Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100086

стрелкаА в попку лучше 14722 +6

стрелкаВ первый раз 6841 +4

стрелкаВаши рассказы 6827 +9

стрелкаВосемнадцать лет 5807 +6

стрелкаГетеросексуалы 11163 +5

стрелкаГруппа 17088 +16

стрелкаДрама 4592 +12

стрелкаЖена-шлюшка 5469 +14

стрелкаЖеномужчины 2766 +1

стрелкаЗрелый возраст 3864 +8

стрелкаИзмена 16673 +21

стрелкаИнцест 15463 +16

стрелкаКлассика 703 +1

стрелкаКуннилингус 4760 +1

стрелкаМастурбация 3369 +2

стрелкаМинет 16636 +7

стрелкаНаблюдатели 10792 +9

стрелкаНе порно 4225 +13

стрелкаОстальное 1485 +2

стрелкаПеревод 10802 +4

стрелкаПикап истории 1261 +1

стрелкаПо принуждению 13048 +7

стрелкаПодчинение 10036 +7

стрелкаПоэзия 1749 +1

стрелкаРассказы с фото 4079 +8

стрелкаРомантика 6980 +7

стрелкаСвингеры 2731 +2

стрелкаСекс туризм 918 +1

стрелкаСексwife & Cuckold 4553 +5

стрелкаСлужебный роман 2897 +1

стрелкаСлучай 12067 +8

стрелкаСтранности 3574 +2

стрелкаСтуденты 4554 +2

стрелкаФантазии 4195 +4

стрелкаФантастика 4508 +5

стрелкаФемдом 2341 +3

стрелкаФетиш 4170 +2

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3944 +1

стрелкаЭксклюзив 555 +2

стрелкаЭротика 2814 +2

стрелкаЭротическая сказка 3056 +1

стрелкаЮмористические 1879 +3

Свет без сирены ч.10

Автор: JonVick

Дата: 22 ноября 2026

Драма, Не порно

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Часть 10. Нашла отца

Вадик догнал её на лестнице, когда Тамару увели в процедурную сдавать кровь.

Он шёл за ней два пролёта молча, и Инна слышала его шаги за спиной, неуверенные, то быстрые, то медленные. На площадке второго этажа она остановилась и обернулась.

— Можно… — Он остановился тоже, на ступеньку выше, и от этого оказался с ней почти вровень. — Можно фотографию? Его. Если можно.

Инна достала телефон. Нашла снимок, сделанный в «Берёзках» ещё в августе: Ваня сидит на траве под яблоней, в синих носках с якорями, держит в кулаке яблоко, больше собственной головы, и хмурится на него, сдвинув складку.

Вадик взял телефон двумя руками. Так же, как брал Степана.

Он разглядывал долго. Увеличил пальцами лицо, так что на экране осталась одна складка между бровями и два сердитых глаза. Губы у него дрогнули.

— Это Дашино, — сказал он. — Она так хмурилась. Когда задачку решала. Мама говорила: Дашка, у тебя лоб треснет.

Он вернул телефон. Руки у него тряслись.

— Можно мне… потом… на него посмотреть? Живого. Я не трону. Я издалека.

Инна убрала телефон в карман.

— Потом, — сказала она. — Когда кровь придёт. Когда точно будем знать.

— А если не я?

— Ты, — сказала Инна. — Ты и сам знаешь, что ты.

Вадик кивнул. Постоял на ступеньке, потом вдруг сел на неё, прямо посреди лестницы, как Макс тогда на пороге, когда у него кончились ноги. Посидел, обхватив колени. Поднял голову.

— Я не знаю, как это, — сказал он. — Быть. Ну… этим. У меня отец ушёл, когда нам три было. Я его не помню. Я не знаю, как надо...

— Я тоже не знала, — сказала Инна. — Год назад. Я и сейчас не очень.

— А как вы?

Она подумала.

— Встаю, — сказала она. — Ночью. Когда он плачет. Сначала не умеешь, а встаёшь. Потом умеешь.

Вадик посидел ещё. Потом поднялся, отряхнул штаны и пошёл наверх, к процедурной, к матери, не оглядываясь, сгорбленный, с наушниками на шее, которые так ни разу и не надел.

Из кардиоцентра Инна вышла одна, в одиннадцатом часу.

Тимур спал в машине, откинув сиденье, с рукой на глазах. Она постучала в стекло. Он проснулся сразу, как просыпаются люди, привыкшие спать урывками, сел и опустил стекло.

— Ну?

— Он, — сказала Инна.

Тимур помолчал. Потёр лицо ладонью.

— Живой?

— Живой. Будет живой. Таблетки, коробочка под ключицу. Мама его там. Они вдвоём.

— Тебя довезти?

— Нет, — сказала Инна. — Я пешком.

Тимур поглядел на неё снизу, из машины, долгим взглядом из-под тяжёлых век и кивнул.

— Спасибо, Тимур.

— За что?

— Ты знаешь за что.

— Это я уже слышал, — сказал Тимур. И улыбнулся. В первый раз за все четыре ночи. Улыбка у него была неожиданная, мальчишеская, с щербинкой между передними зубами, и от неё всё его тяжёлое, тёмное лицо вдруг стало на десять лет моложе. — Позвони, когда крестить будешь. Я приду. В рубашке.

Он уже взялся за ручку стеклоподъёмника и вдруг остановился.

— Я Мишке позвоню, — сказал он, глядя не на неё, а на руль. — В субботу. Не на день рождения, а просто так. Спрошу, какой у него цвет любимый. А то куплю опять не тот.

— Спроси, — сказала Инна.

— Он скажет «здравствуйте».

— Пусть скажет. Ты всё равно спроси.

Тимур кивнул, хмуро, как кивают, когда спорить не о чем.

Он поднял стекло и уехал. На заднем сиденье, у окна, мелькнул розовый самокат.

Она шла через полгорода.

От Пушкина вниз, к реке, по набережной, мимо парка, где Егор катал коляску, мимо кафе на веранде, где она пила какао. Потом наверх, через центр, мимо вокзала и старого универмага. Она не думала, куда идёт. Ноги шли сами. День был ясный, холодный, первый по-настоящему осенний, с высоким синим небом и острым воздухом, от которого щипало в носу. Липы на бульваре пожелтели за одну ночь. Под ногами шуршало.

Она шла и не чувствовала ног. Не от усталости. От лёгкости.

У фонтана на площади она остановилась и достала телефон.

Лена ответила сразу.

— Инн? Ты где? Тёма сказал, ты вчера опять ночью…

— Лена, — сказала Инна. — Мы нашли.

Тишина.

— Кого? Того самого?

— Того самого. Четвёртого. Его Вадик зовут. У него то же самое. Удлинён. Сильно. Дмитрий Олегович говорит, лет шестьдесят, если будет слушаться. А без таблеток… — Она запнулась. — У него сестра умерла. Девять лет назад. От будильника. Они двойняшки были. Никто не знал. Мать девять лет думала, что она не уследила. Кофе пила.

Лена молчала.

— Мать там сейчас, — сказала Инна. — У Дмитрия Олеговича. Её тоже проверят. Я её за руку держала. Она за рукав держалась. Я ей сказала…

Она замолчала, потому что не смогла сказать, что сказала. Лениными словами. Её слова чужому человеку.

— Инн, — сказала Лена. Голос у неё был странный, сдавленный. — Ты понимаешь, что ты сделала?

— Нашла отца, — сказала Инна.

— Нет, — сказала Лена. — Ты человека спасла. Ты понимаешь? Не Ваниного отца нашла. Ты человека от смерти спасла. Двоих, может. Мать его тоже.

Инна стояла у фонтана. Фонтан уже отключили на зиму, в чаше лежали жёлтые листья и одна пластиковая бутылка. Голуби ходили по бортику. Мимо прошла женщина с коляской, потом старик с палкой, потом двое школьников, прогуливающих урок, с одной сигаретой на двоих.

— Я не думала об этом так, — сказала она.

— А ты подумай, — сказала Лена. — Ты подумай. Это ты сделала. Не Тимур. Не врач. Ты.

Инна не ответила. Горло перехватило.

— Приезжайте в субботу, — сказала Лена совсем другим голосом, обычным, деловым. — В «Берёзки». С Ваней. Тёма шашлык будет делать, он мясо уже замариновал, его не остановишь. Мама пирогов напечёт. Отоспишься. Посидишь под яблоней. Ничего не будешь решать. Приедешь?

— Приеду.

— Вот и хорошо. — Лена помолчала. — Инн.

— Что?

— Я тобой горжусь.

Никто никогда не говорил Инне этих слов. Ни мама, ни отец, ни Стас, ни начальник. Она стояла у пустого фонтана с телефоном у уха и не знала, что с ними делать. Куда их положить. Они были слишком большими для неё, как чужое пальто.

— Ладно, — сказала она хрипло. — Ладно. Пока.

Положила трубку и пошла дальше. Через три шага остановилась. Достала телефон снова.

Написала Егору: «Нашли».

Ответ пришёл через минуту.

«Он живой?»

Не «кто», не «как», не «где». «Он живой?» Как Тимур. Инна улыбнулась экрану.

«Живой. Будет. Его сестра умерла от этого девять лет назад. Никто не знал».

Пауза. Три точки появлялись и исчезали. Появлялись, исчезали.

«Вы где? Я заберу».

«Не надо. Я пешком. Мне хорошо идти».

«Хорошо».

И через минуту, когда она уже убрала телефон, он снова дрогнул в кармане.

«Я после суток дома. До среды. Если захотите, третий дом от подстанции, где аптека. Квартира 31. Чай попьём. Не захотите, я пойму».

Инна прочитала это три раза. Потом спрятала телефон в карман и пошла домой. Быстро, почти бегом. Она не знала, что ответить, поэтому не ответила ничего.

В субботу Артём заехал за ними в десять.

Мама не поехала. Сказала, давление, сказала, вы там молодые, сказала, мне с Галей поговорить надо. Инна не стала уговаривать. После того утра на кухне, с остывшим чаем и дождём по стеклу, они с мамой разговаривали чуть больше, чем раньше, но осторожно, как ходят по льду, который только что встал.

«Берёзки» встретили их запахом дыма.

Дом стоял там же, где всегда, у самого леса, кирпичный, двухэтажный, с высоким крыльцом в три ступеньки. За домом начинался ельник, тёмный, густой, и над ним сейчас висело низкое белое небо. Яблоня у крыльца стояла вся в яблоках, жёлтых, с красным боком. Часть их уже лежала в траве, над ними гудели последние осы. Под яблоней стоял длинный стол, накрытый клеёнкой, и Раиса Петровна выставляла на него тарелки, одну за другой, с таким видом, будто готовилась кормить полк.

Пончик выскочил навстречу из-за угла. Огромный, рыжий, лохматый, с висячими ушами, он нёсся к машине во весь опор, и Инна, выходя с Ваней на руках, сжалась. Пончик всегда лаял, когда кто-то приезжал. Громко, басом, на весь посёлок.

На этот раз Пончик не залаял.

Он подбежал, остановился в шаге, понюхал Ванину ногу в синем носке с якорями и молча сел. Только хвост ходил по траве туда-сюда, сметая яблоки.

— Это как? — спросила Инна.

С крыльца, держась за перила, спускался Григорий Иванович. Белый совсем, в очках, в толстом вязаном жилете поверх рубашки.

— Я ему объяснил, — сказал он серьёзно. — Ещё в июле. Сел с ним на крыльцо и объяснил. Пончик, говорю, тут теперь мальчик бывает. Ему нельзя. Понимаешь? И он понял. Он у нас умный. Умнее некоторых врачей.

— Папа его две недели дрессировал, — сказала Лена из-за спины. — Сосиской. Каждый раз, когда машина подъезжала, Пончик молчал и получал сосиску. Он теперь на любую машину молчит и бежит к папе. Мы почтальона пугаем. Почтальон думает, у нас собака больная.

Григорий Иванович протянул руки, и Инна отдала ему Ваню. Ваня потрогал его очки, потом белые усы, сморщил складку и, подумав, решил не реветь.

— Вот, — сказал Григорий Иванович довольно. — Свои люди.

Артём жарил шашлык за домом, у мангала, в фартуке с надписью «Шеф всегда прав», и дым тянулся оттуда через весь двор. Катя бегала вокруг мангала с веткой, на которую нацепила кусок хлеба, и пыталась его поджарить. Аня сидела на крыльце в наушниках, с телефоном, но, увидев Ваню, сняла наушники, сунула телефон в карман и спустилась.

— Привет, Ванька, — сказала она. — Иди ко мне.

Ваня пошёл к ней на руки сразу, без раздумий, и с явным удовольствием. Может, и помнил. Серёжку-рыбку точно помнил: схватил её первым делом.

Обедали под яблоней.

Стол ломился. Шашлык, румяный, с луком и уксусом. Картошка в мундире. Раисы Петровны пироги, с капустой, с яйцом и луком, с яблоками, и ещё один, с брусникой, который она испекла специально, потому что Лена сказала, что Инна любит бруснику. Инна не знала, что любит бруснику. Попробовала и поняла, что любит.

Артём рассказывал про пациента, который пришёл ставить имплант и упал в обморок от вида шприца, а потом, очнувшись, сказал, что это от голода, и съел в приёмной все конфеты из вазочки. Катя хохотала так, что подавилась. Григорий Иванович рассказывал про Дмитрия, «моего кардиолога», который в прошлом году спас его, «вот этими руками». И про то, как Дмитрий однажды пришёл к нему в палату в шесть утра, просто так, проверить, и принёс ему газету.

— Он такой, — сказал Григорий Иванович. — Он ворчит, а сам приходит.

— Он мне звонил вчера, — сказал Артём, наливая себе чаю. — Дмитрий. Спрашивал про тебя.

Инна подняла глаза.

— Про меня?

— Сказал, такую маму первый раз видит. — Артём пожал плечами. — Сказал, пятнадцать лет в кардиологии, всякое видел. А чтобы мать сама нашла по складам отца ребёнка, ночами, и привезла его на ЭКГ с кактусом, такого не видел.

Все засмеялись. Инна засмеялась тоже и почувствовала, как у неё горят уши.

Шарик появился, когда Раиса Петровна разливала компот.

Катя выбежала из дома с розовым шаром на длинной ленте, оставшимся, видно, от чьего-то дня рождения, и с разбегу встала у стола. Перевела глаза на Ваню. Потом на шар. Лицо у неё стало белым.

За столом все замолчали. Григорий Иванович так и замер с куском пирога у рта. У Инны похолодели руки, и она сама не заметила, как прижала Ваню к себе, ладонью к уху.

Катя ничего не сказала. Развернулась и пошла. Не побежала, а пошла, осторожно, держа ленту двумя пальцами, как несут полную до краёв чашку. Через весь двор, мимо мангала, за калитку, на край поля у ельника. Там она остановилась и разжала пальцы.

Шар поднялся. Повисел над забором, покачиваясь, словно раздумывал, потом поймал ветер и пошёл вверх, над тёмными зубцами елей, всё меньше, розовой точкой в белом небе.

Катя стояла, пока точка не пропала. Потом вернулась к столу, села рядом с Ваней, плечом к плечу, и взяла его за руку.

— Улетел, — сказала она. — Он теперь там лопнет. Где не слышно.

Ваня сжал её палец. Раиса Петровна снова полезла за платком.

После обеда Аня села с Ваней на одеяло под яблоней и стала учить его хлопать в ладоши. Только по-особому. Она брала его ручки в свои и сводила ладони вместе, медленно, мягко, так, что они касались друг друга без звука, ладонь к ладони, и говорила шёпотом: «Тихо. Вот так. Тихо-тихо». Ваня следил за ней с огромным вниманием, сдвинув свою складку. Потом высвободил руки и попробовал сам. Ладошки встретились неровно, промахнулись, встретились снова. Без звука.

— Он хлопает! — шёпотом закричала Катя. — Мам! Он хлопает! Тихо!

— Я вижу, — сказала Лена.

Ваня хлопал. Беззвучно, сосредоточенно, глядя на свои руки с таким изумлением, будто они только что выросли. Аня хлопала вместе с ним, тихо, ладонью о ладонь. Катя подсела и тоже стала хлопать. Потом Григорий Иванович. Потом Артём, отложив шампур. Они сидели под яблоней, все вместе, и хлопали в ладоши без звука. Ваня смеялся. Рядом лежал Пончик и молча сметал хвостом яблоки.

Инна сидела на крыльце, на нижней ступеньке.

Лена села рядом. Принесла две чашки с чаем, одну отдала Инне.

Они долго молчали. Пахло дымом, яблоками, хвоей из леса. Солнце вышло из-за облаков, низкое, осеннее, осветило двор косыми лучами, и яблоки в траве загорелись.

— А врач этот твой? — сказала Лена, не поворачивая головы. — Со скорой.

— Он не мой.

— Ну, не твой.

— Адрес прислал. — Инна подула на чай. — Написал: не захотите, я пойму.

Лена отпила из чашки и ничего не сказала.

— Ну что ты молчишь?

— Жду, когда ты сама скажешь, пойдёшь или нет.

— Не знаю.

— Знаешь, — сказала Лена и отвернулась к яблоне, чтобы Инна не видела, что она улыбается.

— Лен, — сказала Инна.

— М?

— Будешь крёстной?

Лена поставила чашку на ступеньку. Медленно повернулась к ней.

— Я думала, ты никогда не спросишь, — сказала она.

— Я тоже так думала.

Лена не ответила. Она просто обняла её, сбоку, одной рукой, за плечи, и прижалась щекой к её макушке. Крепко. Инна сидела, не шевелясь, с чашкой в руках, и чувствовала, как Ленино кольцо на правой руке давит ей на плечо сквозь свитер, гладкое, тёплое.

Потом она уснула. Прямо там, на крыльце, привалившись к Лене, с остывшим чаем в руках. Лена осторожно вынула у неё чашку, укрыла её пледом, который принесла Раиса Петровна, и не будила до самого вечера.

Ничего не решала. Первый раз за год.

Домой Артём вёз их в темноте. Ваня спал в кресле, завалившись набок, с яблоком, которое так и не выпустил из кулака. Лена осталась у родителей на ночь. Артём вёл медленно, объезжая ямы на просёлке, и молчал, как молчат врачи после приёма, когда наговорились за день на годы вперёд.

На трассе он вдруг спросил, не поворачивая головы:

— Ленка просила узнать, что за врач к тебе ходит. Она ж у нас сама знаешь какая. Шумилов, да?

— Шумилов. — Инна посмотрела на него сбоку. — Ты что, справки наводил?

— Я? — Артём включил поворотник, обогнал трактор с выключенными фарами и выругался на него шёпотом, чтобы не разбудить Ваню. — Я зубы лечу. У меня в кресле диспетчер с третьей подстанции сидела, мост ей ставил. Пока анестезия отходит, она рассказывает всё, что знает, а знает она всё и про всех. Я спросил. Один раз.

— И что?

— Хороший, говорит. Тихий. Злым его никто не видел. — Он помолчал. — Кроме одного раза.

Инна смотрела на дорогу. Фары выхватывали из темноты столбики отбойника, белые, с красными отражателями, один за другим.

— Когда?

— Позапрошлой зимой. Водитель ему на подстанции видео какое-то показывал, ржали все. А он выхватил телефон и об стену. Выговор, премию сняли. Так никому и не объяснил. — Артём чуть улыбнулся. — Кто за какое-то видео телефоны об стену бьёт, тот, наверное, нормальный.

— Какое видео? — спросила Инна. Голос вышел неровный.

— Не знаю. Она не знала. Про девчонку какую-то, говорит. — Артём пожал плечами. — Водители, они такое любят.

Позапрошлая зима. Видео. Девчонку какую-то.

Инна повернулась к заднему сиденью и поправила на Ване плед, хотя он лежал хорошо. Ей нужно было куда-то деть лицо. Ваня спал, сжимая яблоко, и складка между бровями у него во сне была совсем мелкая, почти разглаженная.

«Ездит, — написал он тогда. — Там часто падают». Шесть слов через двадцать шесть минут.

Остаток дороги она смотрела в окно и считала столбики отбойника, пока не сбилась. Артём включил радио, совсем тихо, какую-то старую песню, и больше ни о чём не спрашивал.

Ваню он донёс до самой квартиры, спящего, с яблоком. Мама открыла раньше, чем Инна успела постучать, взяла внука, шепнула Артёму «чаю?» и, не дождавшись ответа, уже несла Ваню в комнату. Артём от чая отказался. На площадке он постоял, глядя на мёртвую кнопку звонка.

— Инн. Если этот твой Шумилов окажется не тем, кем Ленка его считает, ты мне скажи. Я хоть и стоматолог, а бормашина у меня есть.

— Скажу, — сказала Инна.

— Ты ведь не скажешь.

— Не скажу, — согласилась она.

Артём хмыкнул, как хмыкают, когда другого ответа не ждали, и пошёл вниз, держась за перила, тяжело, по-взрослому. На втором этаже он остановился и крикнул шёпотом, задрав голову: «Яблоко у него забери, а то подавится». И ушёл.

Ночью Инна заперлась в ванной с телефоном и набрала в поиске: «Шумилов скорая». Сидела на краю ванны и ждала, что сейчас вылезет то самое видео, с подписью, с её шубой, с тысячей просмотров.

Вылезла заметка в городской газете трёхлетней давности. «Врач подстанции № 3 Егор Шумилов вынес из горящего частного дома пожилую женщину и её собаку по ехали пожарные». На фотографии он стоял у машины, щурясь, с обожжённой бровью, а у ног у него сидел мокрый лохматый пёс и смотрел в камеру с таким же недовольным лицом. В комментариях кто-то написал: «А собаку зачем?» Кто-то ответил: «А собаку затем, что она тоже живая».

Инна смотрела на эту бровь, пока экран не погас. Видео в поиске не было. Только собака.

В понедельник позвонила Тамара.

Номер был незнакомый, Инна чуть не сбросила, решив, что опять предлагают кредит. Потом взяла.

— Инна? — Голос был хриплый, простуженный и очень неуверенный. — Это Тамара. Лыкова. Мама Вадима. Вы меня… Вы помните?

— Помню, Тамара Ивановна.

— Я номер у Вади взяла. Вы не сердитесь?

— Не сержусь.

В трубке было слышно, как пищит касса, как кто-то спрашивает «пакет нужен?», как гремят тележки. Тамара звонила с работы.

— Я кровь сдала, — сказала Тамара. — В пятницу. Дмитрий Олегович сказал, через две недели. Вадя таблетки пьёт. Я ему будильник… — Она запнулась. — Я ему в телефоне всё выключила. Сама. Он ругался. А я выключила.

— Правильно.

— Он Степана ко мне на работу принёс. В подсобку, на окно. Говорит, у тебя там светло, а у меня теперь соседи шумные. — Тамара помолчала. — Я ему ещё не сказала. Ну, вы знаете про что. Жду, пока кровь придёт. Язык не поворачивается. Двадцать лет «ушёл», а теперь как?

— Скажете, — сказала Инна. — Когда придёт, тогда и скажете.

— Ты так говоришь, будто сама умеешь.

Инна ничего не ответила. Про отца Вани она всем говорила одно слово, «уехал», и ни разу его не забрала назад.

— Я спросить хотела. — Тамара помолчала, и Инна слышала, как она дышит. — Как он? Ваня.

Инна стояла посреди кухни. Ваня сидел в своём стульчике и размазывал по столешнице кабачковое пюре, сосредоточенно, обеими руками, рисуя что-то, понятное только ему.

— Хорошо, — сказала она. — Ест кабачок. Рисует им.

Тамара засмеялась. Коротко, и сама удивилась, что может.

— Вадя тоже рисовал. Манной кашей. По всей стене. — Она помолчала. — Инна. Я не прошу ничего. Я понимаю, ещё не точно. Кровь ещё. Я понимаю. Я просто… Я на кассе. В «Магните» у вокзала. Третья касса. С семи до семи, через день. Если вы когда мимо… Просто мимо. Я бы посмотрела. Издалека. Я не подойду, если вы не хотите.

Инна молчала.

Она подумала о маме. О маме, которая сейчас была в своей комнате и разговаривала по телефону с Галей. О маме, которая не знала, что у Вани, может быть, есть ещё одна бабушка. Кассир. В красной жилетке. Которая девять лет вставала в пять утра без будильника.

— Я зайду, — сказала Инна. — Не сейчас. Но зайду.

— Спасибо, — сказала Тамара. И потом, совсем тихо и быстро, пока не передумала: — У него Дашины брови. На фотографии. Вадя показал. Дашины.

И отключилась.

После обеда похолодало так, что Инна полезла на антресоль за зимними ботинками. Ботинки нашлись в пакете из «Пятёрочки», с газетой внутри, чтобы держали форму, а за ними, в самой глубине, у стены, стояла коробка из-под сапог. Старая, картонная, с выцветшей надписью «Цебо» и с размером «38», перевязанная бельевой резинкой крест-накрест. Мамин размер. Сапог в ней не было: Инна это поняла сразу, по тому, как коробка подалась, лёгкая, будто набитая бумагой.

— Мам, а это что? Выкинуть?

Мама вышла из комнаты так быстро, что телефон с Галей остался на кровати и оттуда ещё что-то говорил, тоненько, как из-под воды.

— Поставь.

— Да я только…

— Поставь, Инна. — Мама стояла внизу, у табуретки, и держалась за её спинку обеими руками. — Это моё. Там квитанции старые. За свет.

Инна посмотрела на коробку, потом на маму. За свет не хранят двадцать лет на антресоли за ботинками, крест-накрест резинкой. Резинка была новая, не рассохшаяся. Её недавно меняли.

— Ладно, — сказала она и задвинула коробку обратно, к стене, туда, где та стояла.

Мама кивнула, не глядя, и ушла к телефону. «Галь, ты тут? Да ничего, Инка на антресоль полезла». Дверь в комнату она прикрыла плотно, до щелчка. За всю жизнь Инна не помнила, чтобы мама закрывала эту дверь до щелчка.

Вечером пришло сообщение от Стаса.

Первое почти за месяц. Ровное, вежливое, без смайликов. Как будто не было дивана, «нет», прихожей, кед, «Думаешь, ты кому-то нужна такая».

«Инн, привет. Я не в обиде, правда. Погорячился тогда, прости. Предложение в силе. Подумай о ребёнке. Ему нужен отец. Нормальный».

Инна сидела на кухне и читала это. Нормальный. Слово стояло в конце, отдельно, с точкой, как гвоздь, вбитый по самую шляпку.

Мама подошла сзади. Инна не слышала, как она подошла. Мама стояла у неё за спиной, с полотенцем через плечо, и читала через её плечо, не скрываясь.

Потом вздохнула. Тем самым вздохом. С мокрым бельём.

— Правильно пишет, — сказала мама тихо. — Нормальный. Подумай о ребёнке.

— Я думаю о ребёнке, мам.

— Он же хороший, Инн. Он кран починил. Он Ванечку на руках…

— Мам.

Мама замолчала. Постояла. Потом сказала, совсем тихо, почти шёпотом, не ей, а куда-то в стену:

— Я ведь тоже думала. Когда-то. Что надо как у людей.

И ушла в комнату, не договорив, оставив Инну с телефоном и с этой фразой, которая повисла в воздухе, как пар над чайником.

Инна сидела над экраном. Нормальный.

Палец сам нашёл кнопку «Удалить». Сообщение исчезло.

Палец потянулся к «Заблокировать». Задержался над ней.

И Инна убрала руку.

Заблокировать значило бы бояться. Отключить звонок, как в двери, только не для Вани, а для себя. Она хотела видеть, что он пишет, и знать, когда он напишет снова. А он напишет. Она это знала так же точно, как знала, что лестница на девятом этаже пахнет свежей краской, а перила там зелёные, холодные, с наплывами под пальцами.

Мало ли кто чего решит.

Она положила телефон на стол экраном вниз и пошла мыть Ваню от кабачка.

Во вторник вечером она вышла из дома в седьмом часу и сказала маме, что идёт в аптеку.

Это была правда. Аптека там действительно была.

Подстанция скорой помощи стояла на углу Садовой и Чапаева, жёлтое двухэтажное здание за забором, с воротами, из которых время от времени выезжали белые машины с красной полосой. Беззвучно, с мигалками. Инна постояла у забора, глядя, как одна такая выехала и свернула к центру. Потом пошла вдоль улицы и стала считать дома.

Первый. Второй. Третий.

Третий был кирпичный, пятиэтажный, старый, с аптекой на первом этаже. Зелёный крест над входом мигал. У аптеки, на ящике из-под овощей, сидела бабушка в пуховом платке и продавала мандарины. Маленькие, оранжевые, первые в этом году, турецкие, в пластиковом ведре.

Инна остановилась.

— Почём?

— Сто пятьдесят кило, дочка. Сладкие. Бери.

Инна не знала, зачем ей мандарины. Она их не ела с детства. Отец когда-то приносил их на Новый год, в сетке. Мама прятала их в шкаф, чтобы хватило до Рождества, а Инна находила и ела по одному, тайком, и потом пахла мандаринами. Мама всегда догадывалась.

— Килограмм, — сказала она.

Бабушка насыпала в пакет, взвесила на безмене и добавила ещё два «за красоту». Инна расплатилась и вошла в подъезд.

Подъезд был тёмный, пахло кошками и чьими-то котлетами. Лифта не было. Квартира тридцать один оказалась на пятом, последнем этаже, под самой крышей. Инна поднималась медленно, держа пакет обеими руками, и на каждом этаже останавливалась и думала, не повернуть ли обратно. Не повернула.

Дверь была обычная, коричневая, обитая дерматином, с глазком. Рядом с дверью был звонок. Белый, пластмассовый, старый. Под кнопкой, на полоске пластыря, приклеенной криво, синей ручкой, от руки, крупными печатными буквами было написано: «ШУМИЛОВ».

Звонок был рабочий. К такому человеку звонят ночью, когда соседу плохо, а скорая едет сорок минут, и отключить его он не мог, даже если бы захотел.

Инна стояла перед дверью с мандаринами.

Она не знала, что скажет. Спросить про видео? Про телефон об стену? Про «Подвал»? Всю дорогу от Садовой так и не решила. Может, он спит после суток. Может, у него кто-то есть, и сейчас дверь откроет женщина в его футболке. Может, «если захотите» он сказал из вежливости, как говорят «заходите», когда никого не ждут. Надо было сначала написать. Надо было вообще не приходить.

Палец сам потянулся к белой кнопке звонка и замер в сантиметре от неё.

Звонить она больше не умела. Она постучала, костяшками, три раза, как стучала Лена, и только когда за дверью зашлёпали босые шаги, поняла, что не приготовила ни одного слова.


706   2 24668  84  Рейтинг +10 [24] Следующая часть
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 240

Бронза
240
Последние оценки: pensil7 10 rausa 10 Samurai17 10 Vim 10 Anatoly1957 10 genn54 10 koll4ik 10 Nishagrot 10 Drmrvyid 10 Белые чернила 10 ananan 10 Kb4343 10 Samson0ff 10 CrazyWolf 10 Alonso 10 Maikl_2026 10 Атас 10
Комментарии 11
  • Valeru65
    22.11.2026 16:12

    И всё же эту Вику, надо как-то наказать: чтобы у неё пропало желание снимать такие видео. Портить жизнь людей...   Зажравшаяся мажорка... 

    Ответить 5

  • kaktotak
    22.11.2026 16:25

    Не думаю, что много отзывов по этой части будет. Не просто у, что не нравится, равнодушие или нечего обсуждать. Наоборот, рассказ до того хорош, что мы просто ждём продолжения...а про Вику кстати да, наказать бы нужно ..

    Ответить 3

  • vikgor0657
    22.11.2026 16:29

    Все складывается хорошо, но тяжело... Пока...

    Ответить 2

  • Maikl_2026
    22.11.2026 16:47

    👍👍👍👍👍 Как я понял, это финальная глава, а жаль. Спасибо автору.. Ждём другие рассказы.

    Ответить 1

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5711
    22.11.2026 16:52
    В рассказе 19 частей 😉

    Ответить 2

  • Maikl_2026
    22.11.2026 17:35
    Это радует. Будем ждать.

    Ответить 2

  • Samson0ff
    22.11.2026 17:52
    Мало, но хорошо, что у вас сами части немаленькие👍

    Ответить 2

  • Valeru65
    22.11.2026 19:26
    Всё правильно! У Автора слово : кремень!!! 👍

    Ответить 0

  • Drmrvyid
    22.11.2026 19:12
    Честно говоря, истории связанные с тем видео кажутся фантастичными. Я могу ещё представить, что на Инниной работе это произвело эффект, но чем это видео хоть каплю особенное для все остальных? Ещё: коллектив, где люди будут обсуждать порно - довольно специфичный коллектив. Это не распространено. Ещё: чтобы ещё кто-то эту порнуху запомнил, а тем более запомнил в деталях лицо девушки с порно... в общем, у меня лично тут приостановка неверия отваливается.

    Ответить 2

  • Drmrvyid
    22.11.2026 19:13
    Было бы здорово, если бы Лена обмолвилась о том, что она чувствует к мужу сейчас. Не знаю, мне этого не хватило в тот раз, вот надеюсь каждый раз, когда они вместе с Инной :)

    Ответить 1

  • Drmrvyid
    22.11.2026 19:15
    И последнее: характер у мамы Инны получился что надо. Любого мужика лишь бы своей дочке втюхать, даже конченного мудака, который ей жизнь уже расколол на "до" и "после". Прям вот... вижу её. Отлично 👍

    Ответить 4

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick