Вечером Николай вернулся трезвый. Равшана услышала, как он разувается в прихожей, как ставит ботинки на полку, как идёт по коридору — тяжело, по-хозяйски. Она стояла у плиты, помешивала суп, и спина у неё выпрямилась сама собой. София сидела за столом, листала какие-то бумаги про поступление, делала вид, что не замечает. Сергей вышел из комнаты, кивнул отцу, сел на табурет у окна.

— Ужинать будешь? — спросила Равшана, не оборачиваясь.

— Буду, — сказал Николай. — Накрой.

Он сел во главе стола, расстегнул ворот рубашки, откинулся на спинку. Смотрел на Равшану — на её халат, на то, как она двигается, как наливает суп в тарелку. София поймала этот взгляд и опустила глаза в бумаги. Сергей молчал, крутил в пальцах ложку.

Ели молча. Дождь всё моросил за окном, стекал по стеклу тонкими дорожками. Равшана ела мало, больше смотрела на Николая. Он ел спокойно, основательно, как человек, который знает, что всё в этом доме — его. После ужина он отодвинул тарелку, вытер рот ладонью и сказал:

— Равшана, зайди ко мне. Поговорить надо.

Она кивнула, поднялась, поставила тарелку в раковину. София проводила её взглядом. Сергей смотрел в стол.

В комнате Николая пахло табаком и мокрой улицей. Он сидел в кресле у окна, телевизор работал без звука — мелькали какие-то лица, машины, реклама. Равшана встала у двери, сложила руки на груди.

— Сядь, — сказал он.

Она села на край кровати. Он смотрел на неё долго, не мигая, и в этом взгляде было что-то новое — не просто похоть, не просто власть. Что-то тяжёлое, почти растерянное.

— Я тут думал, — начал он. — Про тебя. Про нас.

Равшана не шелохнулась.

— Ты мне не как подруга сына, — сказал Николай. — Давно уже не как подруга. Я на тебя смотрю — и не вижу там никакого Сергея. Вижу тебя. Женщину. Свою женщину.

Он замолчал, потёр ладонью подбородок. Равшана слышала, как тикают часы на стене.

— И мне претит, — сказал он, — сама мысль, что я с тобой как-то через него. Что ты будто бы его, а я так, пользуюсь. Нет. Я хочу, чтобы ты была моя. Открыто. Чтобы все знали.

Равшана смотрела на него и не верила своим ушам. Она ждала чего угодно — что он снова захочет её, что будет груб, что напомнит про долг. А он сидел и говорил, как мужик, который сватается. У неё внутри всё сжалось, потом отпустило, и по телу пошло тепло. Неужели запал? Неужели правда?

Она молчала, но в груди уже распускалось что-то горячее, почти детское. Она вспомнила, как он брал её ночью, как кончал в неё, как сказал «завтра — снова». И вот теперь это. Она вытянула счастливый билетик. Настоящий мужчина. Не мальчик, который дрочит под дверью, а мужик, который берёт и держит.

— Я согласна, — сказала она тихо.

Николай поднялся, подошёл к ней, взял за подбородок, приподнял лицо.

— Тогда пойдём, скажем им. Прямо сейчас.

Она кивнула. Он взял её за руку — крепко, по-хозяйски — и вывел на кухню.

Сергей и София всё ещё сидели за столом. Когда они вошли, оба подняли головы. Николай встал так, чтобы видеть обоих, и Равшана стояла рядом, чуть позади, но не пряталась.

— Значит, так, — сказал Николай. — Мы с Равшаной теперь живём вместе. Как пара. Она переезжает ко мне в комнату.

Сергей медленно положил ложку. Лицо у него стало белое, как тогда, утром. София замерла, не дыша.

— Ты, Серёжа, не обязан звать её матерью, — продолжал Николай. — Этого я не прошу. Но уважение к ней как к моей женщине — должно быть. Понял?

Сергей открыл рот, закрыл. Кивнул.

— Понял, — выдавил он.

— Вот и ладно.

Николай повернулся к Равшане, положил ладонь ей на поясницу.

— Тогда иди готовь спальню. Сегодня ночуешь у меня.

Равшана вышла из кухни, чувствуя на себе взгляд сестры. София смотрела ей вслед, и в глазах у неё было что-то странное — не радость, не страх. Что-то похожее на зависть. Она думала о том, как легко сестра всё получила. Просто своими прелестями. Раздвинула ноги — и вот уже не дворничиха, не приживалка, а хозяйка. А она, София, сидит тут с бумажками, и у неё ничего нет, кроме мятой футболки и воспоминания о том, как у неё во рту был член Сергея.

И она не знала, правильно это или нет. То, что сестра спит с отцом своего парня. То, что теперь они будут жить открыто. То, что она сама ночью стояла в дверях и кончила от пальцев Сергея, глядя, как сестру трахает Николай. Всё это было неправильно. И всё это было так, как есть.

Ночью дом наполнился звуками.

Сначала было тихо. София лежала на кровати, смотрела в потолок. Сергей ворочался на полу, на матрасе. Потом из-за стены — из комнаты Николая — донесся первый стон. Низкий, женский. Равшана.

София замерла. Стон повторился, длиннее, с придыханием. Потом скрип кровати — размеренный, тяжёлый. Николай что-то говорил, но слов было не разобрать. Только голос — низкий, довольный.

— Да… — донеслось из-за стены. — Да, вот так…

София почувствовала, как внизу живота становится горячо. Она сжала ноги, но это не помогло. Сергей на полу тоже не спал — она слышала его дыхание, частое, неровное.

— София, — прошептал он.

— Что?

— Ты слышишь?

— Слышу.

Он помолчал.

— У меня тут жёстко, — сказал он. — Пол холодный. Можно я к тебе?

София не ответила сразу. Она слушала, как за стеной стонет сестра, как скрипит кровать, как Николай что-то рычит. И в ней самой всё дрожало.

— Можно, — сказала она.

Сергей поднялся, шагнул к кровати, лёг рядом. От него пахло потом и чем-то молодым, резким. Он придвинулся ближе, и София почувствовала его тепло.

— Ты красивая, — зашептал он. — Я на тебя ещё когда ты приехала посмотрел — и всё. Пропал. У тебя волосы такие… тёмные. И губы. И вот тут, — он провёл пальцем по её ключице, — тут у тебя ямочка. Я всё запомнил.

У Софии закружилась голова. От близости его тела, от шёпота, от стонов за стеной. Она лежала и не знала, что делать. Он был рядом, тёплый, и его рука уже лежала на её бедре.

— Я хочу тебя, — шептал он. — Очень хочу. Ты мне ночью той… в туалете… у меня просто голова улетела в космос от удовольствия. Я целый день только о тебе думал, только тебя вспоминал.

София молчала. Внутри всё боролось — стыд, страх, любопытство, и это горячее, что поднималось от низа живота к груди. Она вспомнила слова сестры: «Если уж припрут — давай хотя бы в жопу. Целочку сохранишь». И вот он, Сергей, лежит рядом и хочет её. И за стеной сестра стонет, и всё это как одно целое.

— Я не могу, Серёж, — прошептала она с тоской. — Мы ведь почти не знакомы.

— Ты ведь знаешь, что такое чувства с первого взгляда? Скажи, ты ведь тоже чувствуешь это.

София чувствовала дикое желание, она не знала любовь это или нет. Она чувствовала обиду на сестру у которой всё получается и эта обида как-будто выела её изнутри, оставив пустоту. Она ощущала, что эту пустоту кто-то или что-то должен заполнить иначе она не уснет, иначе она не сможет жить. София не могла найти себе места и последнее на чем она держалась - небольшие, забытые в данный момент наставления воспитания, которые сейчас казались чем-то невыносимо далеким и не важным. 

— Я… — прошептала она. — Как ты хочешь?

Он приподнялся на локте, посмотрел на неё. В темноте блестели его глаза.

— По-настоящему, — сказал он. — Но если боишься, можно… по-другому.

— В попу?

— Да, давай так, — сказал он тихо. — Так целочку сохранишь. Сестра же твоя говорила.

София вздрогнула. Он слышал? Или просто догадался? Она смотрела на него, и голова кружилась всё сильнее. За стеной Равшана вскрикнула — высоко, протяжно. София почувствовала, как между ног у неё мокро.

— Ладно, — сказала она еле слышно. — Только… аккуратно.

Сергей завозился, стянул с неё трусы. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и слышала, как он плюёт себе на ладонь, как трогает её сзади. Палец скользнул по анусу, надавил. София зажмурилась.

— Расслабься, — шепнул он. — Я медленно.

Он вошёл. Сначала только головка — туго, горячо. София вцепилась в простыню, закусила губу. Больно. Но не так, как она боялась. Он двигался медленно, по чуть-чуть, давал привыкнуть. За стеной скрипела кровать, и Равшана стонала в такт.

— Вот так, — шептал Сергей. — Хорошая моя. Ты такая узкая. Такая горячая.

Он вошёл глубже. София застонала — тихо, сквозь зубы. Он начал двигаться, сначала плавно, потом быстрее. Его живот бился о её ягодицы, руки держали за бёдра. Она чувствовала, как он растягивает её, как внутри всё горит, но вместе с болью приходило что-то ещё — тягучее чувство, от чего хотелось выгнуться навстречу.

— Давай, — прошептала она. — Ещё.

Он ускорился. Теперь он уже не сдерживался — долбил её по-настоящему, глубоко, с хлюпающим звуком. София уткнулась лицом в подушку и стонала в неё, чтобы не кричать. За стеной Равшана тоже стонала, и эти два голоса — сестры и её собственный — сливались в один.

Он держал её за бёдра, вколачиваясь в неё снова и снова, тяжело дыша ей в спину, и от каждого толчка у неё перехватывало дыхание. Сергей кончил резко, с глухим рыком, вжавшись в неё до конца. София почувствовала, как внутри разливается тепло. Он замер на ней, тяжело дыша, потом скатился на бок.

София лежала, не двигаясь. Внизу всё пульсировало, горело. И вдруг её охватил страх. Она осторожно потрогала себя сзади. Там было раскрыто. Широко. Как будто дыра, которая уже не закроется.

— Сергей, — прошептала она. — Оно… оно не закроется. Я чувствую. Оно теперь всегда будет такое.

Он приподнялся, посмотрел на неё, и вдруг засмеялся — тихо, но искренне.

— Дурочка, — сказал он. — Всё нормально. Сейчас закроется. Мышцы, они сами. Ты не переживай.

— А если нет?

— Закроется, — он погладил её по спине. — Чтобы что-то было иначе, тебе придётся очень много стараться. А так — всё в порядке. Поспи.

София лежала и слушала, как за стеной затихают стоны. Сергей уже дышал ровно. Она потрогала себя ещё раз — там всё ещё было мягко, припухло, но уже не так страшно. Она закрыла глаза и подумала, что сестра была права. Больно только первые пару раз. А потом — втянешься.

Николай вышел из своей комнаты рано, ещё до того, как в доме начали шевелиться. В прихожей горел тусклый свет, пахло вчерашним дождём и табаком. Он шёл на кухню мимо комнаты, где спали Сергей и София, и увидел всё как на ладоне.

Он остановился не потому, что хотел смотреть. Просто услышал дыхание — ровное, глубокое, сонное. И увидел.

София лежала на кровати на боку, лицом к стене. Ночнушка задралась до поясницы, сбилась в складки под грудью. Трусов на ней не было. Ягодицы — маленькие, смуглые, по-девичьи круглые — белели в полумраке. А между ними, на коже и на смятой простыне рядом, белели подсохшие потёки. Сперма.

Николай смотрел недолго. Потом перевёл взгляд на Сергея, который спал на полу, на матрасе, отвернувшись к стене. Всё было ясно и без слов. Сын распечатал девчонке задницу. В первый же раз, как остался с ней наедине. Николай хмыкнул — тихо, в усы, — и пошёл дальше на кухню.