Комментарии ЧАТ ТОП рейтинга ТОП 300

стрелкаНовые рассказы 100007

стрелкаА в попку лучше 14715 +7

стрелкаВ первый раз 6841 +3

стрелкаВаши рассказы 6817 +3

стрелкаВосемнадцать лет 5800 +7

стрелкаГетеросексуалы 11154 +5

стрелкаГруппа 17071 +16

стрелкаДрама 4578 +10

стрелкаЖена-шлюшка 5454 +18

стрелкаЖеномужчины 2765 +3

стрелкаЗрелый возраст 3852 +5

стрелкаИзмена 16650 +20

стрелкаИнцест 15446 +8

стрелкаКлассика 702 +1

стрелкаКуннилингус 4758

стрелкаМастурбация 3367 +1

стрелкаМинет 16629 +8

стрелкаНаблюдатели 10784 +7

стрелкаНе порно 4211 +7

стрелкаОстальное 1483 +3

стрелкаПеревод 10796

стрелкаПикап истории 1260

стрелкаПо принуждению 13040 +8

стрелкаПодчинение 10028 +8

стрелкаПоэзия 1748 +1

стрелкаРассказы с фото 4071 +8

стрелкаРомантика 6971 +6

стрелкаСвингеры 2729 +3

стрелкаСекс туризм 917

стрелкаСексwife & Cuckold 4548 +12

стрелкаСлужебный роман 2896 +1

стрелкаСлучай 12058 +10

стрелкаСтранности 3572 +2

стрелкаСтуденты 4552 +1

стрелкаФантазии 4190 +1

стрелкаФантастика 4502 +2

стрелкаФемдом 2336 +5

стрелкаФетиш 4170

стрелкаФотопост 887

стрелкаЭкзекуция 3941 +2

стрелкаЭксклюзив 553

стрелкаЭротика 2812 +1

стрелкаЭротическая сказка 3055 +2

стрелкаЮмористические 1876 +1

Свет без сирены ч.5

Автор: JonVick

Дата: 20 ноября 2026

Драма, Не порно

  • Шрифт:

Картинка к рассказу

Часть 5. Его надо найти

— Не знаю, — сказала Инна. — Поэтому и пришла.

Макс стоял над ней. Надежда в его глазах не погасла, только дрогнула, как огонёк, на который дунули, и стала осторожнее.

— Как это — не знаешь?

— Так. Вас было четверо.

Он моргнул. Потом медленно, будто у него разом устали ноги, опустился на порог своей квартиры, прямо в рабочих штанах, спиной к косяку, и ключи с маленькой каской звякнули о бетон. Теперь его голова была на уровне её груди, и Инна видела сверху светлую макушку, загорелую шею в вороте куртки.

Он потёр лицо обеими ладонями, сильно, как умываются без воды. Ладони были такие, как она помнила: широкие, с белыми полосками старых порезов на костяшках.

— Четверо, — повторил он в ладони. — Ну да. Вадик же. Я про Вадика забыл.

— Я тоже, — сказала Инна.

Она прислонилась к перилам напротив. Ноги дрожали, и она надеялась, что он не заметит.

— Он у тебя… — Макс поднял голову. — С ним всё нормально? Ты из-за этого пришла? Денег надо? Я дам, ты скажи сколько, я…

— Мне не надо денег.

— А чего тогда?

Инна рассказала. Коротко, ровно, как рассказывала Вере Семёновне про Ванин режим. Шарик, синие губы, скорая, интервал QT, сломанная вспышка, генетика. У меня чисто, значит, от отца. Значит, кто-то из вас носит это в себе и не знает. Будильник, звонок, сирена. Она говорила, глядя не на него, а на стену за его плечом, где кто-то давно, ещё в прошлом веке, нацарапал гвоздём «Ира + Лёха» и пронзил стрелой. Ира. Инна не отрывала глаз от этих трёх букв и думала, что от этого имени ей, кажется, не уйти никуда.

Макс слушал не перебивая. Когда она замолчала, он долго сидел и глядел в пол, на свои рабочие ботинки.

— Это ж не про алименты, — сказал он наконец. Не ей, себе, словно проверяя. — Это ж кто-то из нас может вот так… утром.

— Может.

— А ты, значит, ходишь. Ищешь. Чтобы нам сказать.

— Хожу. Сегодня вот в «Подвал» сходила. Бармен меня по шубе вспомнил, представляешь? Три текилы и шуба. Вот и вся я.

Он поднял на неё глаза. Светлые, почти бесцветные, с белыми ресницами. Будто видел её впервые, и не ту, в сапогах, на кухне, а эту, в кедах, на лестнице.

— Всех соберу, — сказал Макс. — Гошу, Тимура. Вадика найдём. Куда надо?

— В кардиоцентр. На Пушкина. Там врач, Дмитрий Олегович, он посмотрит без записи. ЭКГ, кровь.

— Когда?

— Когда сможете.

— В понедельник сможем, — сказал Макс. — Мы сегодня ночью в поле едем, я как раз выходил. В понедельник утром вернёмся, а в среду опять уезжаем. Так что понедельник или вторник. Я им прямо сейчас позвоню, из машины.

Он поднялся, держась за косяк, и снова вырос до потолка. Поднял ключи и сунул в карман. Потоптался.

— Слушай, — сказал он неловко. — А тебя как зовут-то?

Инна ответила не сразу.

Почти два года она носила в себе эту ночь, эту кухню, этих людей. А он, оказывается, всё это время не знал, как её зовут. Она это знала и раньше, даже гордилась этим тогда, в ноябре. Но одно дело гордиться в ноябре, в сапогах, с текилой, и совсем другое стоять на лестнице в августе и слышать, как огромный человек, который прошлой весной выскакивал за ней из маршрутки, спрашивает её имя.

— Инна, — сказала она.

— Инна, — повторил Макс. Медленно, по слогам, как записывают в тетрадь. — Инна. А его?

— Ваня.

— Ваня, — сказал Макс, и лицо у него стало таким, что Инна отвернулась.

Макс позвонил Гоше из машины, не заводя мотор. Сидел в своей старой «Ниве» у арки, провожал глазами Инну, уходившую по улице в сторону рынка, маленькую, в ветровке, с хвостом на затылке, и слушал гудки.

— Ну? — Гоша ответил с набитым ртом. — Чё, Макс? Я ужинаю.

— Гош. Помнишь «Подвал»? Позапрошлый ноябрь. Девчонка в рыжей шубе.

Гоша перестал жевать. Это было слышно даже через телефон.

— Ну.

— Она родила.

Тишина в трубке была такой долгой, что Макс подумал, связь оборвалась. Потом Гоша сказал, совсем другим голосом, тихим и злым:

— Макс. У меня Светка на седьмом. Ты понимаешь? На седьмом.

— Я понимаю.

— Чей? Макс, ты мне сейчас честно скажи. Чей?

— Она не знает. Там у малого сердце. Наследственное. Надо всем проверяться. В понедельник, в кардиоцентр.

Опять тишина. Потом:

— Я Свете сам скажу, — сказал Гоша. — Сам. Ты не лезь.

Тимур ответил после первого гудка и выслушал всё молча, ни разу не перебив. Макс даже подумал, что тот уснул.

— Тим?

— Когда, — сказал Тимур. Не спросил, а сказал, как говорят «понял».

— В понедельник.

— Буду.

В понедельник, в десять утра, в коридоре кардиоцентра на Пушкина, на банкетке у кабинета номер двести шесть сидели трое.

Инна увидела их издалека, из конца коридора, когда поднялась по лестнице, и остановилась. Они сидели плечом к плечу, огромные, на маленькой больничной банкетке, обитой зелёным дерматином. Все трое в рубашках. Не в рабочих куртках, не в футболках, а в рубашках, светлых, наглаженных, с воротниками. Макс в голубой, на размер меньше, чем надо, так что она натягивалась на плечах. Гоша в белой, с короткими рукавами, из-под которых на руках выползали татуировки, драконы, якоря, какие-то буквы. Тимур в тёмно-серой, застёгнутой на все пуговицы, до самого горла. Сидели прямо, руки на коленях, как сидят на свадьбе родственники жениха, которые ещё не знают, куда себя деть.

Медсёстры проходили мимо и косились на них. Пожилая женщина с палочкой, сидевшая напротив, разглядывала Гошины татуировки с откровенным ужасом.

Инна пошла к ним. Шла и чувствовала, как горят щёки. Все трое подняли головы одновременно, как по команде.

Макс встал, и Тимур тоже поднялся, не торопясь. Гоша остался сидеть.

— Привет, — сказал Макс.

— Привет.

Гоша глядел на неё снизу вверх. Худое лицо, бритая голова, скулы, и он был бледным. Не загорелым, как Макс, а бледным, землистым, с синевой под глазами, как после бессонной ночи. На правой руке, на безымянном пальце, блестело новенькое золотое кольцо, гладкое, широкое, и Гоша крутил его большим пальцем той же руки, не переставая, туда-сюда, туда-сюда.

— Здрасьте, — сказал он. Не «привет». «Здрасьте». Как чужой.

— Здравствуй, Гоша.

Он вздрогнул, когда она назвала его по имени.

Тимур ничего не сказал. Он стоял, чуть сутулясь, тёмный, бородатый, и молчал, глядя из-под тяжёлых век. Борода стала короче, аккуратнее, в ней появилась седина, которой Инна не помнила. Он кивнул ей, один раз и медленно.

Они стояли вчетвером посреди коридора и не знали, что говорить. Мимо прошла медсестра с капельницей на колёсиках, и где-то за стеной бубнил телевизор.

Дверь двести шестого открылась, и в коридор выглянул мужчина, высокий, сутулый, в белом халате поверх клетчатой рубашки, в очках в тонкой металлической оправе. Ранняя седина, уже достаточно заметная, хотя ему было едва за сорок. Обвёл взглядом Инну, трёх мужчин в рубашках, снова Инну.

— Соколова? — спросил он.

— Да.

— Дмитрий Олегович. Артём Сергеевич звонил. — Он перевёл взгляд на мужчин. — А это, я так понимаю, наши кандидаты.

— Мы, — сказал Макс.

Дмитрий Олегович снял очки, протёр краем халата и надел. Обвёл троих долгим взглядом, задержавшись на Гошином кольце, на Тимуровой бороде, на Максовой голубой рубашке, которая трещала по швам.

— Ну что, мужики, — сказал он. — Буду с вами честным. Это не больно. Это не страшно. Это минут пятнадцать на каждого. Раздеваться до пояса, ложиться, не шевелиться. Потом кровь из вены. Кто первый?

Никто не шевельнулся.

— Понятно, — сказал Дмитрий Олегович. — Самый смелый — самый большой. Заходите.

Макс пошёл, и дверь за ним закрылась.

Гоша сидел и крутил кольцо.

Инна села на банкетку напротив, рядом с женщиной с палочкой. Тимур остался стоять у окна, прислонившись к подоконнику. В коридоре пахло хлоркой и лекарствами, и ещё чем-то сладковатым, больничным, чем пахнет только в кардиологии, может быть, нитроглицерином.

— Ты Свете сказал? — спросила Инна.

Гоша поднял на неё глаза. В них была такая злость, что женщина с палочкой отодвинулась.

— Тебе какое дело?

— Никакого.

— Вот и не спрашивай. — Он отвернулся. Покрутил кольцо. Потом, не глядя на неё, сказал в стену: — Сказал. В пятницу. Она тарелку разбила. Потом плакала. Потом ушла к матери. Вчера позвонила. Сказала: иди проверяйся, а потом поговорим.

— Прости, — сказала Инна.

— За что? — Гоша усмехнулся, криво, одной стороной. — Ты меня за руку не тащила. Я сам. Мы все сами. — Он помолчал. — Я её тогда ещё не знал. Светку. Мы в январе познакомились. Она мне в салоне связи симку меняла. Я ей говорю: девушка, а можно ещё ваш номер в эту симку? Она засмеялась. — Голос у него на секунду потеплел и снова стал жёстким. — А теперь вот.

Он замолчал. Инна видела его руки, татуировки, кольцо и думала, что почти два года назад этот человек сказал ей на кухне слово, от которого её обожгло, а теперь сидит в больничном коридоре в белой рубашке, которую ему, наверное, гладила Света, и боится.

— У тебя будет мальчик или девочка? — спросила она.

Гоша нахмурился, ища в вопросе подвох.

— Девка, — сказал он. — На УЗИ сказали. В октябре.

— Поздравляю.

Он не ответил, но перестал крутить кольцо.

Тимур подошёл, когда Гошу позвали в кабинет.

Он ничего не сказал сразу. Сел рядом с Инной на банкетку, на расстоянии ладони, и сидел, глядя перед собой, на дверь кабинета номер двести шесть, на табличку с режимом работы. Руки лежали на коленях, большие, тёмные, с толстыми пальцами, на одном пальце был старый белый шрам поперёк, как от лески. Женщину с палочкой вызвали в соседний кабинет, и они остались в коридоре вдвоём.

Он молчал так долго, что Инна начала думать, будто ему просто негде больше сесть. Потом он сказал, не поворачивая головы, тихо, так, что она еле расслышала:

— Ты тогда живая ушла?

Инна замерла.

Она ожидала любого вопроса, кроме этого. «Ты уверена, что от нас?» «А сколько вас там вообще было в ту неделю?» «Чего ты хочешь?» Она приготовила ответы на всё. На этот у неё ответа не было. Никто за всё это время не спросил её, как она ушла из той квартиры. Ни мама, которая ничего не знала. Ни Лена, которая знала и не спрашивала из деликатности. Ни Зоя Аркадьевна, которая спрашивала только про шевеления. Ни Марина, которая знала про видео, но не про ночь. Никто. И вот первым спросил человек оттуда. Из той самой ночи.

— Да, — сказала Инна.

Он кивнул.

— Нет, — сказала она через секунду.

Он кивнул опять.

— Не знаю, — сказала Инна, и голос у неё сорвался. — Я не знаю, Тимур.

Тимур кивнул третий раз. Медленно, серьёзно, будто все три ответа были правильными и он их все записал. Он так и не повернул к ней головы.

— Я утром проснулся, — сказал он, — а тебя нет. Только платье твоё было на полу, а потом и платья нет. Я на балкон вышел. Тебя уже не видно было. Снег шёл. — Он помолчал. — Я тогда подумал: надо было спросить, как зовут. Хоть такси вызвать. А я спал.

— Ты мне шубу подал, — сказала Инна. — В клубе.

— Подал, — согласился Тимур. — А утром не подал.

Дверь открылась, и вышел Гоша. Он застёгивал на ходу рубашку, промахиваясь пуговицами мимо петель, и лицо у него было мокрым от пота, хотя в кабинете наверняка был кондиционер. Тимур встал.

— Иду, — сказал он, и Инна вздрогнула от этого слова, сама не зная почему.

ЭКГ у всех троих оказались нормальными.

Дмитрий Олегович вынес ленты в коридор и показал их Инне, одну за другой, раскладывая на подоконнике, как раскладывают фотографии. Объяснял, водя по зубцам кончиком ручки: вот это расстояние, видите, у всех в пределах. Макс, Гоша, Тимур. Три ровные, аккуратные линии, похожие на горную гряду на детском рисунке.

— Значит, никто? — спросила Инна.

Дмитрий Олегович снял очки.

— Буду с вами честным, — сказал он, и Инна поняла, что это у него присказка, как у других «так сказать». — Нет. Не значит. При втором типе у носителя плёнка может быть почти нормальной. Скрытое носительство. Особенно в покое, когда ничего не провоцирует. Человек живёт, у него всё хорошо, на ЭКГ всё хорошо, а потом однажды… — Он не договорил. — Нужна кровь. На тот самый вариант, который нашли у вашего сына. Это точно.

Трое мужчин стояли у стены и слушали.

— Сдадим, — сказал Макс.

— Сдадим, — сказал Тимур.

Гоша ничего не сказал. Он засучил рукав белой рубашки, выше татуировки с якорем, и протянул руку вперёд, к медсестре, которая как раз выглянула из процедурной. Протянул молча, сжав кулак, как протягивают руку для рукопожатия, которого не хотят.

Через две недели пришли результаты. Дмитрий Олегович позвонил Инне сам, вечером, когда она купала Ваню.

— Соколова? Буду с вами честным. У всех троих чисто. Варианта нет ни у кого.

Инна сидела на краю ванны, держа телефон плечом, а Ваню мокрыми руками, и Ваня шлёпал ладонью по воде, разбрызгивая пену.

Облегчение пришло первым, тёплое и ватное, как пар над ванной. Не Макс, который выскакивал за ней из маршрутки. Не Гоша, у которого жена на седьмом месяце. Не Тимур, который спросил «ты тогда живая ушла?». Никто из них не умрёт от будильника. Никто из них ни в чём не виноват.

За облегчением сразу пришла вина, тоже тёплая и тяжёлая, как мокрое полотенце. Она заставила их пройти через это. Через коридор, через рубашки, через Светину разбитую тарелку. Ради чего?

А за виной пришло третье. Холодное, пустое, звонкое, как пустая комната.

— Остаётся четвёртый, — сказал Дмитрий Олегович в трубке. — Вы говорили, их было четверо.

— Да.

— Его надо найти.

Ваня поймал мочалку и пытался засунуть её в рот. Инна отобрала, и он нахмурился.

— Найду, — сказала она.

Макс позвонил ей на следующий день. Номер его она записала в коридоре кардиоцентра, а он её, и теперь у неё в телефоне был контакт «Макс вышки», а у него, наверное, «Инна».Она надеялась, что просто «Инна».

— Вадик съехал, — сказал Макс. — В марте ещё. Он у меня жил, комнату снимал, маленькую, проходную. Студент-заочник. Ночами на складах работал, днём спал. Тихий. Потом съехал, сказал, к матери, что ли, или к девушке. Номер сменил. Я звонил, там «не существует».

— А фамилия?

— Лыков. Вадим Лыков. — Макс помолчал. — Мы его все тогда… ну, Вадиком звали. Он младше нас. Двадцать три ему было. Пацан совсем.

Лыков. Вадим Лыков. Инна повторила это про себя и почувствовала, как у неё внутри что-то холодеет.

Она его вычеркнула. Тогда ещё, в декабре, сидя с тремя тестами на краю ванны. Перебирала в уме: кто? И сразу, не думая, вычеркнула того, с кастрюлей. Он же только… Он же почти сразу… Ему же Гоша ещё сказал… Она тогда даже усмехнулась про себя: этот-то точно ни при чём. И больше о нём не думала ни разу. Все эти месяцы она представляла себе Ваниного отца, когда вообще представляла, то Максом, огромным и светлым, то Тимуром, тёмным и молчаливым. Иногда, в плохие ночи, Гошей. Но никогда, ни разу, Вадиком.

Она его даже не разглядела и не помнила лица. Помнила майку, трусы и вилку, которая звякнула о кафель. Помнила, как он уронил эту вилку, когда они вошли. Всё.

— Тимур говорит, найдёт, — сказал Макс в трубке. — У него знакомые на складах. Он такой, если сказал, то найдёт.

— Спасибо, Макс.

— Да ладно. — Он помолчал. — Слушай. Если там… если окажется… Ну, если тебе что надо будет, ты звони. Мне, в смысле. Не за деньги. Просто.

— Хорошо.

— Ваню поцелуй. От этого… от Макса. Ну, от дяди Макса. Хотя он не поймёт.

Инна улыбнулась в трубку.

— Поцелую.

Через час «Нива» стояла у их детской площадки.

Инна увидела её с балкона, когда развешивала Ванины ползунки. Макс сидел на бортике песочницы, огромный, в рабочей куртке, хотя было ещё тепло, и вертел в пальцах что-то маленькое. Она спустилась с Ваней на руках.

— Я на минуту, — сказал Макс и встал. — Мимо ехал.

Он протянул ей брелок: оранжевую каску на цепочке, такую же, как у него на ключах.

— Это ему. Ну, когда вырастет. Нам их на фирме дарят, на Новый год. У меня три штуки.

Ваня ухватил каску и сразу потащил в рот. Макс засмеялся и отвёл глаза.

— Я ж думал, мой, — сказал он. — Честно. Всю дорогу в кардиоцентр думал. Наташке не сказал даже, куда еду. Сказал, на медкомиссию.

— Наташке?

— Жене. Мы в мае расписались. — Он сел обратно на бортик, и бортик хрустнул. — Мы с ней три года вместе. Пытаемся. Не выходит. У неё всё нормально, врачи говорят. Значит, у меня. Я весной анализ сдал, там написано: шансы низкие. Низкие, это ж не ноль. Ты пришла, а я думаю: вот же. Не ноль.

Инна стояла с Ваней на руках и не знала, что сказать. Ваня грыз каску.

— Да я не к тому, — сказал Макс и махнул рукой. — Я рад. В смысле, что сердце нормальное. Наташке я про тебя не сказал и не скажу. Ей обидно будет. Что у кого-то от меня мог быть, а у неё нет.

Он помолчал, глядя на Ваню снизу вверх.

— Можно подержу? Один раз.

Инна протянула. Макс взял Ваню, как берут дорогую вещь в магазине, где всё бьётся: на вытянутых руках, не прижимая. Ваня посмотрел на него, сдвинул складку и сунул ему в ладонь обслюнявленную каску.

— Не, — сказал Макс хрипло. — Это тебе. Это твоё.

Он вернул Ваню, сел в машину и не попрощался. Инна поднялась к себе и из окна видела, что «Нива» стоит у песочницы целую минуту, не заводясь, а Макс сидит за рулём, положив лоб на руки. Потом машина уехала.

Каску она повесила себе на ключи, рядом с ключом от почтового ящика.

Римма ответила на пятом гудке, жуя.

— Аптека, слушаю.

— Это Инна. Соколова. Я у вас была ночью, в среду, недели три назад. С Егором. Ребёнку год, сердце.

— А-а! — Римма сразу перестала жевать и обрадовалась, как радуются любимой племяннице. — Помню, помню. Ну что, заказываем? Я как раз поставщику звоню в пятницу. Сколько вам, две? Три возьмите, мало ли.

— Три.

— Записала. В понедельник забирайте. — Римма помолчала, и Инна услышала, как она стучит ногтями по прилавку. — Слушайте. Вы номер Егорушкин взяли тогда?

— Нет.

— Я так и знала, — сказала Римма с удовольствием. — Он мне звонил в четверг. Спрашивал, позвонили вы или нет. Я говорю: Егор, у неё ещё таблетки не кончились, чего она звонить будет. А он мне: Римма Ахатовна, если позвонит, дайте ей мой номер. Сам, говорит, не могу, она подумает, что навязываюсь. — Римма фыркнула. — Двенадцать лет на скорой, мужика с того света доставал, а девушке позвонить не может. Записывайте.

Инна записала.

Потом сидела на кухне над этим номером полчаса. Мама два раза заходила за чем-то, ничего не брала и уходила. Ваня спал. Чайник вскипел и выключился сам, тихо, щелчком, и Инна вздрогнула от этого щелчка, потому что теперь вздрагивала от всего.

Она написала: «Это Инна. Ванина мама. Римма дала номер. Спасибо за таблетки». Стёрла «Ванина мама». Потом стёрла «Римма дала номер». Потом вернула. Отправила, пока не передумала, и сразу перевернула телефон экраном вниз.

Он ответил через четыре минуты. Она считала.

«Здравствуйте, Инна. Как Ваня?»

«Нормально. Плюётся. Ест кашу».

«Это хорошо. Каша это хорошо».

Она улыбнулась экрану. Опять это «хорошо».

Он написал ещё через минуту:

«Я в четверг выходной. Можно я с вами погуляю?»

Инна прочитала это три раза.

Можно. Никто никогда не спрашивал её «можно». Стас говорил: «Пойдём в кино». Кирилл Андреевич не говорил ничего, она сама приходила с двумя стаканами. Макс в «Подвале» сказал: «У меня квартира в двух кварталах», и это тоже был не вопрос. А этот писал «можно», как пишут в школьной записке, которую передают через ряд.

«Можно», — написала она.

В четверг было жарко, как бывает только в конце августа, когда лето напоследок выкладывает всё, что не успело. Они встретились у входа в парк над рекой. Егор пришёл раньше. Он стоял у ворот, в джинсах и в белой футболке, и держал в руке пакет с яблоками. Не цветы. Яблоки. Зелёные, кислые, судя по виду.

— Это Ване, — сказал он. — Ему уже можно. Тёртое.

— Ему можно, — согласилась Инна.

Ваня сидел в коляске, под тентом, и разглядывал Егора исподлобья, сдвинув свою складку. Он его не помнил. Или помнил, по лицу было не понять.

— Привет, — сказал Егор Ване. Присел на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Я тебя в июле на руках держал. Ты на меня ругался. Правильно ругался.

Ваня подумал и протянул ему руку. Егор пожал её, серьёзно, двумя пальцами, как пожимают руку взрослому.

Они пошли по аллее вдоль реки, и Егор катил коляску. Он спросил «можно?», прежде чем взяться за ручку. Инна сказала «можно» и уже потом удивилась, что отдала её так легко. Над головой шуршали липы, а внизу, за парапетом, блестела вода. Мимо проходили мамы с колясками, бабушки с внуками, парочки, держащиеся за руки, подростки на самокатах, которые проносились мимо со свистом, и каждый раз, когда кто-то свистел, Инна вздрагивала и оборачивалась к Ване, а Егор, не глядя на неё, говорил: «Нормально. Это не тот звук».

— Откуда вы знаете, какой тот?

— Резкий, — сказал Егор. — Неожиданный, громкий. Хлопок, сирена, звонок. Свист самоката он слышит заранее, он его ждёт. Его сердце пугается не громкого, а неожиданного.

Инна повернулась к нему.

— Вы читали.

— Читал, — признался он. — Всю неделю. Я про это знал, но мало. Взрослых видел, двоих за двенадцать лет. Детей не видел.

— Зачем вы читали?

Он пожал плечами и не ответил.

На лужайке у фонтана Ваня вдруг заныл и начал выгибаться в коляске. Инна наклонилась и поняла: подгузник. Она огляделась. Скамейки все были заняты, туалет в парке был платный и на другом конце, а сумка с запасным висела на ручке коляски.

— Я сейчас, — сказала она. — Отойду куда-нибудь.

— Зачем отходить? — сказал Егор.

Он достал из заднего кармана джинсов одноразовую пелёнку, сложенную квадратиком, расстелил её на свободном краю ближайшей скамейки, вынул Ваню из коляски, уложил, придерживая одной рукой, а другой уже отстёгивал липучки. Быстро, ловко, не морщась, с привычкой человека, который делает это каждый день. Достал из сумки на ручке пачку салфеток, новый подгузник и крем. Ваня перестал ныть и уставился на него с изумлением.

Инна стояла рядом и не знала, куда деть руки.

— У вас дети? — спросила она.

— Нет.

— А откуда…

— На вызовах. — Он застегнул липучки, проверил пальцем, не туго ли. — Роды в лифте. Роды в такси. Тройня на дому, когда мать до роддома не доехала. Подгузник это ерунда. Это я с закрытыми глазами.

— Тройня?

— Тройня. Двенадцатый этаж, лифт не работал. Мы их несли по лестнице, по одному на каждого. Я своего нёс и думал: только бы не уронить. — Он поднял Ваню, переодетого, довольного, и посадил себе на плечи легко, словно Ваня ничего не весил. — Держись. За уши держись.

Ваня вцепился ему в уши обеими руками. Егор поморщился и пошёл по аллее, придерживая Ваню за ноги. Ваня сначала замер, испуганный высотой, потом глянул вниз и увидел мир весь сразу: реку, липы, людей, маленьких, далёких. И засмеялся. Громко, весело, своим смехом, на весь парк. Женщины на скамейках обернулись и заулыбались.

Инна шла сзади с пустой коляской.

Она вспомнила, как позапрошлой зимой сидела в коридоре консультации и Лена говорила про Аню: «Тоже по ночам пиналась. Я одна была, совсем». Она тогда подумала: и я буду одна. Совсем. Всегда. Это решено, и это даже не страшно, это просто факт, как погода. Она ни разу за всё это время не представляла себе, как Ваня сидит у кого-то на плечах. Не позволяла себе представить.

А теперь он сидел. Держался за чужие уши и хохотал.

Инна шла сзади и не знала, что с этим делать. Было больно, хорошо и страшно сразу, и ни одно из этих слов не подходило полностью.

Кафе было на набережной, на деревянной веранде над водой. Столики под зонтами, официантка в фартуке. Ваня, наигравшийся, уснул в коляске, раскинув руки. Егор поставил коляску в тень, под зонт, и сел так, чтобы её видеть.

— Что вы пьёте? — спросил он.

Инна открыла рот, чтобы сказать «американо». Американо без сахара, капля холодного молока. Она пила его каждый день, годами. На работе, дома, в декрете, по утрам, на кухне, одна. Заказывала в кофейнях не думая, на автомате, как говорят «здравствуйте».

И вдруг остановилась.

Она вспомнила, откуда это. Кофейня на углу у «Линии». Кирилл Андреевич берёт американо без сахара, с каплей холодного молока. Она подсмотрела и принесла ему такой в первый же день. Потом ещё раз. Потом ещё. А потом стала пить сама. Чтобы… она не знала зачем. Чтобы быть ближе. Чтобы во рту был тот же вкус. А потом он ушёл, а вкус остался. И она годами пила чужой кофе, кофе человека, который дважды назвал её Ирой, и даже не заметила.

А что она любила сама?

Она не знала.

Она сидела над меню и не знала, что любит. В детстве, лет в восемь, когда отец ещё не пил так сильно, по воскресеньям мама варила какао. В кастрюльке, на молоке, с пенкой, которую Инна ненавидела и всё равно ела, потому что мама говорила: в пенке всё самое полезное. Потом отец стал пить сильнее. Воскресенья кончились, какао тоже.

— Какао, — сказала она официантке. — Можно с пенкой?

Официантка подняла бровь.

— У нас из автомата. Пенки не бывает.

— Тогда без пенки.

Егор заказал себе чёрный кофе. Когда официантка ушла, он поднял глаза на Инну, и она увидела, что он что-то заметил. Её запинку, её лицо, когда она открыла рот и закрыла. Но он не спросил.

Какао принесли в большой белой чашке, с горкой взбитых сливок сверху, присыпанных шоколадной крошкой. Инна обхватила чашку двумя руками и сделала глоток. Сладкое, тёплое, густое. Совсем не похожее на мамино. И совсем не похожее на американо с каплей молока.

Ей не было стыдно, что она пьёт какао, как восьмилетняя. Ей было хорошо.

— Вкусно? — спросил Егор. — Как в детстве?

— Нет. Совсем не как в детстве. В детстве была пенка, и я её ненавидела. — Инна слизнула сливки с губы. — А это просто вкусно. Мне, оказывается, нравится, когда просто вкусно. Я не знала.

Ветер с реки трепал край зонта, и тень от него ходила по столу туда и обратно. Егор пил свой кофе мелкими глотками и молчал. Молчать с ним было не тяжело. Инна поймала себя на том, что не ищет, чем заполнить паузу. Раньше она заполняла каждую. Со Стасом пауз и не бывало, Стас говорил за двоих. А тут тишина лежала на столе между чашками, как салфетка, и никому не мешала.

Они сидели над рекой. По реке шёл катер, медленно, тяжело, против течения, и с катера кто-то махал рукой. Егор помахал в ответ, и Инна засмеялась.

Он ни разу за этот день не спросил про отца Вани. Инна ждала. Ждала у ворот парка, когда он присел перед коляской. Ждала, когда он менял подгузник. Ждала, когда Ваня сидел у него на плечах, ведь это было бы так естественно, спросить: а его папа так делает? Не спросил. И от того, что он не спрашивал, ей вдруг захотелось сказать самой.

— Отец у Вани… — начала она и замолчала. — Это сложно.

Егор щурился на реку.

— Мне не надо, — сказал он. — Захотите, скажете. Не захотите, не надо.

— А вам не интересно?

Он повернулся к ней.

— Интересно, — сказал он честно. — Я же не деревянный. Но это ваше, не моё. У меня отчим был, дядя Гена. Он меня в четыре года взял вместе с мамой. Так он мне почти за тридцать лет ни разу не сказал «а твой родной-то…». Ни разу. Я это только потом оценил, когда вырос.

Инна изучала его поверх чашки. Лицо, усталое, обветренное, небритое. Глаза, серые, с красными прожилками. Взгляд был тот же, что в июле, у манежа. Будто кроме неё здесь ничего нет.

Только где-то в глубине этого взгляда, на самом дне, ей вдруг почудилось что-то ещё. Что-то тяжёлое, что он держал там и не показывал. Как держат камень в кармане.

Она не успела понять что. Ваня проснулся и заплакал, и Егор встал первым.

Домой она вернулась в шестом часу, с Ваней, уснувшим снова, в коляске, с пакетом зелёных яблок, висящим на ручке, и с привкусом какао во рту. Она поднималась по лестнице с коляской на руках, ступенька за ступенькой, улыбалась сама себе, и ей было неловко от этой улыбки, хотя никто не мог её увидеть.

Дверь открылась раньше, чем она успела постучать.

Мама стояла на пороге. Лицо у неё было сияющее и испуганное разом, как у человека, который нашёл на улице кошелёк с деньгами и не знает, радоваться или бежать в полицию. За её спиной, из кухни, пахло чем-то сладким и тяжёлым, незнакомым.

— Инночка, — сказала мама шёпотом — Ты только не сердись. Тут Стасик заходил.

Инна остановилась на последней ступеньке.

— Что?

— Стасик. С розами. — Мама прижала руки к груди. — Он развёлся, Инночка. Развёлся. Она его бросила, эта рыжая, нашла себе там какого-то, с катером. И дочку не даёт. Он вернулся. Он к тебе приходил. Час сидел, ждал. Чай пил. Про тебя спрашивал.

Инна поставила коляску на площадке. Руки стали чужими, как в июле, в дверях комнаты, когда лопнул шарик.

Она прошла мимо мамы на кухню.

На столе, посередине, стояли розы. Белые, крупные, на длинных стеблях, с каплями воды на лепестках. Их было так много, что ни одна мамина ваза не подошла бы, и мама поставила их в трёхлитровую банку, ту, в которой зимой держала солёные огурцы. Банка была отмыта до блеска, но на горлышке всё равно осталась тонкая полоска от крышки.

Инна стояла над банкой и считала. Сама не зная зачем. Механически, как считала таблетки, как считала ступеньки, как считала минуты, пока ждала скорую. Одна, две, пять, десять. Двадцать. Двадцать пять. Тридцать одна.

Тридцать одна.

Ровно столько гостей мама когда-то обзвонила, приглашая на свадьбу. Тётя Галя из Сызрани с мужем, двоюродные, троюродные, соседи по даче, мамины подруги. Мама составила список в тетради в клетку, и Инна помнила его наизусть, потому что сама переписывала его потом на открытки, своим лучшим почерком, тридцать одну открытку с голубями. Тридцать одну, которые так и не пригодились. Открытки потом лежали в ящике комода ещё полгода, пока мама однажды, не сказав ни слова, не вынесла их на помойку в пакете из-под картошки.

Стас помнил это число. Или не помнил и попал случайно. Инна не знала, что хуже.

Она стояла над тридцатью одной белой розой в банке из-под огурцов, и в голове у неё было тихо, как в нежилом подвале.


545   28770  81   2 Рейтинг +10 [30]
В избранное
  • Пожаловаться на рассказ

    * Поле обязательное к заполнению

Оцените этот рассказ: 300

Серебро
300
Последние оценки: nagdak 10 vit.vic.63 10 Elbrus 10 Afl 1241 10 Anatoly1957 10 Avar 10 koll4ik 10 Атас 10 pensil7 10 Alonso 10 Golub 10 syrty 10 Nishagrot 10 домовенок 10 djonnyd 10 Maikl_2026 10 Сергей 77 Б 10
Комментарии 10
  • kaktotak
    20.11.2026 17:52
    Просто читаю и кайфую, честно. Никаких выводов, прогнозов, хотя есть. Просто жду дальше...

    Ответить 3

  • Drmrvyid
    20.11.2026 18:07
    Стас идёт нахуй. Боюсь, правда, что его туда не отправят сразу: слышал в произведении 20+ частей

    Ответить 1

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5622
    20.11.2026 18:20
    19 😉

    Ответить 0

  • Valeru65
    20.11.2026 18:16
    Этот Вадик, вроде ей только в рот дал?

    Ответить 2

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5622
    20.11.2026 18:21

    Нет, он был очень быстрым пареньком😉Он и так и так успел)

    Ответить 0

  • Valeru65
    20.11.2026 18:52
    Хотя Автор предсказуем... Я сначала сразу о нём подумал... Потом решил что вроде, там писалось что он вроде врот довал, а про трах его не чего не говорится... 😨

    Ответить 0

  • JonVick
    Мужчина JonVick 5622
    20.11.2026 19:04
    Там в 15 части, указано что он сразу очень быстро кончил ей в рот, а потом все закрутилось и она его не запомнила так как трое остальных были ... побольше😉

    Ответить 1

  • Alonso
    Мужчина Alonso 571
    20.11.2026 20:23
    Ощущение такое,что смотрю фильм - настолько просто и в то же время реалистично всё описано, что прямо визуально представляется каждый момент 👍😊.

    Ответить 4

  • zoriac
    zoriac 24
    20.11.2026 20:51
    Согласен с вами на все 100%

    Ответить 1

  • Afl 1241
    Мужчина Afl 1241 2141
    20.11.2026 21:49
    Спасибо за рассказ. Эмоции просто переполняют. Переживание за героев, за судьбу ребенка. Переживание Гг за сына, ее решительность, смелость. 👍

    Ответить 1

Зарегистрируйтесь и оставьте комментарий

Последние рассказы автора JonVick

стрелкаЧАТ +984