***

Вечером матери вернулись с полными сумками.

Кроме строительных материалов, они принесли пакет из магазина «Всё для взрослых», который находился в дальнем углу рынка.

Света молча выложила на кухонный стол содержимое: бутылочку дешёвого ароматического масла, новое полотенце, и – самое главное – два комплекта белья.

Для Алисы – чёрные кружевные трусики и лифчик на два размера меньше, явно рассчитанные на то, чтобы её грудь едва умещалась, а соски выпирали через тонкую ткань.

Для Виктора – тёмно-серые боксёры из какой-то неестественно блестящей ткани.

– Наденьте это под одежду в день съёмок, – сухо проинструктировала Света. – Они хотят момент, когда вы раздеваетесь. Чтобы было видно, что под обычной одеждой скрывается… это.

Алиса взяла в руки кружевные трусики, её пальцы скользнули по шелковистой ткани.

– Маленькие.

– Так и задумано, – Катя отвернулась, разгружая продукты.

Съёмки в бане назначили на следующий вечер.

День прошёл в нервных приготовлениях: топили баню с утра, чтобы к вечеру она хорошо прогрелась, но не была адски жаркой. Чистили полки, заносили в предбанник вёдра с водой, чтобы было чем ополаскиваться.

Когда стемнело, они собрались там вчетвером. Баня пахла дымом, горячим деревом и вениками. Пар уже выдохся, оставив влажное, обволакивающее тепло.

Катя и Света установили камеру на полке в углу, нацелив её на центральную часть, где на полу лежало новое полотенце.

– Начинайте, как договаривались, – сказала Света. Она и Катя остались в предбаннике, за полуоткрытой дверью, откуда им был виден весь процесс, но они оставались в тени.

Виктор и Алиса стояли друг напротив друга.

На них была обычная одежда: на нём – старые джинсы и фланелевая рубашка, на ней – простенькое платье в горошек. Они должны были начать с разговора, с медленного раздевания.

Алиса первой нарушила сценарий. Она подошла к Виктору, обняла его за шею и прижалась лбом к его груди.

– Мне страшно, – прошептала она так тихо, что это могло быть и правдой, и частью игры.

– Чего? – спросил он, его руки автоматически обняли её за талию.

– Что когда всё это кончится… ты снова станешь мне просто братом.

Он замолчал. Его пальцы впились в ткань её платья. Он наклонился и поцеловал её в макушку.

– Не стану.

Это был не прописанный диалог. Это было что-то настоящее, что-то из той трещины, что образовалась между ними. И это, возможно, было самым развратным из всего, что они делали.

Он начал расстёгивать пуговицы её платья. Ткань разошлась, обнажив кружевной чёрный лифчик, который действительно был мал: её груди почти вываливались из чашечек, соски, твёрдые и тёмно-розовые, торчали наружу.

Он ахнул. Его пальцы дрогнули, когда он потянул за поясок её трусиков под платьем. Они соскользнули по её бёдрам и упали на пол. Она стояла перед ним в одних кружевах на груди, её лобок был уже гладко выбрит – она сделала это утром, не сказав никому ни слова. Теперь её влагалище было полностью открытым взгляду.

Его очередь. Она расстегнула его рубашку, стянула её с плеч. Затем потянула за пояс джинсов. Он помог ей, скидывая их вместе с боксёрами. Его член уже стоял колом, огромный и угрожающий в полумраке бани. Новое бельё подчеркнуло его мужественность, а её – хрупкую, почти детскую уязвимость. Контраст был оголённым и болезненно эротичным.

– Теперь в таз, – раздалась из темноты инструкция Светы.

Алюминевый таз с тёплой водой стоял рядом. Они должны были мыть друг друга.

Виктор намочил мочалку, намылил её простым хозяйственным мылом. Он начал с её спины, проводя жёсткой тканью по её позвоночнику, по лопаткам. Она стояла, опустив голову, её тело слегка дрожало. Затем он перевел мочалку на её плечи, медленно, словно нехотя, потянул лямки лифчика вниз. Груди выпрыгнули наружу, тяжёлые и бледные в тусклом свете лампочки. Он обхватил одну из них ладонью, не через мочалку, а кожей к коже, и начал намыливать, массируя грубоватыми движениями сосок. Алиса застонала, её руки упёрлись в его бёдра.

Потом она взяла мочалку из его рук. Её движения были медленными, почти ритуальными.

Она мыла его грудь, живот, тщательно обходя член, но её пальцы то и дело касались его, словно случайно. Наконец она опустилась на колени перед ним.

Она намылила свои руки и взяла его член в ладони, медленно, сантиметр за сантиметром, омывая его от основания до тугой головки. Её пальцы втирали мыло в уздечку, обнажая чувствительную плоть. Он закинул голову назад, с трудом сдерживая рёв.

– Ложись, – приказала она ему.

Он лёг на полотенце на спину. Алиса вылила на него ковш тёплой воды, смывая мыло. Затем она оседлала его бёдра, её влажное, гладкое влагалище коснулось его живота.

Она взяла его член и направила к себе. Но вместо того, чтобы сразу опуститься, она терлась о него клитором, медленно, размазывая по его коже свои соки и влагу. Её глаза были закрыты, её груди колыхались в такт движениям.

– Говори со мной, – прошептал он, забыв про камеру.

Она открыла глаза. В них стояли слёзы, смешанные с паром.

— Я хочу, чтобы ты называл меня не Алисой. Не здесь. Не когда ты внутри меня.

— Как? — голос его сорвался.

Она медленно, с наслаждением, опустилась на него, принимая в себя весь его размер. Её внутренности сжались, адаптируясь, и она замерла, сидя на нём до конца.

— Своей. Своей девчонкой. Своей шкуркой. Как хочешь. Но только своей.

Она начала двигаться, её бёдра плавно раскачивались вверх-вниз, её влажная киска с хлюпающим звуком принимала и отпускала его член. Виктор схватил её за талию, помогая, ускоряя темп. Его большие пальцы впивались в её мягкие бока.

— Моя… — прохрипел он, и это было похоже на рык. — Моя девчонка. Моя шлюшка.

Она застонала от этих слов, её голова запрокинулась назад.

— Да! Ещё!

Он перевернул её, резко, не вынимая себя из её тепла. Теперь она лежала на полотенце, а он нависал над ней, её ноги были закинуты ему на плечи. Эта поза открывала её полностью, и камера, должно быть, ловила каждый сантиметр: как её розовая, разбухшая от возбуждения щель растягивается вокруг его тёмного, мощного ствола.

Он вошёл в неё снова, глубоко, и начал долбить с силой, от которой её тело подскакивало на грубом полотенце. Шлёпки его кожи о её кожу, её приглушённые крики, звонкое эхо в маленькой парной – всё смешалось в один возбуждающий хаос.

Он наклонился, прижавшись грудью к её груди, и захватил её губы в поцелуй, полный слюны, пота и одержимости. Его руки скользили повсюду: сжимали её груди, гладили живот, ласкали клитор, который был твёрдым и пульсирующим под его пальцами. Она была вся в его власти, её тело извивалось под ним, её ногти оставляли красные полосы на его спине.

— Кончаю! — предупредил он, его толчки стали хаотичными, глубокими.

— Внутрь! — взмолилась она, её глаза молили его. — Пожалуйста, Виктор, я хочу твоё семя! Наполни меня!

Он не сопротивлялся. Последний, мощный толчок, и он замер, вогнав себя в неё до предела, чувствуя, как его яйца прижимаются к её промежности.

Волна за волной горячая сперма вырывалась из него, заполняя её, переливаясь через край. Она кричала, её внутренности сжимались в бесконечном оргазме, выжимая из него всё до последней капли.

Когда он выскользнул, густая белая жидкость немедленно потекла из её растянутого отверстия, заливая полотенце под ней.

Она лежала, раскинувшись, тяжело дыша, её тело было покрыто испариной и его семенем. Виктор опустился рядом, прислонившись спиной к горячей стене. Он смотрел, как её киска медленно пульсирует, извергая его обратно в мир.

Из предбанника не было ни звука. Матери не вмешивались. Было слышно лишь потрескивание догорающих поленьев да их тяжёлое дыхание.

Через некоторое время Алиса приподнялась на локте. Она потянулась к тазу с водой, зачерпнула ковшом и медленно вылила себе между ног, смывая с себя часть смеси. Вода потекла по её бёдрам, смешиваясь с его спермой на полу. Она сделала это с такой простой, животной естественностью, что у Виктора ёкнуло сердце.

— Камера ещё снимает, — прошептал он.

— Пусть, — она обернулась к нему, и её лицо было спокойным. — Пусть видят, что происходит после. Это же тоже часть жизни, да?

Он не знал, что ответить. Его член, полувялый и липкий, снова подавал признаки жизни просто от её вида, от её голоса.

Дверь в предбанник скрипнула.

Вошла Света. Она не смотрела на них, её взгляд был прикован к камере. Она наклонилась, проверила что-то на экране, и выключила запись.

— Достаточно, — сказала она ровным голосом. — Материала хватит. Одевайтесь.

Она вышла, оставив дверь открытой. Оттуда потянуло холодным воздухом.

Молча, не глядя друг на друга, они начали одеваться. Мокрая кожа липла к ткани. Алиса надела своё платье на голое тело, даже не пытаясь найти снятое бельё.

Виктор натянул джинсы на влажные ноги. Стыд вернулся, тихий и холодный, заполняя пространство, где минуту назад бушевала страсть.

Когда они вышли в предбанник, Катя сидела на лавке, укутанная в платок, и смотрела в пустоту. Её лицо было бледным.

— Всё хорошо? — тихо спросила Алиса, касаясь плеча тети.

Та вздрогнула, как от прикосновения раскалённого железа.

— Да. Всё хорошо. Идите в дом, согрейтесь. Мы тут ещё приборы соберём.

Они пошли по тропинке к дому, освещённой только тусклым светом из кухонного окна. Морозный воздух обжигал разгорячённую кожу. Алиса шла впереди, её силуэт казался хрупким и потерянным.

— Алиса, — окликнул он её.

Она остановилась, не оборачиваясь.

— Что?

— Зачем ты это сказала? Про «свою»?

Она медленно повернулась. Её лицо в темноте было почти невидимым, только глаза блестели отражённым светом.

— Потому что это правда. Ты взял меня. Не как брат. Не как напарник по съёмкам. Ты взял меня как мужчина берёт женщину, которая принадлежит ему. И мне… мне это понравилось. Больше всего на свете.

Она повернулась и пошла к дому, оставив его стоять на морозе с этими словами, которые жгли сильнее любого стыда.

В доме было тепло и тихо. Они разошлись по своим комнатам без слов. Но через час, когда в доме погас свет, дверь в комнату Виктора тихо отворилась. Беззвучная тень скользнула внутрь и подошла к его кровати.

— Подвинься, — прошептала Алиса.

Он отодвинулся, и она легла рядом, прижимаясь к нему всем своим холодным телом. Она была голая под его старой фуфайкой, которую накинула поверх платья.

— Я не могу одна, — призналась она, пряча лицо в его шею. — Всё трясёт.

Он обнял её, прижал к себе, чувствуя, как мелкая дрожь бежит по её спине. Это была не страсть. Это было что-то иное — потребность, зависимость, возникшая за эти несколько дней.

— Они всё видели, — прошептал он в темноте. — Всё слышали.

— Знаю. Им тоже плохо. Ты же видел лицо твоей мамы. И моей мамы Светы… у неё руки дрожали, когда она камеру выключала.

— Почему?

Алиса помолчала. Её рука легла ему на грудь, ладонью к коже.

— Потому что они такие же голодные, как и мы. Но им некому помочь. У них нет своего Виктора.

От этих слов у него перехватило дыхание. Он представил их матерей — немолодых, уставших женщин — с тем же голодом в глазах, с которым Алиса смотрела на него. Это было чудовищно. И почему-то… возбуждающе.

— Не говори так, — сухо сказал он.

— Почему? Это правда. — Она приподнялась на локте, её лицо стало различаемым в слабом свете луны из окна. — А что, если… что если им тоже нужна помощь?

Он отшатнулся, как от укуса змеи. — Ты что, совсем спятила? Это наши матери!

— А мы с тобой кто? Брат и сестра?. Или уже нет? — её голос звучал тихо, но каждое слово било точно в цель.

— Мы уже перешли все границы, Виктор. Какие ещё могут быть запреты? Они женщины. Они одиноки. Они смотрят на нас и видят то, чего у них нет уже много лет.

Он сел на кровати, отстраняясь от неё. — Замолчи. Сейчас же.

Но она не замолчала. Она подползла к нему, обняла его сзади, прижалась грудью к его спине.

— Я не предлагаю ничего такого. Просто… подумай. Они тоже часть этого теперь. Они в этой яме с нами. И они так же хотят выбраться. Может, не таким путём… но хотят.

Он сидел, напряжённый, слушая стук своего сердца. Её слова сеяли в нём семя чего-то тёмного и невероятного. Он отогнал эти мысли. Они были слишком опасны.

— Спи, — сказал он грубо и лёг, отвернувшись к стене.

Она легла рядом, прижавшись к его спине. Он чувствовал её дыхание на своей коже, тепло её тела. И долго не мог уснуть, размышляя о том, куда они идут, и где будет конец.