощенный поверх каркаса, и подкова - стальная, настоящая, которую меняли раз в шесть недель. Лошадиное копыто, одно на ногу, сплошное. Оно не болело и не просило ничего, кроме кузнеца.

С сентября по январь Хозяин занимался ею сам, и Ингалит в восточный флигель, где жили конюшня и манеж, не заходила. Она слышала цоканье: сначала неловкое, как у ребёнка, впервые надевшего каблуки, потом ровное, потом такое, по которому можно было отбивать время. Старуха-прима, не изменившаяся ни в одной морщине, вернулась в бывшую гостиную со станком. Ингалит заглянула туда один раз: старуха клала ладони Звёздочке на бёдра и поворачивала ей таз - молча, как когда-то поворачивала Ингин, - и у Ингалит отозвалась поясница. Больше она не заглядывала. Трензель - мягкая кожа и гладкая сталь - Звёздочка сначала грызла, потом перестала; удила оставляли в углах рта тонкие красные полоски. Звёздочка их не прятала, и Ингалит видела в коридоре, как она трогает их языком, когда думает, что никто не смотрит.

К февралю она бежала так, как хотела, и Хозяин, стоявший на краю дорожки, перестал приходить к концу тренировки. Вожжи висели на гвозде у входа в конюшню без хозяина. Однажды утром Ингалит сняла их.

Лёгкая коляска на двух колёсах, круглая дорожка вокруг дома, Звёздочка в упряжи. Ингалит встала в коляску, упёрла копыта в подножку и подобрала вожжи. Через кожу ремня в ладонь пошла дрожь: каждое движение пони - вздрагивание лопатки, поворот шеи, перемена шага - доходило до неё, как пульс. На втором круге Звёздочка пошла быстрее, чем ей велели, и Ингалит не стала её держать. На третьем спина у пони потемнела от пота, и дыхание стало слышно с коляски - ровное, в такт подковам.

— Шагом, - сказала Ингалит, хотя ладони уже сказали это за неё.

Она всю жизнь была тем, кого ведут. Оказалось, что вести - это тоже слушать.

Вечером Звёздочка украдкой тронула её копыто - кончиками пальцев, как трогают чужую рану, - и прикосновение дошло по кости до колена.

— У тебя живые, - сказала она.

— У меня твёрдые, - сказала Ингалит. - Это не одно и то же.

— А у меня металл.

— Металл не болит.

— Иногда мне хочется, чтобы болело, - сказала Звёздочка. - Чтобы было понятно, что это моё.

Ингалит не ответила. Ответ нашёлся через неделю, на дорожке, с вожжами в руках, когда сказать его было уже некому: Звёздочка бежала.

— Твоё то, что тебя несёт, - сказала Ингалит её спине.

* * *

Свинья пришла в апреле следующего года и назвалась сама.

Ей было тридцать, она работала бухгалтером, носила очки в минус пять, была широка в бёдрах и мягка в животе; нос у неё был круглый, лицо круглое, и она не прятала ни того ни другого.

— Хавронья, - сказала она, когда Хозяин спросил, как её звать. - Так я зову себя, когда никто не слышит.

Чего она хочет, она объяснила у двери, сняв очки:

— Чтобы никому не было за меня стыдно. И мне тоже. Свинье не бывает стыдно: хрю - и всё прощено.

С апреля по ноябрь Хозяин занимался ею сам. Он сказал ей то, что говорил всем, - «Бумагу можно не подписывать. До этой минуты можно», - и сказал другое: что быть свиньёй до конца значит перестать быть человеком в самом главном, в речи. Сеансы можно было не начинать. Она подписала в тот же день. По средам гипнотизёр стал приходить и к ней, и в октябре Хавронья перестала говорить. Голос остался - хрип, визг, довольное ворчание, всё, что бывает у свиньи, - а слов не осталось, и первым, чего ей не хватило, было «спасибо». Она научилась говорить его глазами. Могла бы она заговорить, если бы захотела, не знал никто, - может быть, и она сама.

В оранжерее, где она жила, Ингалит не бывала до декабря. К Хавронье Хозяин остыл раньше, чем к остальным: она была счастлива сразу, а счастливые его утомляли. В декабре он положил на стол ключ от оранжереи.

— Это твоё, - сказал он.

Свинарник устроили в оранжерее: чистая солома, тёплый пол, корыто из нержавейки, на стене лампа, которая не гасла. Кормить по часам, выгуливать на заднем дворе по мокрой траве, следить, чтобы в оранжерее было тепло и светло, - об остальном заботился штат. Хавронья училась хрюкать так, как другие учатся читать, - с запинками, со смехом. Первое «хрю» вышло просящим, второе - довольным, третье - таким, каким говорят: я здесь. Её хвалили. Это был весь метод. «Хорошая свинья», - говорила Ингалит, и Хавронья плакала от счастья, вытирала лицо ладонью и по привычке открывала рот, чтобы извиниться, и вместо слов выходил смущённый визг, и они обе смеялись.

Однажды Хавронья не стала есть. Она стояла над корытом и визжала - коротко, зло, на одной ноте, - и Ингалит перебрала всё: корм, воду, лампу, солому. Не то. Хавронья тыкалась носом в стекло оранжереи, в котором отражалась Ингалит, и визжала снова. Поняла Ингалит только к вечеру, когда сама подтолкнула пальцем очки: у Хавроньи было минус пять, а очки у неё забрали ещё в апреле. Утром Ингалит принесла их сама. Хавронья надела очки и долго разглядывала солому, лампу, корыто.

Она смотрела на Ингалит снизу вверх, из соломы, сквозь толстые стёкла, и Ингалит узнала этот взгляд сразу - изнутри. Так смотрела Инга: с надеждой, что взгляд не соскользнёт. Так смотрела женщина под потолком, лицом вниз, в красных верёвках. Тогда Ингалит не знала, что с ним делать, и на всякий случай запомнила. Случай наступил.

Она не отвела глаз. Не для власти - для той, которой было нужно, чтобы не отвели. Раз, два, три. Четыре. Пять. Хавронья держала её взгляд, пока не перестала бояться, что он уйдёт; потом улыбнулась - открыто, без извинений.

Глава 8

Лика пришла в январе, по снегу.

Охранник позвонил из будки: у ворот женщина, называет себя подругой. Слово «подруга» он выговорил с запинкой.

Ингалит вышла в одном пальто. Копыта скользили по утоптанной дорожке; на плечах снег таял сразу, на рогах лежал. На двадцатом шаге к горлу подкатила тошнота, и она остановилась. До калитки оставалось тридцать шагов. Тело помнило эту дорожку лучше неё.

Лика стояла за прутьями в шубе до пят и смотрела, как она останавливается.

— Пустите, - сказала Ингалит охраннику.

Калитка открылась. Лика пошла по льду так же, как когда-то входила в комнаты: не глядя под ноги. Это было рискованно и всё равно сработало.

Она остановилась в шаге и оглядела рога, красное лицо, копыта в снегу. На очках задержалась дольше всего.

— Ты похудела, - сказала Лика.

Ингалит промолчала. Рука Лики пошла к пряди за ухом и остановилась на полдороге.

Чего она хочет, она объяснила тут же, на снегу, не снимая перчаток:

— Чтобы на меня смотрели, как на тебя.

Мелодия вспомнилась ей только этой осенью, в клубе, на третьем пересказе истории про красную женщину и виртуоза на коленях. Адрес дал сам виртуоз.

Ингалит смотрела на шею Лики над мехом - дольше, чем на всё остальное. Так было всегда. Раньше она думала, что это зависть.

— Неделя, - сказала она.

Лика не спросила, что это значит. Кивнула, повернулась и пошла к калитке - опять не глядя под ноги.

Обратно идти было легко.

* * *

За ужином Ингалит сказала:

— Я хочу кошку.

Без «если можно» и без «извините» - так её учили. Стакан стоял у его правой руки.

— Кого? - спросил Хозяин.

— Лику.

Он отрезал кусок мяса и прожевал.

— В золотом платье, - сказал он. Вопросом это не было.

Под столом её копыто царапнуло паркет. Тогда, в клубе, он сорок минут слушал Ингу и ни разу не посмотрел ей за плечо. Платье он всё равно запомнил.

— Гипнотизёра не надо, - сказала она.

— Это твоя кошка.

Он отпил из стакана и поставил его на скатерть. Тихий звук - и под рёбрами, как всегда, когда звук приходил вовремя, стало пусто и легко. Ингалит подумала, что после Лики этот звук ей не понадобится. Додумать мешала лёгкость под рёбрами.

* * *

Лика приехала на восьмой день, без звонка.

— Кем? - спросила она с порога.

— Кошкой.

— Почему не как ты?

— Суккуба в доме одна.

Лика подумала, глядя на рога.

— Кошкой можно уходить?

— Можно.

— Тогда кошкой. Где подписать?

— Нигде.

Калитку с того дня не запирали. По средам никто не приходил.

Мастерица приехала с теми же двумя чемоданами флаконов. Посмотрела на Лику, на Ингалит, опять на Лику.

— Чёрное?

— Шерсть, - сказала Ингалит.

Шерсть клали по росту, от загривка вниз, штрих к штриху. Мастерица работала мельче, чем на красном: рисовала каждый волос. Издали волоски сливались в сплошную черноту, вблизи между ними проступала собственная кожа Лики, и от этого шерсть жила.

— Против шерсти не бью, - сказала мастерица, когда Лика дёрнулась в первый раз. Больше она за весь февраль не сказала ничего.

Книгу Ингалит с собой не брала: ей было на что смотреть. Она садилась в кресло в ногах стола и смотрела.

На пятом сеансе игла дошла до крестца. Ингалит знала эту минуту изнутри, по собственной спине. Теперь она видела её снаружи. Сначала у Лики перестала дрожать спина. Потом бёдра подались к простыне - на полсантиметра - и замерли, и подались снова. Мастерица, не поднимая головы, придержала её за бедро.

Ингалит встала, положила ладонь Лике на крестец, рядом с иглой, и подождала выдоха.

Такого звука она не слышала ни от кого - ни в клубе, ни в будке, ни в подвале. Он шёл ниже голоса, из-под рёбер, ровный и долгий, и через позвоночник отдавался ей в ладонь. Так урчат.

Мастерица дорисовала волос, потом следующий. Креститься на этот раз не стала.

Глаза делали в марте. Неделю Лика ходила по дому в повязке, держась за стены, и находила Ингалит по стуку копыт. Когда повязку сняли, карего не осталось: радужка стала жёлтой и густой, как старый мёд. Ингалит видела этот цвет один раз - в подвале, у плиты, у существа, у которого не было о ней никакого мнения.

У этих глаз мнение было.

Остальное уместилось в два месяца. Ногти нарастили, укрепили, заострили и выкрасили в чёрный; втягиваться они не умели, а прятать их Лика не собиралась. Тот же хирург поднял ей уголки глаз, и Ингалит узнала собственный разрез: удачное он повторял. На скулах, о которые по-прежнему можно было порезаться, встали по три тонкие штанги - усы. Веки и губы стали чёрными. В подушечки пальцев вшили магниты. Ходить её учить не пришлось. Уши Лика оставила свои: пожалела серёжки.

Магниты прижились к апрелю, и дом загудел у Лики в пальцах: проводка в стенах, холодильник, лампа над столом. Однажды она прошла босиком по коридору над подвалом и остановилась.

— Что у вас внизу?

— Храм, - сказала Ингалит.

Лика пошевелила пальцами, послушала.

— Там провода.

Ингалит спорить не стала.

* * *

В апреле Лика впервые пришла к ужину.

Хозяин говорил о кузнеце: в четверг к девяти тот приедет менять Звёздочке подковы, и манеж к девяти должен быть свободен. Ингалит слушала и смотрела ему в глаза.

Лику она не услышала. Копыта Ингалит было слышно с лестницы, Лику не было слышно вовсе. Она прошла вдоль стола - голая, в нарисованной шерсти, с жёлтыми глазами, - подцепила когтем кусок рыбы с его тарелки и ушла с ним на подоконник.

Хозяин договорил про манеж. Глаза его не сдвинулись - ни на два пальца, ни на один.

Потом он повернул голову и посмотрел на подоконник - один раз и целиком, как смотрят на чужую работу, которую уже приняли. И вернулся к Ингалит.

— Фамильяр, - сказал он.

Лика на него не посмотрела. Она ела рыбу и облизывала когти.

Только теперь Ингалит заметила, что под столом её копыто стоит на его ботинке. Давно ли, она не знала.

Она убрала копыто. Хозяин положил себе другой кусок рыбы.

* * *

В мае Лика начала уходить.

Уходила она вечером, в золотом платье поверх шерсти, с шубой на руке на случай холода, и возвращалась под утро или через день. Калитка стояла открытой. Звонить Лика не обещала и не звонила.

Однажды вечером, когда Лика уже стояла в дверях, Ингалит сказала:

— Побудь со мной.

Без «извините» - и не приказом. Лика посмотрела на неё жёлтыми глазами, подумала и ушла.

В ту ночь она не вернулась к рассвету. Ингалит пролежала до пяти, слушая дом, потом встала.

Трава на дорожке была мокрой. На двадцатом шаге горло сжалось, и она остановилась там же, где в январе. Охранник выглянул из будки и принялся изучать носки собственных ботинок.

Такси остановилось у калитки в начале седьмого. Лика шла по дорожке босиком, туфли в руке, подол в росе. От неё пахло городом: дымом, чужими духами, чьим-то дорогим одеколоном.

— Ждала? - спросила она.

— Нет.

Лика засмеялась и пошла к дому первой.

В комнате она бросила на кровать телефон. На экране была она - у барной стойки, в золотом платье поверх шерсти, - и вокруг неё лица, поднятые одно за другим. В объектив никто не смотрел. Все смотрели на неё.

Ингалит смотрела на экран, пока он не погас.

Лика подошла и потёрлась головой о её голень над копытом - так здороваются кошки. Потом забралась на кровать, легла на живот и подставила спину.

Это правило Ингалит выучила первым: гладить можно, когда подставили спину.

Ладонь пошла по шерсти. Шерсть была нарисована, и всё равно рука шла по росту, от загривка вниз, и ни разу не повернула против. На рёбрах под ладонью началось урчание. Оно отдавалось в запястье, в локоть, в плечо.

Потом Лика повернулась, и когти вошли Ингалит в бедро - неглубоко, ровно настолько, чтобы мять. Кошки так мнут то, на чём собираются спать. На красной коже за когтями оставались светлые нитки - первые следы на её теле с тех пор, как его закончили. За ужином их увидит Хозяин. Ингалит не убрала ногу.

Лика спустилась ниже, и урчание пошло по коже уже без всякой ладони.

Копыто один раз ударило в спинку кровати. Больше ничего не было слышно, кроме урчания.

Лика уснула на ней сразу и целиком, как засыпают только кошки. Царапины не побледнели и к вечеру. Прятать их Ингалит не стала.

* * *

В конце мая, когда на доске осталась единственная непересечённая строка - «передача» в колонке «свинья», - Хозяин вынул из кармана красный маркер, тот самый, которым когда-то перечёркивал её этапы, и протянул ей корпусом вперёд, так, как подавал перо.

— Доска теперь твоя, - сказал он.

— А вы?

— У меня другие планы.

Она взяла маркер. Ингалит перечеркнула строку одной линией, не размахиваясь: так перечёркивают то, что сделано. Рука не дрогнула. Инга, подумала она, дрожала бы. В левом копыте, там, где когда-то был кривой мизинец, зачесалось.

* * *

Когда она поднялась к себе, на туалетном столике лежал список. Лист, сложенный вдвое, без записки.

Ингалит зажгла одну свечу и села на край кровати.

Семь пунктов. Имена мужские. Первым стояло его имя - полностью, с отчеством, как пишут в договорах. С ночи своего договора она ни разу не произносила его вслух.

Ниже шли Иоанн, Антоний, Анджело, де Грие, Бекингем, Вальмон. Шестерых она узнала по их женщинам. Пометок на полях не было.

Она произнесла первое имя одними губами. Свеча не дрогнула. Кончики языка сами собой коснулись нёба.

Одеваться она не стала. Пошла как была - в одних очках.

Копыта простучали по паркету коридора и смолкли на ковре кабинета.

Хозяин сидел за столом, под лампой с зелёным абажуром, в рубашке с закатанными рукавами. У правой руки стоял стакан с водой. Перед ним лежал лист плотной кремовой бумаги с рамкой по краю - без буквицы и без единого слова. Рядом - сухое перо.

Он поднял глаза.

Она положила список поверх чистого листа и стала ждать. Сейчас он возьмёт стакан и поставит обратно - тихий звук, и под рёбрами станет пусто и легко.

Он не притронулся к стакану. Под рёбрами ничего не изменилось.

Она обошла стол сама.

Встала у него за спиной и положила ладони ему на плечи. Сквозь рубашку шло тепло. Она наклонилась, и рог лёг ему на висок - кость к кости.

— Бумагу можно не подписывать, - сказала она ему в ухо. - До этой минуты можно.

Он не шевельнулся.

Она развернула кресло к себе. Он поднял руку к дужке её очков - снять, как снимали все, кому она была нужна в темноте, - и она перехватила его запястье.

— Оставь. Ты должен видеть, что подписываешь.

Его рука так и осталась у неё в пальцах.

Свободной рукой она выдвинула ящик стола. Ланцеты лежали на прежнем месте, рядом с камерой. Пакетик она надорвала зубами. Спирт искать не стала.

Он раскрыл ладонь, не дожидаясь просьбы. Она выбрала безымянный.

Щелчок. Капля набухла не сразу. На её красных пальцах его кровь темнела почти до черноты.

Он сдвинул список и прижал палец к середине чистого листа - туда, где полагалось стоять тексту. Отпечаток вышел чётким.

Она взяла его палец в рот. Кончики языка разошлись и обняли его с двух сторон. Железо. Чужое, горче её собственного.

Она села к нему на колени, лицом к лицу, и уперла копыта в пол по обе стороны кресла. Пряжка ремня легла холодом ей на живот. С пуговицами она не торопилась.

Двумя пальцами она взяла его за подбородок и подняла лицо.

Ему этот жест никогда не был нужен: он смотрел и так. Теперь его лицо держала её рука, и он смотрел снизу вверх - в две серые горошины за толстыми стёклами. В те самые глаза, с которых при свете соскальзывал любой мужской взгляд.

Его взгляд не соскользнул.

Жар пошёл от ключиц к ушам - старой, Ингиной дорогой. Красная кожа его не выдала. Выдали очки: стёкла запотели изнутри. Протирать их она не стала. Сквозь муть было видно, что он не отводит глаз.

Ладони легли ей на колени и пошли вверх - выше, чем поднимались с ночи договора. Остановились на рёбрах, там, где они расходятся на вдохе. Под ладонями повернулись знаки. По его лицу она увидела, что он это почувствовал. Объяснять он ничего не стал.

Она опускалась на него медленно, не отпуская подбородка. На полпути повернула таз на два градуса - старуха осталась бы довольна.

Все эти годы его дыхание было ровным. Теперь оно сбилось - на выдохе, от одного её движения. Его бёдра поняли раньше, чем он.

Лист с отпечатком съехал со стола и лёг на ковёр, в тёмный ромб под лампой. Ни один из них на него не посмотрел.

У неё остановилось дыхание - на один вдох. Больше ничего: ни звука, ни дрожи. Только знаки ещё раз повернулись у него под пальцами.

Очки так и не прояснились.

Она попробовала отвести глаза - проверить. Не смогла.

Чтобы поцеловать его, ей пришлось наклонить голову набок, как в низких дверях. Он сказал ей в губы её имя, почти без голоса. Она не разобрала, какое из двух.

Переспрашивать не стала.

* * *

В ту ночь она обошла дом. Мруся спала на боку, подтянув колени, большая и тёплая, как печка. Звёздочка во сне перебирала ногами: бежала. Хавронья спала на спине, раскинув руки, так, как не спят те, кому за себя стыдно. Ингалит остановилась в дверях. Лика не спала: сидела на подоконнике, и в жёлтых глазах стояла лампа. Лика медленно закрыла глаза, и Ингалит закрыла свои. Свет она не гасила: тем, кого видят, темнота не нужна.