1

Корпус баротерапии стоял в стороне от главного здания, за стоянкой, за редким рядом облетевших лип. К девяти вечера в нём оставались только дежурная лампа над дверью и он. Ира пришла ровно в девять. Двенадцать лет в логистике приучили её, что пять минут опоздания — это фура, которая простоит у склада сутки.

Коридор вёл мимо тёмных кабинетов, потом на полэтажа вниз. Двери она считала на ходу: так она спасалась на планёрках, в очередях, в лифте с генеральным. Пока считаешь, не думаешь. На шестой двери коридор кончился.

Камера занимала зал почти целиком. Ира ждала капсулу, как в кино про космос, а увидела подводную лодку, которую зачем-то затащили в подвал: длинный стальной цилиндр с круглым люком, с иллюминаторами по боку, с пучками трубок, уходящих в стену. Металл был тёплого серого цвета, матовый, и только край люка блестел — вытертый руками. Камера гудела низко, на самом дне слышимого, и звук шёл не в уши, а куда-то в грудину.

Он стоял у пульта спиной к ней и что-то сверял. Немолодой, плотный, тяжёлый в плечах, в больничном халате поверх клетчатой рубашки. Дважды до этого они пили кофе у метро, днём, и там он был человеком в возрасте, из тех, мимо кого смотришь и не видишь. Здесь он был у себя. Вентили и тумблеры он трогал без единого лишнего движения, как трогают то, что знают наизусть, и Ира смотрела на его руки дольше, чем следовало.

— Проходите, — сказал он, не оборачиваясь. — Сумку на стул.

Она поставила сумку. Под блузкой и хорошим пиджаком на ней было бельё, купленное в среду: чёрное, с кружевом, полчаса в примерочной под голос продавщицы, которая звала её «девушка». Увидит ли его кто-нибудь, Ира не знала. Купила на всякий случай. На всякий случай у неё всегда было всё — запасные колготки в сумке, второй зарядник, план «Б» на каждую отгрузку.

Он повернулся, кивнул ей на табурет у стола и сел напротив. На столе лежали бланк, ручка и тонометр.

— Сначала давление. Левую руку. Рукав выше.

За полгода она прочла столько, что могла бы сдавать экзамен, и была готова почти ко всему. К тонометру — нет. Он обернул манжету вокруг её плеча, плотно, деловито, и первое его прикосновение оказалось таким: два пальца на сгибе локтя, нащупывающие пульс. Зашипела груша. Манжета сжала руку, сжала сильнее, и Ира смотрела, как он смотрит на стрелку.

— Сто сорок на девяносто.

— У меня всегда сто двадцать.

— Сегодня сто сорок. — Он записал. — Волнуетесь.

Вопросом это не было. Спина у неё была прямая, лицо спокойное, голос — она проверила — ровный. А цифры сказали за неё то, чего она не сказала бы никогда, и спорить с ними было глупо: цифрам она верила всю жизнь.

Потом пошла анкета. Простуда, насморк. Болели ли когда-нибудь уши. Операции. Клаустрофобия.

— Не знаю, — сказала Ира.

— Узнаем. — Он поставил прочерк. — Беременность?

Она засмеялась — коротко, от неожиданности.

— Мне тридцать девять.

— Это не ответ.

— Нет.

Он записал «нет».

— Ели сегодня?

Она открыла рот, чтобы сказать «да», и не сказала. Утром был кофе. В обед — переговоры с перевозчиком, потом позвонил сын, первый раз за неделю, сказать, что кончился интернет, и она оплачивала его с телефона в коридоре, между двумя совещаниями. Вечером — вот это. Еды в этом дне не было.

— Нет.

— Почему?

— Некогда было.

— Кто решает, когда вам есть?

— Я, — сказала она. И, как с ней бывало от волнения, добавила быстро, глотая концы слов: — Я вообще всё решаю, я так устроена, по мне не видно, но я...

Она замолчала. Он не торопил.

— Плохо решаете, — сказал он и записал что-то длиннее прочерка и длиннее «нет». Вверх ногами она не разобрала: почерк у него был мелкий и ровный, каким пишут в журнал давление и время.

— Теперь слово. Одно, любое. Не «нет» и не «хватит» — их говорят нечаянно. Скажете — я замолчу. Сразу, на полуслове. Давление начну сбрасывать, но это не мгновенно, минуты три-четыре, иначе нельзя: уши. Все эти минуты я буду молчать. Выбирайте.

В голову полезло рабочее: «накладная», «отгрузка», «форс-мажор». Ира отодвинула это и вспомнила, как шла от стоянки.

— Липа. Там у входа липы.

— Липа, — повторил он и записал. Её имени он за весь вечер так и не произнёс. Ира это отметила и отложила, как откладывают бумагу, с которой разберутся потом.

Люк был откинут настежь. В баке виднелись две узкие лежанки, одна напротив другой, тусклая лампа в забранном сеткой плафоне и под самым сводом — красная точка глазка.

— Здесь два места, — сказала Ира.

— Два.

— А Вы?

На что она надеется, она и сама не знала.

— Кто-то должен быть снаружи. — Он поднялся. — Люк открывают отсюда. Я всегда снаружи.

Объяснил он коротко, тем же ровным голосом, каким говорил про уши. В бак идёт смесь, богатая кислородом, а в ней под давлением горит то, что обычно не горит. Синтетика, железо, косметика, телефон — нельзя. Одна искра, и стальной бак станет печью.

Со стеллажа он взял сложенную рубаху и положил на свободный стул — белую, застиранную до мягкости, с чернильным штампом прачечной у ворота.

— Хлопок. Пациентам выдают. Можно в ней.

Он помолчал ровно столько, чтобы она успела спросить. Она не спросила.

— Можно без.

И отвернулся к пульту.

Хуже он ничего не мог придумать. Смотри он на неё — она разделась бы, как у врача, быстро, по-деловому, глядя в стену, и, может быть, надела бы рубаху, назло ему и себе. Но смотреть он не стал. Решать приходилось одной, и раздеваться тоже приходилось для одной себя — без зрителя и без оправдания.

Пиджак она повесила на спинку стула, блузку и юбку сложила. Колготки стягивала неловко, на одной ноге, и на животе от резинки осталась красная рубчатая полоса. Кружево сняла не глядя и сунула под блузку, подальше, как улику: его так никто и не увидел, кроме продавщицы. Заколку вынула последней — железо, — и светлые волосы, с утра стянутые в узел, упали на голые плечи. Серебристые растяжки на бёдрах, от сына, — она прятала их даже на пляже, под парео. Живот, который она втягивала с утра до вечера и сейчас втягивала, хотя никто не смотрел.

Рубаха осталась лежать на стуле.

Он повернулся, когда стих шорох. Посмотрел на неё так же, как минуту назад на стрелку манометра, — снимая показания. Потом на стул, на нетронутую рубаху. И ничего не сказал. Ира стояла и ждала хоть какого-нибудь слова — «хорошо», «молодец», «как хотите», — а он кивнул на люк.

Внутри было тепло и тесно. Лежанка оказалась жёсткой и гладкой, под головой — валик. Пахло озоном и резиной: так пахнет гроза, если запереть её в шкаф. По бортам были разложены ремни — для запястий, для щиколоток, широкие поперёк. Пряжки на них были роговые, медового цвета: железу в этот бак нельзя, и он, видно, где-то заказывал их специально.

Ремень поперёк талии лежал ближе всех, и руки сделали то, что делали всю жизнь, — взялись помочь. Она уже продевала язычок в пряжку, когда его ладонь накрыла её пальцы.

— Руки.

Она отдёрнула.

— Здесь вы ничего не делаете сами. — Он расстегнул то, что она успела застегнуть, и застегнул заново, на другую дырку. — Ничего. Даже то, что умеете лучше меня.

Ира хотела сказать, что хотела как быстрее, что помогать — нормально, что у неё в отделе за такое дают премию. Слова легли рядом с ремнём и не пошли.

Запястья он развёл и пристегнул к бортам. Щиколотки — рядом, к одной перекладине в изножье; колени остались свободны. Поперёк груди лёг второй широкий ремень. Каждую пряжку он проверял пальцем, без спешки, как проверяют крепёж груза перед дорогой. Этот жест она знала: так её лучший кладовщик проверял стяжки на паллетах. Груз на паллете не спорит.

— Слово?

— Липа.

Он кивнул и закрыл люк. Щелчок вышел мягкий, окончательный.

Гул здесь стоял ближе: гудела сталь под лопатками. По обе стороны от головы чернели в изголовье две решётки динамиков.

— Начинаю, — сказал голос.

Он шёл с двух сторон и сходился где-то посередине, в голове. В зале голос у него был сухой, деловой — голос человека, который записывает в журнал давление и время. Динамики сделали его ниже. Или сталь вокруг, или тишина. Голос стал близким и тяжёлым, мужским до самого дна, и слушаться его хотелось раньше, чем он что-нибудь велел.

Давление пошло вверх. Ушам стало тесно, в них надулось и щёлкнуло изнутри.

— Глотай.

Она сглотнула, и отпустило. Только потом до неё дошло, что в слове не хватает двух букв. Снаружи было «глотайте». Здесь, за люком, он говорил ей «ты» — так же просто, как говорил «давление», без предупреждения, как будто так было всегда.

— Ещё.

Она глотала. Камера теплела: нагрелся металл у плеча, нагрелся валик под затылком. Мир за иллюминатором остался прежним — пульт, он над пультом, — только стал плотнее и дальше, его отодвинуло на стекло.

— Подбородок выше.

Подняла.

— Открой рот.

Глупо было лежать с открытым ртом, как у зубного. Она открыла.

— Закрой.

Ремень на груди ходил вверх и вниз чаще, чем ей хотелось бы. Он это видел.

— Вдохни. Держи.

Она держала. Гул стоял ровно, стрелка за стеклом стояла ровно, он сидел ровно, сложив руки, и молчал. Воздух в груди стал тесным, потом горячим, потом застучало в висках. Он молчал. Ира смотрела на неподвижное лицо за двумя стёклами и думала, что сейчас вдохнёт сама, вот сейчас, — и не вдыхала. Тридцать девять лет, два высших, пятнадцать человек в подчинении — и вот она лежит голая, пристёгнутая, в железной бочке и ждёт, когда ей разрешат выдохнуть.

— Выдох.

Воздух вышел из неё со звуком, которого она от себя не ждала, — длинным, со всхлипом на конце. Следом пришло облегчение, такое сильное, что стало стыдно. Тридцать девять лет она дышала сама, и никто ни разу не сказал ей, когда.

— Разведи колени.

Она подумала. Целую секунду, в которую можно было не разводить: люк рядом, слово выбрано, он сам предупредил, что замолчит. За иллюминатором было его лицо, и смотрел он не в глаза ей.

Колени разошлись. Щиколотки остались вместе, пристёгнутые к перекладине, и от этого вышло только откровеннее: ни спрятаться, ни прикрыться, всё, что она прятала даже от себя, развернулось к круглому стеклу. Тёплый воздух бака лёг на внутреннюю сторону бёдер.

— Шире.

Шире было некуда. Оказалось, есть куда.

— Держи.

Держать оказалось работой. Через минуту в бёдрах задрожали мышцы, о которых она не знала. Уши горели. Так стыдно ей не было никогда в жизни, и всё же — она не призналась бы в этом даже подруге — было спокойно. Решает сейчас не она. Ей велели. И можно не думать, прилично ли лежит нога.

— Сведи.

Колени сошлись, и это оказалось так же стыдно — так благодарно они сошлись.

— Разведи.

Опять.

— Сведи. И не шевелись.

Она не шевелилась. Сначала это было просто. Потом зачесался нос. Потом край ремня под грудью нашёл на коже одно-единственное место и стал тереть его на каждом вдохе. Капля пота выползла из-под волос у виска и, никуда не торопясь, поползла к уху. Ира лежала и думала о квартальном отчёте; о том, что сын опять не убрал за собой тарелку и тарелка стоит на столе с воскресенья; о вмятине на раме иллюминатора — кто-то когда-то приложился гаечным ключом. Потом не думала ни о чём. Голос молчал. Сколько прошло, она не знала. Время в баке шло так же, как воздух, — густо.

Указательный палец правой руки сам поскрёб гладкий край лежанки — раз, тихо, ногтем. Иллюминатор был выше, рука — ниже. Ира решила, что этого он не видит.

— Сброс, — сказал голос.

В камере сразу посвежело. По влажной коже потянуло холодком, иллюминатор изнутри затянуло молочной дымкой, и его лицо за стеклом расплылось и пропало. Несколько секунд она лежала в остывающем железе одна, никем не видимая. Потом щёлкнул люк.

Ремни он расстёгивал в обратном порядке: грудь, талия, щиколотки, запястья. Подал руку — сухая тёплая ладонь, ровно столько, чтобы перешагнуть высокий порог. Ира встала на кафельный пол, голая, мокрая; плечи стыли. Он переложил рубаху со стула себе на колени, сел и сказал:

— Руку.

— Что?

— Правую. Ладонью вверх.

— За что? — вырвалось само.

— Двадцать третья минута.

Палец. Край лежанки. Ноготь. Красная точка под сводом, про которую она забыла через минуту после того, как увидела. Лицо у неё загорелось: значит, видел. Всё это время он видел её всю — до пальца, до ногтя.

Она протянула руку.

Он ударил ладонью по ладони — коротко, сверху. Звук вышел звонкий, ударился о сталь и вернулся. Ладонь у него была жёсткая, с бугорком мозоли у основания пальцев — от вентилей, подумала она потом, от тридцати лет вентилей. Её собственная ладонь сначала онемела, а потом проснулась вся разом, до кончиков пальцев.

— Вторую.

— Но я же не...

— За «за что».

Это было нечестно, и Ира знала это профессионально: в её отделе на «за что» полагалось отвечать, она сама ввела такое правило, и двое начальников смен до сих пор её за него не любили. Здесь на «за что» отвечали так. Она протянула левую.

Ударил он так же, ни сильнее, ни слабее, и ладони теперь горели обе, одинаково, и в этой одинаковости было что-то успокоительное: всё по счёту, ничего лишнего.

Он поднялся, положил рубаху обратно на стул и сказал другим, будничным голосом:

— Одевайтесь.

Две буквы вернулись, и вместе с ними вернулось расстояние. Ира стояла посреди зала с горящими ладонями, и холодно ей было не от кафеля. «Ты» осталось там, в баке, за люком, и выносить его сюда он не собирался.

Она оделась. Кружево надевала с тем же чувством, с каким снимала: никто так и не посмотрел. В закутке за перегородкой, который он называл кухней, он вскипятил чайник и развёл ей растворимый кофе с сухими сливками. Сливки всплыли комками. Она пила, держа чашку горящими ладонями, и было больно, и чашку она не ставила. Они молчали. Говорить ей не хотелось — впервые за много лет не хотелось заполнять тишину.

— В пятницу, — сказал он у двери. — В девять.

У лип она остановилась и приложила ладони к стволу, к холодной мокрой коре. Держала, пока не перестало гореть. Потом пожалела, что перестало.

2

В среду пришло сообщение — без приветствия и без подписи, как всё у него:

«Пятница. Натощак. С утра только вода».

Она выполнила это так же добросовестно, как выполняла всё. К обеду голод сделался отдельным собеседником: сосал под ложечкой на совещании, перебивал, когда она подписывала счета. С кухни на этаже тянуло чужим гороховым супом с копчёностями, и дважды она выходила в коридор, хотя выходить было незачем. К шести голод притих, и пришла лёгкость, от которой всё вокруг стало резче: края стола, буквы в договоре, голоса за стеной.

В зале пахло растворимым кофе. Он пил его у пульта, спиной к ней, и рот у Иры наполнился слюной так быстро, что она сглотнула — громко, на весь зал, как ей показалось.

— Ела?

— Нет.

— Хорошо.

Она стояла с сумкой в руке и смотрела ему в спину. Он сказал «ела». «Ты» вышло из бака и стояло теперь здесь, в зале, при свете, между пультом и стулом, и обратно его, похоже, убирать никто не собирался. И «хорошо» — первое за две недели. За то, что не ела.

Рубаха лежала на стуле, сложенная, как в прошлый раз. Ира разделась рядом и рубаху не тронула. Он поставил посреди зала второй стул и сказал: «Сядь». Сиденье было обтянуто клеёнкой, холодной и липкой. В баке она лежала как пациентка. Посреди пустого зала, с прямой спиной и сжатыми коленями, сидела просто голая женщина на стуле.

Он встал сзади. Пальцы прошли по волосам от висков к затылку — разобрали без гребня — и начали плести. Плёл он туго и быстро, не путая прядей, и всякий раз, перехватывая волосы у затылка, задевал костяшками ямку под ним — коротко, мимоходом, как задевают нечаянно. Нечаянно у него не бывало ничего, это она уже знала. Где он этому научился, спрашивать не стала.

Конец косы он закрепил её же волосами: выбрал тонкую прядь, обмотал, затянул.

— Резинку туда нельзя. Трётся.

Коса легла между лопаток, тяжёлая и тугая, и потянула голову назад — на ту самую малость, от которой подбородок поднимается сам.

В баке он пристегнул её, как в прошлый раз, только правое запястье оставил свободным: ремень на нём расстегнул и откинул.

— Правая рука сегодня моя. Делает, что скажу.

Люк. Щелчок. Голос.

— Глотай.

Давление поднималось, и вместе с ним поднималось тепло. От тепла проснулся и заворочался голод.

— Руку на живот.

Живот под ладонью только того и ждал. Он заурчал — длинно, на весь бак, с переливами, как труба в старом доме. Над изголовьем висел микрофон, который ловил в баке всё, и там, снаружи, это было слышно. Из динамиков донёсся короткий выдох через нос. Он смеялся. Почти беззвучно, одним дыханием, — но смеялся, и это было хуже любого удара: над ней, голой, пристёгнутой, голодной, смеялись, а она не могла даже прикрыться.

— Голодная, — сказал голос.

Больше ничего. Ладонь лежала на урчащем животе, и стыд не проходил, только стал тише — как живот.

— Ниже.

Ладонь поползла ниже. По мягкому, по тому месту, где обычно оставалась полоса от колготок, — сегодня она их не надела и сама не знала почему, — и ещё ниже.

— Стоп.

Рука замерла. До места, где она уже ждала и уже стыдилась, что ждёт, оставалось два пальца.

— Убери.

Убрала. Рука легла на лежанку, и пальцы на ней дрожали.

— Положи. Ниже. Стоп.

Так он гонял её руку — к краю и от края. Всякий раз, когда пальцы почти доходили, голос говорил «стоп», и рука останавливалась, как будто её дёрнули за нитку. Её собственная рука. Двенадцать лет эта рука подписывала накладные, держала руль, стучала по клавиатуре и ни у кого не спрашивала, можно ли. Теперь она слушалась не её.

— Дальше. Медленно.

Рука пошла дальше, туда, куда её не пускали, и нашла, что там давно всё готово, горячо и мокро. Ира прикусила щёку изнутри, чтобы не издать звука. Звук всё равно вышел, и микрофон поймал его тоже.

— Медленнее. — Пауза. — Ещё медленнее. Ты торопишься.

Она торопилась. Всю жизнь — на работу, с работы, отгрузка к пятнице, отчёт к понедельнику. Здесь торопиться было нельзя, и пальцы, которыми она двигала сама, двигались теперь в чужом темпе, по чужому счёту, которого она не слышала, но который он вёл.

— Стоп.

Она была уже у края, на самой кромке, и рука замерла там. Остановиться, когда тело уже всё решило, было больно.

— Убери руку.

Она не убрала. Секунду, две. Пальцы лежали где лежали и не двигались, и она не убирала.

— Я сказал.

Убрала. Бёдра под ремнём ходили мелко, сами, и унять их она не могла.

— Проси.

Лицо за иллюминатором было спокойное.

Весь день она говорила легко: отгружайте, согласуйте, перезвоните. А попросить для себя не выходило — слово застревало колючим комком. Стыдно было хотеть. И ещё стыднее — что он слышит, как она хочет. Она молчала. Гул ждал.

— Не попросишь — сброшу давление, и поедешь домой, — сказал голос так же ровно. — Как есть.

— Пожалуйста, — выговорила она быстро, глотая концы.

— Чего?

— Пожалуйста, можно мне...

— Словами.

Слово было короткое, простое, она слышала его тысячу раз и ни разу не говорила вслух — ни одному мужчине, ни в одной постели.

— Можно мне кончить? — сказала она в сталь над головой, и уши у неё загорелись так, что это наверняка было видно сквозь стекло.

— Нет.

Она лежала, не веря.

— Руку на живот.

Она положила руку на живот и лежала, и тело гудело громче камеры. Слёзы выступили сами, от обиды, и в обиде этой было что-то смешное: тридцать девять лет — и её обидели тем, что не дали.

— Сброс.

Похолодало сразу. По мокрой коже потянуло ознобом, стекло затянуло молоком, и его лицо пропало. Она лежала одна, в белом, в остывающем железе, с ладонью на животе, и думала, что всё — домой, как есть.

— Руку вниз, — сказал голос из белого. — Можно.

Тело сделало это раньше, чем она успела решить, слушаться ли. Хватило нескольких движений. Вдох сбился и вернулся не сразу, бёдра дёрнулись под ремнём, и звук, который из неё вышел, она потом вспоминала с отдельным долгим стыдом: короткий, высокий, совсем не её. Микрофон взял и его.

— Хорошо, — сказал голос.

Второе.

Люк. Ремни в обратном порядке. Ноги держали плохо. Одеваться он не велел.

— К люку. Руки на край.

Край люка был стальной, толстый, нагретый камерой изнутри, и блестел, вытертый руками, — это она заметила ещё в первый вечер. Ира положила на него ладони, и ладони легли точно туда, где сталь была светлее. Не она первая держалась за это место. Сколько их было до неё — тех, кто стоял вот так, нагнувшись, и держался, — считать она не стала. Впервые в жизни не захотела считать.

— Будешь считать, — сказал он. — Вслух. Собьёшься — сначала.

Считать было её, привычное. Первые пять она назвала ясно, тем голосом, каким на планёрке называют цифры. Ладонь ложилась то на одну ягодицу, то на другую, с каждым разом тяжелее, и сталь под руками гудела в ответ. На восьмом голос дрогнул. На одиннадцатом она сказала «двенадцать».

Рука замерла.

— Сначала.

Второй круг был хуже. Теперь кожа горела ещё до удара, и каждую цифру приходилось поднимать, как ногу на ступеньку в темноте. Иногда она была уверена, что считает вслух, а она шептала; была уверена, что шепчет, а она молчала, и тогда рука ждала, пока цифра всё-таки прозвучит. Слово «липа» всё это время лежало под языком — лёгкое, одно движение губ. Она его не трогала. Двадцатый лёг на сгиб под ягодицей, туда, где начинается бедро, и цифру она не сказала — выдохнула.

— Хорошо.

Третье.

Он развернул её за плечи. Ноги не держали, и она села бы прямо на кафель, но он не дал — держал, пока не перестало вести.

— Открой рот.

Она открыла. На губы легло густое, прохладное, сладкое — его палец, а на пальце мёд. После целого дня воды вкус ударил так, что заломило за ушами. Она слизнула мёд с губ, потом с пальца, и палец не уходил, и она облизала его весь, медленно. Месяц назад ей бы такое в голову не пришло.

— Липовый, — сказал он. — Не пугайся. Это не слово, это мёд.

И она засмеялась — голая, с горящим задом, с мёдом на подбородке. Смеяться было больно: болело всё, что могло болеть. Она смеялась.

Кофе в тот вечер он не развёл. Налил чаю, крепкого, с тремя ложками сахара, и поставил рядом хлеб с маслом.

— Медленно. После голода — медленно.

Она ела медленно. Сидеть на табурете было больно, и она сидела, не ёрзая, с прямой спиной. Это было послушание — самое лёгкое за весь вечер.

Домой она шла пешком, через спящий район, и на языке всё держался липовый мёд. В квартире светилась только щель под дверью сына. Свет она включать не стала, легла как была, с косой. Расплетать не захотела: узел на конце держался на трёх её волосках, и ей хотелось проверить, продержится ли он до утра.

3

Понедельник начался с того, что она не смогла сесть в машину, как садилась всегда.

Садилась она с размаху, бросив сумку на пассажирское сиденье. В понедельник опустилась за руль медленно, по частям, и, пока опускалась, вспомнила всё по счёту: одиннадцать, а потом двадцать. За выходные следы налились и потемнели. Утром в ванной она повернулась к зеркалу спиной, посмотрела через плечо и долго не отворачивалась. Следы лежали ровно, один к одному, и это было на него похоже: бил он так же, как писал в журнал, — ровно и разборчиво.

На левом запястье осталась бледная полоса от ремня. Ира застегнула поверх часы.

В девять планёрка.

Отдел собрался в переговорной. Пятнадцать человек ждали, когда она начнёт. Она начала: логистика, сроки, кто кому должен позвонить до среды. Голос ровный, спина прямая. Стулья в переговорной были жёсткие, и сидеть приходилось честно, всем весом, на всём, что болело. Она сидела. Когда она наклонялась к блокноту, следы отзывались — коротко, тёплыми чертами, — и она не сбивалась. Договорила про поставщика, отметила что-то в блокноте. В переговорной обсуждали отгрузки. Никто за столом не мог бы вообразить, где она провела пятницу и почему сидит сегодня так ровно.

Телефон, лежавший экраном вниз, зажужжал о столешницу. Она его не перевернула. По времени и по тому, как коротко он дрогнул, она знала, что это он, что там одно слово, от силы два, и что ответить можно после. Не перевернуть оказалось отдельным усилием, и это усилие она тоже спрятала, как часы прятали запястье.

После планёрки перевернула.

«Завтракала?»

Было без двадцати одиннадцать. Ира посмотрела на это слово, на вопросительный знак — она и не знала, что он ими пользуется, — и спустилась в кафе на первом этаже. Взяла сырники, которые терпеть не могла, потому что их подавали быстрее всего, съела оба, запила чаем и только после этого написала: «Да».

Врать ему оказалось невозможно. Можно было только успеть сделать правдой.

Вечером пришло ещё одно, без вопросительного знака:

«Правила. Завтрак — каждый день. Себя не трогаешь без разрешения».

Ира перечитала второе и засмеялась вслух, одна, в машине на стоянке. Он не узнает. Никак, никогда: не поставит же он у неё в спальне глазок. Это правило держалось ни на чём, кроме неё самой.

Дома сын сидел в наушниках и не поднял головы. На плите стояла нетронутая еда, которую она оставила утром. В его комнате пахло пыльной тёплой электроникой и энергетиком из банки — сладким, химическим. Она постояла в дверях минуту. Он не заметил и этого. На мониторе кто-то в кого-то стрелял, и сын стрелял в ответ, быстро и точно. Руки у него хорошие, подумала она. Только этими руками он за восемнадцать лет не сделал ничего, что можно было бы потрогать.

В среду ночью она лежала без сна. За стеной стучала клавиатура. Тело помнило пятницу — бак, голос, «нет», «можно» — и требовало своего, настойчиво, как будильник, который забыли выключить. Рука сама потянулась под одеяло и остановилась на животе. Ира полежала так. Потом взяла телефон, набрала «Можно?», стёрла. Набрала снова. Отправила, пока не передумала, и положила телефон экраном вниз.

Ответ пришёл через сорок минут. Все сорок она пролежала с рукой поверх одеяла, глядя в потолок, была себе смешна и ни разу не шевельнула рукой.

«Нет».

Она выдохнула — как в баке, по команде, — повернулась на бок и уснула почти сразу.

В четверг спросила снова.

«Завтра».

4

К декабрю пятница стала днём, вокруг которого строилась неделя.

В ту пятницу шёл первый настоящий снег. Ира пришла с мокрыми ресницами и снежной кашей на сапогах, разделась возле рубахи, которую уже не замечала, и привычно легла, отведя руки к бортам.

Ремней на запястьях он не застегнул.

— Сегодня руки твои. — Он пристегнул щиколотки, грудь, талию. — Делают, что скажу. Держать их будешь сама.

Свет в баке он оставил — тусклую лампу в сетке, — люк закрыл и сел к иллюминатору, ближе обычного.

— Смотри на меня. Глаза не отводи. Отведёшь — начнём сначала.

При свете было стыднее, чем в темноте. В темноте у неё было только тело. При свете у тела появились подробности: растяжки, живот, который лёжа не втянешь, гусиная кожа на руках. Он видел всё это. Он смотрел.

— Руки на грудь.

Ладони легли на грудь, на холодные ещё соски.

— Сожми.

Сжала.

— Сильнее. — Пауза. — Отпусти. Правую вниз. И говори, что делаешь.

— Я... — Она сглотнула. — Я веду руку вниз...

— Дальше.

— Я трогаю...

— Как это называется?

Она назвала. Слово было из учебника анатомии, и в баке оно прозвучало так громко, что загорелись уши: микрофон отдал его наружу, ему, и ей казалось, что его слышно даже в коридоре, за шестью дверьми.

— Не из учебника. Своё.

Своего у неё не было. Было чужое — слово, которое она слышала от грузчиков на рампе и за которое лишала их премии. Ира лежала и смотрела на его лицо за стеклом и знала, что он будет ждать сколько угодно.

Она сказала. В её голосе это слово прозвучало так, что она его не узнала.

— Дальше, — сказал он. — Своими словами.

Она говорила — сбивчиво, глотая концы, — что делают её пальцы, как и где, и каждая фраза давалась труднее самого дела. Делать было не так стыдно, как говорить: слова выносили наружу то, что пальцы делали втихую. Он слушал и изредка поправлял: «Медленнее». «Не закрывай глаза». «Не „кажется“. Что?»

Потом он поднял давление. Камера загудела выше, и потеплело быстро, ощутимо — как в кабине фуры, которая полдня простояла на солнцепёке у склада. Кожа порозовела, и к тому, что делала её рука, прибавился жар, которого она не звала.

— Стоп. Руку убери.

Она убрала. Это было труднее всего, что он от неё до сих пор требовал. Ремни решали за неё; ремней на руках не было, и каждый раз, отнимая руку, она отнимала её у себя сама.

Он сбросил давление — и сразу потянуло холодом. Кожа пошла пупырышками, соски стянуло, стекло затянуло молоком, и его лицо пропало.

— Продолжай.

— Я Вас не вижу. — Голос сорвался.

— Я тебя слышу. Продолжай.

Она продолжала — в белую муть, в холод, под голосом, у которого не стало лица. Без взгляда было хуже, чем под взглядом: теперь её никто не видел, и делать то, что велено, приходилось только потому, что велено.

Он гонял камеру вверх и вниз — тепло, холод, снова тепло, — и Ира сглатывала, убирала руку по его «стоп», возвращала по его «дальше» и уже не могла понять, где кончается его давление и начинается её. Туман на стекле то таял с краёв, и в нём проступало его лицо, то снова сходился молоком. Однажды «стоп» прозвучал, когда стекло было белым, и мысль пришла ясная и подлая: можно не убирать руку — секунду, две, — никто не узнает. Руку она убрала раньше, чем он договорил.

Разрешение пришло, когда стекло опять было белым.

— Можно.

Его она не видела. Смотрела в белое, куда было велено, и держала глаза открытыми до конца — до той секунды, когда вдох сбился и вернулся не сразу. А когда вернулся, туман уже таял, и в круглом окне, как в проруби, стояло его лицо. Он смотрел на неё. Не на манометр — на неё. Всё это время.

Когда люк открылся, он не подал руки.

— Сама.

Порог она перешагнула сама; ноги дрожали, зубы стучали от холода. Одеяла он не дал.

— На колени. Здесь.

Плитка у люка была ледяная: снег за окошком под потолком шёл густо, и холод тянуло даже сюда, под землю. Ира опустилась на колени, голая, с мокрыми волосами, а он вернулся к пульту и занялся своим — щёлкал тумблерами, писал в журнал, долго, ни разу не обернувшись. Колени сначала ломило, потом они онемели, потом стали чужими. Она смотрела ему в спину и ждала. Ждать было работой: держать спину, не переминаться, не спрашивать — и не знать, сколько ещё.

Когда он наконец подошёл, в руке у него были два зажима — простых, на вид канцелярских, с резиновыми наконечниками и маленьким винтом.

— Снаружи железо можно, — сказал он.

Первый лёг на сосок холодно и плотно. Он подкрутил винт — раз, ещё раз, — глядя ей в лицо, и остановился за полоборота до того, как она бы вскрикнула. Знал, где остановиться, раньше неё. Второй. Потом он вернулся к журналу.

Зажимы давили тупо и ровно. Сначала это можно было терпеть. Потом — нет. Потом так, что она задышала часто, ртом, а он писал. Она стояла на коленях посреди зала, с двумя кусками железа на груди, и смотрела, как движется его ручка, — строчка, ещё строчка, — и гадала, что он пишет. Давление, время. Что ещё. Может быть, про неё.

Он отложил ручку, подошёл и, ничего не говоря, снял первый.

Боль пришла потом, с вернувшейся кровью, — горячая, распирающая, вдвое больше той, что была. Ира вскрикнула — коротко, впервые за вечер в голос — и тут же сжала губы. На губах было солоно: когда потекли слёзы, она не заметила. Со вторым она уже знала, что страшнее всего — когда отпускают, и все долгие секунды, пока его пальцы примеривались к винту, ждала именно этого. Ждать было больнее, чем терпеть.

Только тогда он накинул на неё больничное одеяло, колючее, пахнущее хлоркой, и держал за плечи, пока её не перестало трясти.

— Сама держала, — сказал он.

Больше ничего не сказал. Ей хватило до следующей пятницы.

5

В феврале исполнилось три месяца. Посчитала это не она: впервые в жизни что-то посчитали за неё.

Сеанс в тот вечер был короткий и тихий — за двадцать минут голос сказал слов десять, и все десять она выполнила раньше, чем он договаривал. Когда люк открылся, он подал ей руку, накинул на неё одеяло и сказал:

— Сядь.

На столе рядом с журналом стояла картонная коробка, без бантика, из-под чего-то аптечного. Он снял крышку и вынул ошейник.

Ира ждала — если ждала — чего-нибудь из того, что видела на сайтах: широкого, чёрного, с кольцом под поводок. Этот был узкий, в два пальца, из тёмной вишнёвой кожи, мягкой, как старая перчатка; края прошиты вручную вощёной ниткой. Пах он новой кожей и воском. Колец на нём не было, пряжек тоже: застёгивался он на роговую палочку, продетую в петлю, — медового цвета, как пряжки на ремнях в баке. В нём не было ни грамма железа.

— В бак — без него, — сказал он. — Туда только твоя кожа. Снимаю я, у люка. После — надеваю я. В остальное время он на тебе: дома, на работе, ночью. Снять сама можешь в одном случае. Знаешь в каком.

— Знаю.

Он встал у неё за спиной. Одеяло сползло с плеч, и она его не поправила. Его пальцы убрали волосы с шеи — тем же движением, каким он начинал плести косу, — и кожа легла на горло: прохладная, потом сразу тёплая. Палочка прошла в петлю сбоку, под левым ухом. Потом его палец скользнул под ошейник, между кожей и кожей, и проверил, не туго ли. Так он проверял пряжки в баке.

Не туго.

В тёмном стекле иллюминатора отразилась женщина в больничном одеяле, с полоской на горле. Ира смотрела на неё и ждала, что станет смешно. Смешно не стало.

На работе ошейник заметили на второй день.

— Ой, какой чокер! — Заместительница, молодая, глазастая, чуть не ткнула ей пальцем в горло. — Где брали?

— Подарили.

— Кто-то со вкусом.

— Да, — сказала Ира. — Со вкусом.

К полудню кожа нагревалась до тепла тела и переставала чувствоваться, и тогда Ира начинала по ней скучать и трогала застёжку — на совещании, в лифте, над договором, — пока не находила под пальцами гладкую роговую палочку. Ночью палочка давила в подушку под ухом, и спать пришлось учиться на правом боку. За неделю она научилась.

В следующую пятницу он снял его у люка: палочка вышла из петли, и шее стало пусто. Разделась Ира давно, ещё у стула, — и только теперь узнала, что раздеться можно и после того, как разделась догола. После сеанса он надел ошейник обратно, и только тогда сеанс кончился.

Сын ошейника не заметил. Он на неё вообще не смотрел.

* * *

Про сына она заговорила в марте, в закутке за перегородкой, над растворимым кофе, — не глядя на него, в чашку.

— У меня сын.

— Знаю.

— Ему восемнадцать. Оболтус. Не учится, не работает. После школы — никуда, и я... — Она услышала, что глотает концы, и заставила себя договорить. — Он сидит в комнате. Целыми днями. В наушниках. Выходит в туалет и к холодильнику. Девушки у него не было ни разу — живой, не из экрана. Он со мной не разговаривает. Ни с кем не разговаривает. Я со всеми знаю, что делать, а с ним — нет.

Он молчал.

— Поговорите с ним, — сказала она. — Пожалуйста. Вас бы он послушал. Вас все слушают.

— Я не психолог.

— Я знаю.

— Я занимаюсь женщинами. — Он поставил чашку. — Мужчинами — нет. Оболтусами тем более.

— Он не оболтус.

— Ты сама сказала. Минуту назад.

Она промолчала. Допила кофе. В дверях обернулась: он сидел, сложив руки, и смотрел в чашку, как смотрят в журнал, когда цифры не сходятся.

«Я не психолог» — это ещё не было «нет». Ира шла под голыми липами и повторяла его слова, как повторяют чужие цифры, чтобы не потерять, и сколько ни повторяла, «нет» в них так и не появилось.

6

В апреле он взял маркер.

Это было после сеанса, у стола, где она сидела в одеяле, с ошейником, только что вернувшимся на горло. Он раскрыл на ней одеяло, как раскрывают папку, не спрашивая, вынул из нагрудного кармана тонкий маркер, которым подписывал баллоны, и поставил на груди две точки. Одну. Потом вторую. По бокам сосков, у самого края, симметрично, как пометки на чертеже.

— Здесь, — сказал он. — И здесь. Проколю.

Ира смотрела на точки. Потом на него.

— Стекло, не железо, — продолжал он так же ровно, как говорил всё остальное. — Иначе в бак нельзя. Больно — один раз. Заживать долго, месяц, два. Бак поможет, он для этого и стоит. — Он закрыл маркер. — Сейчас не отвечай. Через месяц скажешь, да или нет. Точки смоешь сегодня же.

Она не смыла.

Три дня мылась, обходя их мочалкой, на четвёртый они побледнели и стали сходить, и она обвела их шариковой ручкой — синей, конторской, из стакана на рабочем столе — и потом стыдилась этого больше, чем всего, что было в баке. В стакан ручку так и не вернула. Носила в сумке.

Все эти недели она проверяла себя, как проверяют счёт перед подписью: на планёрке, в лифте, ночью, когда не спалось. Сдавая кровь, она всю жизнь смотрела в окно; от одного вида иглы у неё темнело в глазах. А ладонь сама ложилась на грудь поверх блузки — туда, где синели под тканью две точки, — и под ладонью становилось горячо заранее. Тело ответило раньше головы. Голова ещё месяц делала вид, что думает.

Через месяц, на той же кухне, над той же чашкой, она сказала:

— Да.

Он кивнул коротко, как ставят галочку.

* * *

В следующую пятницу после сеанса он не надел на неё ошейник. Положил его на стол, рядом с журналом, и Ира стояла посреди зала голая, с непривычно лёгким горлом, и всё время хотела потрогать шею.

В зале горел свет, какого она здесь не видела: он принёс из процедурной лампу на штативе, и посреди зала стоял белый круг, как на сцене. Лампа гудела тонко, на свой лад, поверх низкого гула камеры. На столике у пульта, на бумажной салфетке, было разложено: перчатки, пузырёк, два запечатанных пакетика, зажим с кольцами для пальцев и в блюдце — две короткие стеклянные штанги, прозрачные, как капли.

— Сядь.

Стул стоял в белом круге. Она села, и под этим светом было видно всё: каждая родинка, растяжки на бёдрах, пушок на руках, розовый след от ремня под грудью, ещё не сошедший.

Он натянул перчатки — резина щёлкнула по запястьям, запахло больницей — и протёр ей грудь чем-то ледяным; синие точки поплыли и стёрлись. Соски сжались сразу, от холода или от того, что сейчас будет. Он поставил точки заново, своим маркером, и наклонился к ней. Так близко и при таком свете она его ещё не видела: седая щетина на подбородке, две складки между бровей, светлые глаза — она и не знала, что они такие светлые, — совершенно спокойные, занятые не ею, а делом. От этого было легче. Он отступил, посмотрел, одну точку поправил. Протянул ей зеркальце.

— Так?

Две точки, симметричные, аккуратные. Грудь, которую она двадцать лет придирчиво оценивала — велика, мала, не та, — лежала в зеркале как место, где предстоит работа. Это было неожиданно спокойно.

— Так.

— Слово помнишь?

— Помню.

— Здесь оно тоже работает. До, во время, после. — Он подождал. — Скажи «да».

Это оказалось труднее, чем она думала: не кивнуть, не промолчать — сказать. В баке за неё говорили ремни, темнота, его «можно». Здесь, под лампой, решение было голым, как она сама.

— Да.

Зажим лёг холодно и тяжело, щёлкнули кольца. Он надорвал пакетик — звук был сухой, конторский, так вскрывают конверт, — и в пальцах у него оказалась игла, длинная и полая. В глазах у Иры потемнело по краям, как темнело всегда, во рту стало кисло, и смотреть она стала на его брови, на две складки между ними.

— Вдохни. — Она вдохнула. — Выдыхай.

На выдохе пришла игла.

Сначала было давление, тупое и чужое, а потом сразу, без перехода, жар — тонкий, прямой, насквозь, как раскалённая нитка. Глаза налились и потекли сами, хотя она не плакала. Пальцы ног поджались, руки вцепились в края сиденья, и из горла вышел звук, которого она не собиралась издавать, — короткий, высокий. А ниже, под жаром, отозвалось тяжело и влажно, и стыдно ей стало уже не за слёзы.

— Дыши, — сказал он у самого её лица. — Уже всё. Дыши.

Вслед за иглой вошло стекло — холод внутри жара, — и он закрепил его резиновым колечком, не торопясь, с той же аккуратностью, с какой затягивал пряжки.

Со вторым было страшнее: теперь она знала. Он не дал ей времени бояться — или дал ровно столько, чтобы страх успел стать ожиданием. Вдох. Выдох. Игла. Слёз во второй раз не было. Она выдохнула боль сквозь зубы, глядя прямо в лампу, пока в глазах не поплыли зелёные круги.

— Всё. — Он снял перчатки. — Вынуть сможешь сама. Заживёт, и следа не останется.

Она хотела сказать «не выну» — и не сказала: ответа он не ждал. Он уже взял со стола ошейник.

— Теперь, — сказал он и надел его.

Палочка прошла в петлю. Палец проверил под кожей, не туго ли. Не туго. И только тогда, с горлом, снова занятым, Ира заплакала по-настоящему, неизвестно о чём, коротко, в одеяло, а он стоял рядом и ждал, пока она закончит, и не говорил ни «ну-ну», ни «всё хорошо». За это она потом была ему благодарна больше, чем за многое другое.

* * *

Заживало долго. Под блузкой ткань при каждом движении находила две точки и трогала их — на совещании, за рулём, в очереди в банке, — и каждый раз Ира сбивалась на полуслове и тут же подбирала его, как подбирают выроненную ручку. Корочки зудели. Утром и вечером она промывала проколы солёной водой из аптечного флакона, стоя перед зеркалом в ванной, и смотрела, как стекло ловит свет лампочки над раковиной. Бак правда помогал: на пятничных сеансах в груди стучали два отдельных горячих пульса, и после каждой пятницы отёк спадал заметнее, чем за всю неделю.

— Месяц не трогать, — сказал он. — Ни тебе, ни мне.

«Мне» он сказал впервые. Себя в свои правила он до сих пор не включал. Ира несла это «мне» домой, как несут полную чашку, — боясь расплескать.

7

В кафе, куда она зашла переждать дождь, пахло мокрыми пальто и корицей. Был май, ливень стоял стеной, по стеклу витрины текло так, что улицы было не разглядеть. Ира взяла кофе, села у стены и расстегнула плащ.

За столиком у окна сидела женщина, и Ира узнала её раньше, чем поняла, что узнала.

Сначала — по спине. Женщина сидела очень прямо, с той выучкой, которую Ира теперь носила в себе и которую посторонний принял бы за осанку хорошо воспитанного человека. Руки сложены на столе. Перед ней стояла чашка, к которой она не притрагивалась, пока сидевший напротив мужчина не сказал ей что-то коротко; тогда она отпила и вернула руки на место. Ждала — не еду, не счёт, а когда к ней обратятся.

Мужчина был немолодой, ухоженный, при дорогих часах. Он читал что-то в телефоне, положив свободную ладонь женщине на запястье, — не удерживая, просто отмечая, что она здесь. Когда он встал и пошёл к стойке, ладонь он убрал последней.

Женщина проводила его глазами, повернула голову — и у неё под воротником блузки, высоко на горле, мелькнула узкая тёмная полоска кожи. Сбоку, под ухом, у самой петли, — роговая палочка медового цвета.

Ира перестала дышать — как в баке, по команде, только команды не было.

Застёжка у женщины была темнее, чем у неё, почти коричневая, отполированная долгими годами пальцев, и кожа ошейника потемнела и обмялась по шее, как обминается ремешок старых часов. Но это была та же застёжка. Та же петля. Те же стежки вощёной ниткой. Ира узнала бы их из тысячи — свои она трогала двадцать раз на дню.

Женщина почувствовала взгляд. Нашла Иру глазами, опустила их ниже, на её горло, на расстёгнутый плащ, — и обе узнали друг друга сразу, без слов, как узнают землячку по выговору.

— Вы ведь тоже его «пациентка», — сказала женщина. Не спросила.

Ира не ответила. Этого хватило.

— Давно у вас?

Голос у женщины был тихий, приученный не мешать.

— С ноября.

— А я у него была два года. — Женщина помолчала: подсчитывала что-то, и, судя по лицу, не годы. — Потом он меня продал. Пять лет назад. Вот этому. — Она не показала на стойку, только чуть повела глазами.

— Продал? — переспросила Ира. Слово было из её мира — продал, отгрузил, закрыл сделку, — и про людей его в её мире не говорили.

— Не пугайтесь, это так называется. — Женщина улыбнулась одними губами. — Договор, подписи, деньги. Всё как у людей, только ни один суд не примет, и не надо. Держится на одном: на том, что ты сказала «да». — Она коснулась пальцами застёжки. — Это переходит вместе со мной. Пункт седьмой.

— И вы... — Ира не знала, как спросить.

— Хороший, — сказала женщина. — Правда хороший. Квартира, море зимой. Терпеливый. Мне не на что жаловаться.

Она сказала это так, будто отчитывалась, и Ира узнала интонацию: так докладывают после сеанса, подробно и честно. Жаловаться женщине было не на что, и в голосе у неё не было ни радости, ни горя — обжитая гладь, как у воды в закрытом бассейне.

— Вам хорошо? — спросила Ира и сама услышала, что спрашивает не из вежливости.

Женщина подумала.

— Мне спокойно.

Это было не «да».

Она посмотрела в окно, на дождь, и добавила тише, как добавляют то, чего не собирались говорить:

— Голос его я потом года два слышала. Когда трубы гудят. В самолёте, на взлёте. Мой меня в такие минуты за руку держит, а я сижу и слушаю — не его.

— А сейчас?

— Сейчас тихо.

Мужчина возвращался от стойки с двумя стаканами. Женщина увидела его раньше, чем он подошёл, и чуть распрямилась, собралась, — Ира знала это движение по себе, по тому, как сама подбиралась у люка. Разговор был окончен.

— Он вас продаст, когда дозреете, — сказала женщина быстро, напоследок, почти ласково. — Не бойтесь этого. Руки он выбирает хорошо. Лучше, чем выбрали бы мы сами.

Она улыбнулась — приветливо и откуда-то издалека — и повернулась к своему мужчине, и Иры для неё больше не было.

Они ушли под одним зонтом; он держал его над ней и почти не держал над собой, и плечо у него сразу потемнело от воды. Со стороны — заботливый муж и жена, каких много. Ира смотрела в окно, как они переходят лужу, и грела пальцы о чашку, давно остывшую.

С женщиной всё было хорошо. В том-то и дело. Он не врал про хорошие руки и никого не бросал на улице: пристраивал бережно, в тепло, насовсем. Та, что сидела здесь, была ухожена, спокойна и закончена — доведена до конца и поставлена, как ставят дорогую вещь на полку, где с неё будут сдувать пыль.

«Сейчас тихо».

Ира сидела в гудящем кафе — гудела кофемашина, гудел холодильник с пирожными, гудел по витрине дождь — и пробовала представить, как это: гул есть, а голоса в нём нет. Представилось легко. Её замутило — коротко, как в лифте, который слишком резко тронулся. Она нашла пальцами палочку под ухом и держалась за неё, пока не кончился дождь.

8

В июле, на кухне, он сказал:

— В следующую пятницу в баке будешь не одна.

Ира подняла глаза от чашки, и на один глупый миг ей представилось, что люк закроется и он окажется внутри, рядом, на второй лежанке.

— С Вами? — спросила она и тут же пожалела.

Он даже не ответил. Кто-то должен быть снаружи; это она знала с первого вечера.

— Мужчина, — сказал он. — Двадцать шесть лет. Из Темы, давно. Делает, что говорят. Свет будет выключен. Ты его не увидишь и не узнаешь, как его зовут. Он тебя тоже. — Он отпил кофе. — Он будет тебя трахать, а ты будешь смотреть в глазок.

Слово он сказал тем же голосом, каким говорил «давление» и «время». Из его рта, этим голосом, оно хлестнуло сильнее, чем ладонь по ладони в первый вечер.

— А если я...

— Скажешь сейчас — его не будет. Скажешь там — остановлю. — Он помолчал. — Одно правило. Целоваться нельзя.

Ира сидела и смотрела на него. Потом на свои руки. Руки лежали на столе спокойно — спокойнее, чем всё остальное.

— Да, — сказала она.

Неделю она его придумывала. Не хотела — придумывалось само: на планёрке, за рулём, в душе. Высокий, тёмный. Нет, светлый, белобрысый. Айтишник, бледный, с мягкими руками. Нет, военный. Двадцать шесть. Ей было двадцать шесть, когда она впервые стала начальницей смены и плакала в машине после каждого совещания. Эту мысль она прогнала с особенной силой. В среду поймала себя на том, что разглядывает в метро чужие затылки — молодые, стриженые — и прикидывает. В четверг перестала: от прикидок становилось только хуже, каждое лицо было ещё одним, которого она не увидит.

Липы в ту пятницу цвели. У входа в корпус стоял такой густой медовый дух, что у неё закружилась голова, и она постояла, держась за ствол, — за тот самый, к которому в ноябре прикладывала ладони.

В зале он снял с неё ошейник. Рубаха лежала на стуле. Ира разделась.

Лечь он велел на правую лежанку, на ту, где она лежала всегда. Запястья пристегнул вместе, над головой, к перекладине в изголовье. Ремень на груди не застегнул. Щиколотки оставил свободными.

— Ноги сегодня твои, — сказал он. — Делают, что скажу. Остальное — его.

И погасил свет — сначала в баке, потом в зале.

Люк остался открыт. Она лежала в темноте, в которой не было ни одной серой точки, только красная, под сводом, и слушала. Открылась дверь из коридора. Шаги — лёгкие, быстрые; кроссовки скрипнули на кафеле. Мужской голос сказал что-то низко и коротко, слов она не разобрала, разобрала только, что голос молодой и что он волнуется. Его голос ответил ещё короче. Потом зашуршала ткань. Звякнула пряжка ремня. Чужой мужчина раздевался в трёх шагах от неё, а она лежала пристёгнутая, голая, слушала, как он раздевается, и лицо у неё горело так, что от него, казалось, должна была посветлеть темнота.

Скрипнул порог люка. Лежанка напротив прогнулась. Запахло табаком, который долго и старательно заедали мятной жвачкой. Щелчок. Теперь их было двое внутри, а он — снаружи.

— Глотай, — сказал голос.

Она глотала, и напротив тоже глотали — она слышала, как он сглатывает, чаще неё, неумело, и это почему-то успокоило. Давление поднималось. Стало тепло, потом жарко, и в густеющем воздухе мята сделалась резче, а дыхание напротив — громче.

— Он сядет к тебе, — сказал голос.

И он сел. Лежанка под ней качнулась; к бедру прижалось колено — горячее, костлявое. Высокий, подумала она. Худой. Она знала о нём теперь на одну вещь больше, чем он о ней, и это было единственное, что у неё сейчас было своего.

— Он кладёт ладонь тебе на живот.

Ладонь легла — через секунду после слов, точно, как по расписанию. Узкая, лёгкая, гладкая, без единой мозоли. Ира знала одну мозоль — жёсткий бугорок у основания пальцев, от вентилей, — и этой мозоли не было, и от того, чего не было, ладонь становилась совсем чужой.

— Он ведёт ладонь вверх.

Ладонь пошла вверх, по рёбрам, и остановилась у груди, у стекла. Замерла — не знала, можно ли.

— Осторожнее со стеклом, — сказал голос. Не ей.

Ира услышала это «не ей» — и дёрнулась в ремнях от странной, острой ревности, которую не успела понять. Он говорил с другим. Тем же голосом. Голос был его, бак был его, она была его — а говорил он с этим.

Пальцы обошли стекло бережно, как обходят чужое и дорогое, и прошли по соску сверху, едва касаясь.

— Разведи колени, — сказал голос, и это было ей.

Она развела. Как в первый вечер: целая секунда, в которую можно было не разводить. Секундой она не воспользовалась.

— Он ляжет между ними.

Лежанка прогнулась сильнее. Он оказался тяжелее, чем она думала: колени упёрлись в её бёдра изнутри, ладони легли по бокам от её плеч, дыхание — мята, табак, что-то кисловатое, от волнения, — оказалось у самого её лица. Ира отвернула голову. Целоваться нельзя.

Зашуршала обёртка. Голос подождал. Она лежала и слушала, как незнакомый мужчина в темноте, над ней, надевает презерватив — торопливо, не с первого раза, — и голос ждал, пока он наденет, и даже это происходило с разрешения.

— Смотри в глазок, — сказал голос.

Красная точка висела под сводом, высоко, неподвижно. Ира подняла на неё глаза.

— Он входит. Медленно.

Он вошёл медленно, как было сказано. Тело раскрылось под ним — оно давно было готово, и за это ей тоже было стыдно, — а она смотрела на красную точку и не закрывала глаз. Внутри был чужой мужчина. В красной точке был он. Кто из них сейчас был с ней, она бы не ответила.

— Стоп.

Тот замер — весь, сразу, в ней, — и она замерла тоже; гул стоял над ними ровно, как вода.

— Дальше.

Так голос вёл их обоих. «Медленнее» — и тот, над ней, становился медленнее. «Глубже» — и становилось глубже, до упора, так, что она выдыхала ртом. «Стоп» — и оба замирали, мокрые, связанные одной командой, в темноте, где ни один не видел другого. Две марионетки на одних нитках, подумала она, и мысль была такая ясная, что ей стало смешно, — коротко, сквозь сжатые зубы. Тот, над ней, услышал смешок и сбился. Голос сказал: «Дальше», — и больше он не сбивался.

Она не знала его лица, имени, голоса — только острые колени, мяту, табак и то, как он дышит, когда старается. Он не знал о ней ничего. И всё равно это было — тело к телу, внутри, глубоко, — и распоряжался этим тот, кого здесь не было. Стыд стоял в баке плотнее воздуха, и Ира горела в нём, как горит в кислороде всё, что угодно, — от одной искры.

Потом его дыхание опять оказалось у самого её рта. Он не тянулся — ему, наверное, тоже было нельзя, — просто так легли их тела: лицо к лицу, в темноте, сантиметр воздуха между ртами. Мята. Ира лежала с поднятыми, пристёгнутыми руками и думала о красной точке, о правиле, о том, что видит сейчас он, снаружи, — серое, как на рентгене: два тела на лежанке. И подняла голову сама. Этот сантиметр она прошла сама.

Губы у него были мягкие, неловкие и сначала испуганные, а потом — нет. Он ответил. Целовался он, как делал и всё остальное, — старательно, слишком мокро, и это было единственное за весь вечер, что делалось без команды, и единственное, что выбрала она.

— Стоп, — сказал голос.

Всё встало. Тот — в ней, неподвижно. Губы — на её губах, неподвижно. Гул. Красная точка. Где-то между ними стучало — у него или у неё, не разобрать.

Голос молчал. Долго — дольше, чем когда-либо. Ира лежала и знала, что голос сейчас решает и что решает он не про этого, над ней.

— Продолжай, — сказал голос.

Одно слово, одному из них. Кому — Ира не знала.

Тот отнял губы и продолжил. Она тоже.

— Ей можно, — сказал голос.

Ей. Как про кого-то третьего, при ней. И тело, услышав разрешение, отданное не ей, а о ней, исполнило его раньше, чем она успела оскорбиться. Вдох сбился. Бёдра сжали чужие бока. Звук, который из неё вышел, ушёл в чужое плечо, и микрофон его не поймал — единственный за все эти месяцы.

— Ему тоже.

Он кончил коротко, почти сразу, с длинным выдохом ей в волосы, — и обмяк, тяжёлый, мокрый, чужой, и Ира лежала под ним и думала, что не знает, как его зовут, и не узнает никогда, и что это последнее почему-то невыносимее всего.

— Сброс.

Похолодало. Он поднялся с неё неловко, стукнулся обо что-то коленом — она услышала, как он втянул воздух сквозь зубы, — и пересел на свою лежанку. Мокрую кожу стянуло ознобом. Они сидели и лежали в темноте, в остывающем железе, и молчали — двое, которые только что были друг в друге и не знали друг о друге ничего.

Люк открылся. В зале горел свет — жёлтый, тусклый, после темноты нестерпимый. Тот вылез первым. Ира успела увидеть только спину в проёме люка: мокрые плечи, острые лопатки, тонкая шея и родинка под левой лопаткой, тёмная, с горошину. Потом спина исчезла. За перегородкой зашуршала ткань, звякнула пряжка, проскрипели по кафелю кроссовки, хлопнула дверь в коридор. Всё.

Всё, что она придумала за неделю, — тёмный, белобрысый, айтишник, военный — оказалось лишним. Была спина с родинкой, и вся она уместилась в одну секунду.

Он наклонился в бак, расстегнул ремни на её запястьях, растёр их и подал руку.

— Ты знаешь, за что.

— Знаю.

Трость была новая: Ира слышала, как он снимает с неё плёнку, — сухой, хрусткий звук, так разворачивают букет.

— Нагнись. Руки на колени.

Держаться было не за что — ни люка, ни края стола, только собственные колени под ладонями. Ира нагнулась. Волосы упали вперёд и закрыли лицо, и она обрадовалась этому, как подарку.

— Десять. Считаешь.

Сначала был свист — тонкий, короткий, на долю секунды раньше всего остального. Потом ничего — она даже успела удивиться. Потом боль легла поперёк, узкая, жёсткая, одной чертой, и стала расходиться в стороны, медленно и горячо, и только тогда Ира выговорила:

— Один.

Второй лёг ниже. Третий — рядом со вторым, так близко, что они слились в одну полосу, и цифра вышла у неё с хрипом. На четвёртом она поняла, что бьёт он не сильно, и это было хуже: не сильно, но точно, с перерывами, в которые она успевала прожить каждый удар целиком, от свиста до жара. Пятый. Шестой — без паузы, сразу за пятым, и цифру она проглотила, и он ждал, не поднимая трости, пока она её найдёт.

— Шесть.

Седьмой пришёлся туда, где ещё с утра ныло от лежанки. На восьмом голос не пошёл: вместо цифры из горла вышло что-то без согласных, и он опять ждал, и она опять нашла. На девятом подумала — ясно, отдельно от боли, — что за поцелуй это дёшево. Десятый лёг под ягодицами, поперёк, тяжелее всех, её повело в сторону, и он поймал её за локоть, не дав упасть.

— Десять, — сказала она в его рукав.

— Хорошо.

Он усадил её на стул, накинул одеяло. Дал воды — из-под крана, тёплой, с привкусом старой трубы, — и она выпила два стакана, стуча зубами о край. Потом он взял со стола ошейник и надел: палочка в петлю, палец под кожу, не туго.

Он стоял над ней и молчал, и Ира ждала, что он скажет «сама держала» или «хорошо» ещё раз — что-нибудь своё, из того, что было только у них. Он сказал другое.

— Целовать будешь того, кому я тебя продам.

Сказал ровно, как про давление, и отошёл к пульту — записывать в журнал время.

Ира сидела, обхватив стакан, и слушала, как гудит камера. Продам. Слово, которое в кафе принадлежало чужой женщине, он произнёс сам, своим голосом, в своём зале, и оно легло рядом с ней, как ложилась его ладонь, — тяжело и надолго. Следы от трости наливались под одеялом. Она сидела на них и не ёрзала.

9

Была ещё одна причина, почему он до сих пор её не продал.

Обычно он укладывался в год. Восемь месяцев, десять, иногда год с небольшим: столько нужно женщине, чтобы взять у него всё, что он может дать, и упереться в потолок. Потолок он видел раньше них — по тому, как они переставали бояться люка, — и тогда заводил разговор. С этой он тянул. Причин было две. Первую он не называл даже себе: так не снимают трубку, когда знают наперёд, чей голос. Вторую называть было не стыдно.

Её беда была не только в ней самой. У неё был сын, восемнадцатилетний оболтус, который не хотел ни работать, ни учиться. Целыми днями сидел в интернете, не вылезая, уткнувшись в экраны, и выходил из комнаты в туалет и к холодильнику. С живой женщиной он не был ни разу — она сказала это однажды на кухне, глядя в чашку, и тут же пожалела, что сказала. Этот парень был её вечной болью. Не раз и не два она приходила с одной и той же просьбой: повлиять, заняться, поговорить.

Он отказывал. Он не психолог. Он верхний — и всё. Он занимается своими нижними, женщинами, потому что ему это интересно как часть того, что бывает между мужчиной и женщиной. Мужчины его в этом смысле не занимали никак, а восемнадцатилетние оболтусы — ни в каком.

Но в этот раз он пошёл против своих правил.

Началось с компьютера. Старый, серый, с выпуклым монитором, он стоял у пульта и записывал давление и время; программу для него написал когда-то флотский мичман, давно покойный, и в больнице её не понимал никто. Летом компьютер начал виснуть. Больничный айтишник посмотрел, присвистнул и сказал: «Списать». Списать было нельзя. Без программы камера работала, а журнал — нет; вести его можно было и от руки, но проверяющие любили распечатки.

Он упомянул об этом на кухне — без задней мысли, как упоминают погоду. Она поставила чашку.

— Артём разбирается, — сказала она. — Больше ни в чём, а в этом — да.

Он посмотрел на неё. Она смотрела в чашку.

— Пусть придёт в субботу, — сказал он. — Днём.

Пацан пришёл в субботу днём — в капюшоне, с наушниками на шее — и смотрел в пол. Руку подал вялую, голос у него был сиплый: голос человека, который за день говорит два слова, и оба в микрофон гарнитуры. Кто такой этот знакомый матери, он не спросил. Он, похоже, лет пять ни о чём никого не спрашивал.

На компьютер пацан смотрел иначе. На людей — в пол, а на серый ящик с выпуклым экраном — как смотрят на живое: с интересом и немного с жалостью. Сел, стянул капюшон, что-то пробормотал себе под нос и на сорок минут исчез. Он наблюдал от пульта. Руки у пацана были толковые — быстрые, точные, без единого лишнего движения, как у хорошего механика на вентилях. Всё остальное толковым не было.

Через сорок минут программа работала. Пацан встал, натянул капюшон, и толковость ушла из него, как воздух из проколотой велосипедной камеры.

— Полежать хочешь? — спросил он и кивнул на люк.

Пацан пожал плечами. Это значило «всё равно».

— Телефон сюда. — Он протянул руку. — В бак нельзя. Батарея — искра.

Пацан посмотрел на телефон так, как смотрят на палец, который предлагают отрезать. Отдал.

Рубаху он дал ему со стеллажа — другую, не ту, что лежала на стуле: голым видеть его было незачем. Уложил на левую лежанку — на правую, её, он, сам не зная зачем, никого не укладывал, — ремней не застёгивал. Закрыл люк. Поднял давление до обычного режима и сказал в микрофон одно слово: «Глотай». Пацан глотал. На двадцатой минуте он уснул — впервые, как потом выяснилось, за много лет без экрана перед носом. Он смотрел в иллюминатор на спящего парня в больничной рубахе и думал, что спящие в баке похожи все: водолазы после глубины, старухи с диабетической стопой, восемнадцатилетние оболтусы. У всех одинаково приоткрыт рот.

Объяснять он ничего не стал — ни ему, ни ей. В следующую субботу пацан пришёл сам.

Тогда он придумал программу. Слова написал ночью, на обороте журнального бланка, и стыдился их, как стыдятся открытки, купленной на вокзале: ты мужчина, ты можешь, ты справишься, ты победитель. Других у него не нашлось. Он наговорил их на диктофон своим голосом — тем, каким говорил в баке, — и по субботам, пока пацан лежал в рубахе на левой лежанке, динамики в изголовье говорили ему то, чего ему не говорил никто. Что он мужчина. Что он всё может. Что он победитель. И так далее, сорок минут, по кругу.

Пацан лежал и слушал. Не ёрзал, не просил телефон, больше не засыпал. Однажды, когда давление пошло вниз и стекло затянуло молоком, микрофон донёс, как парень за стеклом сказал сиплым своим голосом, тихо, одно слово — то ли «ладно», то ли «правда». Переспрашивать он не стал.

После сеансов они пили растворимый кофе в закутке. Сначала молча. Потом пацан спросил — первый раз за всё время, — зачем вообще такие камеры.

Он рассказал. Про водолазов. Про то, что на глубине газ уходит в кровь, и если подниматься быстро, он закипает в тебе, как в открытой бутылке, и тогда — сюда, в бак, обратно под давление, и медленно, по часам, наверх. Про то, что эту камеру когда-то привезли с флота, а он приехал вместе с ней. Про то, как сам двенадцать лет ходил под воду — Баренцево, Белое, один раз Средиземное, — и как однажды на сорока метрах поднялся не по таблице, и его вытащили вот в таком же баке, и под воду ему больше было нельзя. Рассказывал он это впервые за много лет, и выходило коротко, без жалоб: работа, глубина, бак, всё.

Пацан слушал с открытым ртом. Потом спросил, что видно на шестидесяти метрах. Потом — сколько платят. Потом — где учат.

Парню нужно было поверить в себя и захотеть чего-нибудь. Когда человек мечтает, он что-то делает; это он знал по себе. Когда-то он сам мечтал о глубине и шёл к ней, как идут к женщине, — а потом глубина кончилась, а привычка делать осталась. Привычка и бак.

Оставалось ещё одно.

Была у него знакомая нижняя — двадцать лет, третий курс медицинского, своя голова на плечах и ни одного хозяина: искала не торопясь и иногда заходила посоветоваться, как заходят к старому врачу. Он позвал её на кухню и объяснил задачу. Она выслушала и подняла бровь.

— А если он мне не понравится?

— Скажешь — и забудем.

— А если понравится?

— Тем лучше.

Задание было одно: лишить парня девственности. Она согласилась без восторга — из любопытства и, как он подозревал, из доброты, которую в ней ещё не успели вытравить.

В субботу она пришла «на процедуру» — к шести, когда пацан как раз выбирался из люка, растрёпанный, с отпечатком валика на щеке. Он свёл их в коридоре, как сводят двух случайных пациентов, и сказал:

— Проводи её до метро. Темно.

Пацан посмотрел на него как на сумасшедшего. И пошёл.

Через неделю она прислала одно слово: «Всё». Он ответил: «Спасибо». Через месяц она перестала писать ему про пацана совсем, и он понял, что это уже не задание.

Пацан постригся. Нашёл работу — курьером, на велосипеде, по десять часов в день — и в шесть утра ходил в бассейн: на водолазные курсы не берут тех, кто не проплывает километр. В ноябре он прошёл медкомиссию и пришёл в субботу без капюшона.

— Взяли, — сказал он с порога. — С января.

Он кивнул и развёл растворимый кофе — себе и ему, две чашки.

Матери он не рассказал ничего — ни про программу, ни про субботние разговоры, ни про медичку. Пусть думает, что сын сам. Сыновья должны сами, иначе какие же они сыновья. Про девушку она не узнает никогда — так он решил.

Ему это, в общем, удалось. Пацан мечтал, а значит, делал. Она улыбалась на кухне чаще и глупее. И вторая причина её не продавать кончилась.

Осталась первая. Её он по-прежнему не называл.

10

В декабре, в шесть утра, Ира вышла на кухню за кофе и увидела сына.

Он сидел за столом, с мокрыми волосами, в футболке, и ел — ел! — овсянку из кастрюли, которую она варила себе. От него пахло хлоркой. Ира остановилась в дверях, в халате, с телефоном в руке, и не знала, что сказать, — впервые за много лет не знала, что сказать сыну, потому что впервые за много лет было что.

— Ты рано, — сказала она наконец.

— Бассейн. — Он поднял на неё глаза. — Мам. Мне нужны деньги на курсы. Немного. Я отдам.

— Какие курсы?

— Водолазные. — Он помолчал. — С января. Меня взяли.

Ира села.

Она сидела на табурете напротив сына, в халате, и смотрела, как он ест, и не верила — и верила, потому что от него пахло хлоркой, и волосы были стрижены коротко, по-взрослому, и он смотрел на неё. Прямо, в глаза. Когда он последний раз смотрел ей в глаза, она не помнила.

— Сколько? — спросила она. Голос вышел сиплый, чужой.

Он назвал. Она перевела ему с телефона, не вставая и не выпуская телефона из рук. Он кивнул, сказал «спасибо», сполоснул тарелку — сполоснул! — и ушёл одеваться. Через десять минут хлопнула дверь.

Ира сидела на кухне, пока не остыл кофе. Потом пошла в ванную и долго держала лицо под холодной водой.

Кто это сделал, она знала. Как — нет. Он ей ничего не рассказывал, а сама она не спрашивала: по субботам сын уходил куда-то днём и возвращался другим, и она боялась спугнуть, как боятся спугнуть птицу, севшую на подоконник.

В пятницу, на кухне за перегородкой, она сказала:

— Спасибо.

Он посмотрел на неё поверх чашки.

— Раздевайся, — сказал он.

* * *

Через две недели он сварил кофе в турке.

Она пришла в половине девятого, как всегда, и по тому, что он не повёл её в зал, а усадил на кухне и поставил на плитку медную турку — не растворимый, как обычно, а настоящий, горький, с пенкой, какого для неё никогда не варил, — Ира поняла: сеанса не будет.

Он разлил кофе, сел напротив и положил ладони на стол.

— Ты взяла почти всё, что я могу дать, — сказал он. Голос был ровный, рабочий, тот самый, каким он когда-то объяснял ей про уши и про искру. — Дальше ведёт другой. Человек есть. Я его знаю двенадцать лет.

Ира держала чашку обеими руками.

— Я не передаю, — сказал он. — Передают привет. Я продаю. Договор, подписи, деньги. Подаренное не берегут — за него не платили. Купленное берегут. Суд этот договор не примет, и не надо: держится он на одном — на твоём «да». Скажешь слово — порвёшь. В любой день, в любую минуту.

Она молчала.

— Его зовут Глеб, — продолжал он. — Сорок шесть. Дом за городом, своя мастерская, руки и голова. Своих он не продаёт — оставляет. Он тебя возьмёт. Я с ним говорил.

Пока он говорил, за перегородкой гудела камера. Ира слышала её — низкую, ровную, — и слышала его голос, и в какой-то момент перестала разбирать слова и слышала только, как они ложатся на гул: ровно, одно к одному.

Пальцы у неё стали холодными и чужими, хотя чашка была горячая. Она хотела сказать что-нибудь разумное, взрослое — что ей нужно подумать, что это неожиданно, что так не делается, — и не могла вдохнуть. Воздух стоял в груди тесный, как в баке после «держи», и она ждала, сама того не замечая, когда голос скажет «выдох».

Голос не сказал. Голос говорил про Глеба.

Она выдохнула сама — рвано, с хрипом, — и он замолчал.

— Нет, — сказала Ира.

Он ждал. Ждать он умел, и она знала: сейчас он дожмёт — мягко, не повышая голоса, парой точных слов, после которых «нет» станет «я подумаю», а «я подумаю» — «да». У него это выходило всегда.

— Почему? — спросил он.

Она открыла рот, чтобы объяснить, и поняла, что объяснения нет — такого, которое можно сказать вслух, будучи начальницей отдела, взрослой женщиной, матерью будущего водолаза. Было другое. Женщина в кафе, ровная, как вода в закрытом бассейне: «Сейчас тихо». Гул, в котором нет голоса. Год с лишним она дышала по его команде, и не только в баке: на планёрках, в пробках, ночью, когда не спалось, она слышала его «держи» и держала, его «выдох» — и выдыхала. Она ездила по своей жизни, как водитель по незнакомому городу, — под голос навигатора. В книжках это называлось путеводной нитью; выражение было слишком красивое, и она его не любила. Всю жизнь она водила без всякого навигатора и смеялась над водителями, которые без него не находили даже собственный склад. Теперь ей было не смешно.

— А кто будет говорить? — спросила она.

Он не понял. Она видела, что не понял, и от этого стало ещё стыднее.

— В баке, — сказала она. — Кто будет говорить, когда дышать.

Это прозвучало так глупо, что она чуть не засмеялась — и не засмеялась: горло было занято.

Он смотрел на неё долго. Не дожимал. Смотрел, как смотрят на манометр, когда стрелка встала не там, где положено, и надо понять, врёт прибор или давление.

— Говорить будет он, — сказал он наконец. — По-своему.

— Я не хочу по-своему.

Он помолчал. Потом сказал то, чего она не ждала:

— Тогда на выходные.

— Что?

— Продам на выходные. Двое суток, с пятницы до воскресенья. — Он отпил кофе. — Посмотришь, как он говорит. Не понравится — вернёшься, и этот разговор я больше не начну. Год — точно.

— А деньги? — спросила она зачем-то.

— Заплатит. — Он поставил чашку. — Без денег не будет всерьёз. Ты бы первая не поверила.

Это была правда. Она бы не поверила.

Двое суток — это было можно. Двое суток — не насовсем; это командировка, склад в другом городе, куда едешь в пятницу, а в воскресенье вечером ты уже дома. Двое суток она выдержит. Она выдерживала и не такое.

— Да, — сказала она.

Он кивнул — один раз, коротко — и ушёл в зал, хотя сеанса не было, и она слышала через перегородку, как он пишет в журнал. Давление. Время. И что-то ещё, длиннее прочерка.

11

В пятницу, в середине января, он снял с неё ошейник у выхода, в коридоре, под дежурной лампой.

— Двое суток ты не моя, — сказал он и убрал ошейник во внутренний карман халата. — Он подождёт здесь.

Шее стало холодно и легко, как бывает, когда на морозе снимаешь шарф. Ира подняла руку потрогать палочку и опустила: трогать было нечего.

На стоянку, за липы, он вывел её сам. Глеб ждал у машины. Он оказался больше, чем она думала, — выше и шире, — в короткой дублёнке, без шапки, с бородой, в которой седины было больше, чем в волосах. Мороз стоял за двадцать. Липы над стоянкой поседели от инея, и под фонарём от его дыхания поднимался пар.

Мужчины пожали друг другу руки — коротко, как люди, которые давно знакомы и всё давно обсудили. Её руки никто не пожал.

— Ирина, — сказал Глеб.

Она вздрогнула, и не от мороза. За четырнадцать месяцев её имени в этом корпусе не произнёс никто. Она привыкла быть без имени, как привыкла к ошейнику, и думала, что так и надо. А этот, чужой, купивший её на двое суток, назвал её с первой минуты, полным именем, каким её звали только в паспортном столе и в налоговой.

— Садись, Ирина. Замёрзнешь.

Он открыл ей дверцу. В машине было жарко и пахло стружкой и мандаринами: на приборной панели лежала горка оранжевых корок. Ира оглянулась на корпус. Дверь уже закрылась. В окошке полуподвала горел свет, и того, кто был внутри, она не увидела: к пульту он вернулся, не дожидаясь, пока они отъедут.

Ехали молча. Глеб не включал музыку и не спрашивал, удобно ли ей. Кончился город, кончились фонари, началась трасса, потом не трасса — дорога в снегу между чёрными елями. Ира сидела с прямой спиной и ждала, когда он начнёт: голос, приказ, правило — что-нибудь. Он вёл машину и молчал. На повороте положил ей на колено ладонь — тяжёлую, горячую даже сквозь колготки — и так и оставил. Ладонь говорила то, чего не говорил он. Сиди. Я здесь.

За неё заплатили. Сколько — она не знала и не спросила. Эта мысль пришла на сороковом километре и ехала с ней до самого дома, как третий пассажир, и Ира не знала, обидно ей или смешно, и решила, что смешно, а потом — что всё-таки нет.

Дом стоял над рекой, на краю деревни, — бревенчатый, тёмный, с белым дымом из трубы, который уходил в небо столбом и не шевелился. Снег под ногами скрипел, как крахмал. Звёзд было столько, что на крыльце она остановилась и задрала голову, и Глеб не торопил.

Внутри было жарко и пахло деревом — разным: смолой, дымом, чем-то сладким и чистым, как свежий хлеб. Печь занимала полдома. Стол, лавки, полки, перила лестницы — всё было сделано руками, и одними руками: это было видно по тому, как сходились углы.

— Сами? — спросила она.

— Сам.

Он снял с неё пальто и повесил. Потом встал перед ней, близко, — она смотрела ему в грудь, в грубую вязку свитера, — и положил ладонь ей на шею сзади. Указательный палец у него был короче других: верхней фаланги не хватало, и гладкий, как речной голыш, обрубок лёг ей под левое ухо — туда, где обычно сидела роговая палочка.

— Слушай, — сказал он. — Говорю я мало. Я руками. Ладонь здесь, — он чуть сжал пальцы, — значит «стой». Хлопну по бедру — «ко мне». А так, — большой палец пошёл вниз по позвонкам, медленно, до лопаток, — «на колени». Запомнишь?

— Запомню.

— Говорить можешь, когда хочешь. Спрашивать тоже. Молчать не обязана. — Он помолчал. — Слово у тебя какое?

Ира подняла глаза. Слово было не его. Слово было их — её и того, у пульта, — и отдавать его чужому было как отдавать ключи от чужой квартиры.

— Обязательно?

— Без слова я тебя пальцем не трону.

— Липа.

Он кивнул.

— Хорошее слово.

И больше ничего не сказал.

Ужинали картошкой с грибами, прямо из чугунной сковороды. Есть он посадил её за стол, на лавку, рядом с собой, и подкладывал ей, не спрашивая, ещё и ещё, пока она не засмеялась и не сказала: «Всё». «Всё» он послушался. Это было так непривычно, что она ещё долго сидела над пустой тарелкой и не знала, куда деть руки.

Потом он принёс верёвку.

Верёвка была джутовая, светлая, мохнатая и пахла сеном — так пахнет сарай в августе. Ира взялась за пуговицы на блузке — привычка: раздевалась она сама четырнадцать месяцев подряд, — и его ладонь легла ей на шею. Стой.

Она встала.

Раздел он её сам. Медленно, пуговица за пуговицей, и всё, что снимал, складывал на лавку аккуратно, как складывают инструмент после работы. Колготки стянул, присев перед ней на корточки, и на животе осталась красная рубчатая полоса от резинки. Он провёл по ней пальцем, по всем рубчикам, как проводят по свежему срезу, проверяя, ровно ли. Ира стояла и не дышала. Эту полосу за всю её жизнь трогала только она сама.

Стекло он заметил, когда снимал с неё лифчик. Остановился. Тронул одно — кончиком того самого, короткого пальца, — бережно, как трогают чужую работу.

— Он ставил?

— Он.

— Аккуратно поставил.

И потом, когда вязал, обвёл стекло верёвкой — под грудью, над грудью, — и ни один виток его не задел.

Вязал он долго. Руки завёл ей за спину, сложил предплечье к предплечью и пошёл витками — от локтей к запястьям, потом вокруг груди, потом снова за спину, — и каждый виток вёл рукой, не отпуская ни на миг, так что верёвка ни разу не легла сама, без его ладони. Джут колол кожу. Пах сеном. Шуршал, обходя её, длинный, бесконечный, и весь, от первого витка до последнего узла, был у него в руке. Ира стояла посреди чужого дома, у чужой печи, голая, связанная, и думала некстати, как думают о постороннем, что так на складе обматывают паллеты плёнкой: виток к витку, внахлёст. Только плёнку при этом не держат рукой.

Потом большой палец прошёл по её позвонкам вниз. На колени.

Она опустилась на овчину у печи. Из печной дверцы на неё лёг красный свет, горячий с одного бока, и она стояла на коленях, связанная, и смотрела на него снизу — и видела его лицо. Всё время, каждую секунду. Впервые за четырнадцать месяцев между ней и тем, кто ею распоряжался, не было ни стекла, ни стали.

Он разделся — без спешки, как раздевается человек у себя дома, — и опустился рядом. Положил её на овчину — на бок, потом на спину, на связанные руки, подсунув под поясницу свёрнутый свитер, чтобы рукам не было больно: о её руках он подумал раньше неё. И вошёл в неё — сразу, глубоко, без всяких «медленно», глядя ей в лицо.

Ира задохнулась — от него, от тяжести, от того, что никто не сказал «он входит», а он вошёл. Ждать было некогда и нечего. Был он, весь, сразу, тяжёлый, горячий, пахнущий дымом и стружкой; была печь, гудевшая у плеча, и колючая верёвка под спиной, и его лицо над ней, в красном свете, с открытыми глазами.

Потом он наклонился и поцеловал её.

Без разрешения, без правила — просто наклонился и поцеловал, и она дёрнулась в верёвке от неожиданности, как от удара. А потом ответила. Целовался он медленно, глубоко, жёсткой бородой по подбородку, во рту у него был вкус чая с чабрецом, и она целовала его в ответ так, будто за все четырнадцать месяцев ей задолжали именно это — и сейчас отдавали.

Он двигался в ней долго, тяжело, не торопясь, и ничего не говорил, и ладонь его лежала у неё на шее — не сжимая, просто лежала, там, где обычно был ошейник, — и этого хватало, чтобы она не могла никуда деться. Она и не хотела. Когда тело подошло к краю, она по привычке замерла и стала ждать — «можно», «стоп», хоть чего-нибудь, — и он это увидел. Он видел всё.

— Можно? — спросила она сама. Голос сел.

Он посмотрел ей в лицо.

— Ирина, — сказал он.

Только имя. И оно оказалось разрешением — она не успела понять как. Вдох сбился. Тело ушло из-под неё, связанное, прижатое, и она услышала собственный голос, который кого-то звал, — кого, потом не вспомнила, — а его ладонь всё лежала у неё на шее, тяжёлая и спокойная, пока она не вернулась.

После он развязал её — так же медленно, виток за витком — и растёр ей руки, на которых джут оставил узор ёлочкой, мелкий и частый, как на старом свитере. Укутал в плед. Налил чаю с чабрецом. Она пила, обхватив кружку обеими руками, а он сидел рядом и растирал ей ступни, одну, потом другую, большими ладонями, как растирают с мороза.

Спать он уложил её с собой — в свою кровать, под тяжёлое ватное одеяло, — и обнял сзади, и рука его легла поперёк неё, тяжёлая, и сразу стала сонной.

Он уснул через минуту. Ира не спала.

Тишина за городом стояла такая, что звенело в ушах. Не гудело ничего. Она лежала под чужой тяжёлой рукой и слушала тишину, как слушала в баке голос, — и в тишине нечего было слушать. Она поймала себя на том, что ищет — не голос, хотя бы гул: что-нибудь низкое, ровное, на дне слышимого, под что можно уснуть. И нашла. На кухне за стеной гудел холодильник — старый, с подвыванием, на самой низкой ноте.

Под этот гул она и уснула.

* * *

Утром её разбудил топор.

Звук был сухой, звонкий, с оттяжкой, и шёл со двора. Ира подошла к окну, завернувшись в одеяло. Глеб колол дрова — в одном свитере, на морозе: ставил полено, примеривался, топор входил в дерево с одного раза, полено разлеталось надвое, и он ставил следующее. Ни одного лишнего движения. Она стояла и смотрела, как когда-то смотрела на руки у пульта, и думала, что мужчину, оказывается, бывает видно целиком — когда он у себя.

Он вошёл с инеем в бороде, глянул на неё и хлопнул себя ладонью по бедру.

Ко мне.

Она подошла. Он сунул ледяные ладони ей под одеяло, на тёплую спину, и она взвизгнула — громко, неприлично, на весь дом, — а он засмеялся. Смеялся он редко, это она уже поняла, и смех у него был короткий, глухой, как удар топора.

После завтрака он отвёл её в мастерскую.

Мастерская была в пристройке — тёплая, с железной печкой и верстаком во всю стену. Инструменты висели рядами, каждый на своём месте, обведённом краской по контуру, и Ира, всю жизнь воевавшая с кладовщиками за порядок на стеллажах, остановилась перед этой стеной, как перед иконой. Пахло стружкой, клеем и олифой. На полу лежала овчина.

— Одежда здесь не нужна, — сказал он. — Свитер оставь.

Свитер был его — большой, до колен, колючий. Она осталась в нём.

Он дал ей доску — светлую, мягкую, длиной в локоть, — кусок наждачной бумаги и показал: вдоль волокон, без нажима, до гладкости. Сам встал к верстаку и занялся своим.

Ира села на овчину, положила доску на колени и начала.

Через полчаса заболело запястье. Через час она перестала думать. Шуршала бумага — вдоль волокон, вдоль, вдоль, — потрескивала печка, у верстака шуршал рубанок, и среди этих звуков не было ни одного голоса, и ни одного голоса не было нужно. Доска под ладонью становилась тёплой и гладкой, как кожа. Мысли — про отчёт, про сына, про то, что она здесь купленная, на двое суток, без ошейника, — отошли куда-то к стене и висели там, как инструмент на своих контурах. Когда в последний раз у неё в голове было так тихо, она не помнила, и тишина эта не пугала.

Глеб подошёл, присел перед ней на корточки и взял доску. Провёл ладонью, потом пальцами, против волокон, — проверил. Кивнул.

— Так, — сказал он. Похоже, это и было у него «хорошо». — Липа. Мягкая, с ней легко. Из неё ложки режут, иконы, колыбели...

Ира замерла.

Слово упало в мастерскую и ничего не остановило. Трещала печка. Где-то на улице брехала собака. Глеб сидел перед ней на корточках, с её доской в руках, и по её лицу, видно, догадался. Посмотрел на неё, на доску, снова на неё — и засмеялся, коротко и глухо.

— Ну да, — сказал он. — Извини. У меня тут половина из неё.

И Ира засмеялась тоже — сначала нервно, потом по-настоящему, до слёз, сидя на овчине в чужом свитере, — потому что слово, которое останавливало всё, лежало здесь на каждой полке, стояло в углу брусками, пахло мёдом из-под рубанка и ничего не останавливало, и не должно было. Здесь это было просто дерево.

* * *

Баню он затопил с обеда, и к вечеру над белым берегом из маленькой трубы поднимался такой же неподвижный дым, как над домом.

В парной пахло горячим деревом и летом: в тазу отмокал берёзовый веник, и запах распаренных листьев посреди января был такой, что у неё защипало в носу. Жар стоял плотный, сухой и с первого вдоха обжёг горло. Ира забралась на полок, куда он показал, и легла ничком на горячие доски.

Он начал не сразу. Сначала водил веником над ней, не касаясь, — гнал жар, и жар ложился на спину слоями, один на другой, тяжелее и тяжелее, пока ей не стало казаться, что сверху положили второе одеяло, раскалённое. Потом веник опустился — легко, похлопывая, по спине, по ногам, по ступням. Листья липли к мокрой коже. Потом сильнее. Потом так, что каждый удар отдавался жаром до самых костей, и между ударами он прижимал горячий веник к пояснице и держал, и это было хуже удара — тяжелее и глубже.

Дышать стало нечем. Воздух обжигал горло, в висках стучало. Она подняла голову, хватая ртом жар, и не могла вдохнуть, и тело заметалось, ища команду — привычно, как в баке, — а команды не было.

— Дыши, — сказал Глеб.

Ниже, глуше, с хрипотцой, без всяких динамиков — прямо над ней, в горячем воздухе. Чужой голос.

Она задышала.

Это было так просто, что она не сразу поверила. Голос сказал «дыши» — и она дышит. Чужой голос, впервые услышанный сутки назад, — и тело послушалось его так же, как слушалось того, с одного слова, сразу. Значит, дело было не в голосе. Или не только в голосе. Ира лежала на горячих досках, мокрая, исхлёстанная, с листьями на спине, дышала и никак не могла додумать эту мысль, потому что веник опустился снова.

Потом он вывел её на снег.

Мороз ударил по распаренной коже так, что она закричала — коротко, на весь берег. Снег под босыми ногами горел. Глеб держал её за руку и вёл к реке, где во льду чернела прорубь, и пар от их тел уходил в чёрное небо, и она не верила, что сейчас — туда, и знала, что сейчас — туда. Слово было при ней. Она его не сказала.

Вода в проруби была чёрная и густая. Он вошёл первым, по грудь, и протянул ей руки. Она шагнула.

Холод схватил её целиком, сразу, и выжал из неё весь воздух — до последнего, со всхлипом, — и вдохнуть было нельзя, грудь не раскрывалась, и мир стал белым и звенящим, как стекло иллюминатора после сброса.

— Дыши, — сказал он. — Ирина. Дыши.

Она вдохнула.

После проруби полок показался ей раем, после полка — снова снег, и снова вода, и снова жар, три раза, пока она не перестала отличать холод от жара. В предбаннике он завернул её в простыню и дал ковш кваса — кислого, ледяного, с хлебной горечью, — и она пила, и квас стекал по подбородку на простыню, и ей было всё равно.

Уснула она там же, в предбаннике, на лавке, головой у него на коленях. Никакого гула ей на этот раз не понадобилось.

* * *

В воскресенье она проснулась первой.

Серый зимний свет лежал на одеяле. Глеб спал на спине, с приоткрытым ртом, и дышал тяжело и ровно, как дышит большой зверь. Борода сбилась на сторону. Поверх одеяла лежала его рука — тяжёлая, с коротким пальцем и свежей ссадиной на костяшке, которой вчера не было: видно, задел о лёд.

Ира смотрела на него долго.

Того, у пульта, она ни разу не видела спящим. Ни разу не видела, как он ест, как зевает, как устаёт. Четырнадцать месяцев он был голосом, руками, взглядом за стеклом — и всегда снаружи. А этот спал рядом с ней с открытым ртом, и в бороде у него застрял берёзовый лист.

Она протянула руку и вынула лист. Он не проснулся.

Кофе она сварила сама — нашла турку, нашла банку с молотым, никого не спросив, — и принесла ему в постель. Он открыл глаза, посмотрел на неё, на чашку, сел и выпил.

— Так, — сказал он.

Обратно ехали молча. Ладонь его всю дорогу лежала у неё на колене. Перед самым городом он сказал, глядя не на неё, на дорогу:

— Я бы тебя взял.

— Знаю, — сказала она.

Больше он ничего не сказал. Не уговаривал. Не дожимал. Высадил её на больничной стоянке, у лип, открыл ей дверцу, подождал, пока она выйдет, вложил ей в руку мандарин и уехал не оглядываясь.

В коридоре, под дежурной лампой, ждал он. Достал из кармана халата ошейник и надел — палочка в петлю, палец под кожу, не туго. Шее стало тепло и тесно. Как дома, подумала она — и не поняла, какой дом имела в виду.

— Ну? — спросил он.

Ира стояла перед ним с мандарином в руке и не могла ответить. Ответов было два, и оба были правдой, и выбрать один было всё равно что выбрать, каким лёгким дышать.

Он не стал ждать.

— Пятница, — сказал он. — В девять.

12

В пятницу он снял с неё ошейник у люка, как всегда, и пристегнул её, как всегда: запястья, щиколотки, грудь, талия. Каждую пряжку проверил пальцем. Закрыл люк. Щелчок.

Она лежала и ждала «глотай».

Давление пошло вверх. Уши заложило. Голос молчал. Она сглотнула сама — без команды, по привычке, — и отпустило, и это было неправильно, как войти без стука.

Голос молчал.

За иллюминатором он сидел, сложив руки на коленях, и к микрофону не тянулся. Смотрел на неё. Просто смотрел.

Первые минуты она ждала. Потом начала бояться. Тело, которое год с лишним ждало команды на каждый вдох, не знало, что делать: вдыхать ли, когда, держать ли, сколько. Она вдохнула — и не знала, когда выдыхать. Выдохнула слишком рано. Вдохнула снова, рвано, мелко. Ремень на груди ходил часто и неровно. Марионетка, которой обрезали нитки, падает не сразу, подумала Ира: сначала висит в воздухе, и ей кажется, что её ещё держат.

Он молчал. Не говорил «липа» за неё, не сбрасывал давление, не уходил. Сидел и смотрел.

На десятой минуте — она считала, потому что держаться больше было не за что, — счёт кончился сам. Она сбилась, начала снова и бросила. И осталась с гулом.

Гул был всегда. Год с лишним он стоял под голосом, как вода под лодкой, и она его не слышала — слышала голос. Теперь голоса не было, и гул поднялся наверх: низкий, ровный, на самом дне слышимого. Звук, как в первый вечер, шёл прямо в грудину. И он дышал — она только сейчас это услышала. В нём был ритм, медленный и длинный: компрессор качал воздух, и гул чуть поднимался и чуть опускался — вдох и выдох, вдох и выдох.

Ира задышала с ним. Не по команде — под гул. Вдох — когда гул поднимался. Выдох — когда опускался. Тело нашло ритм раньше головы, и голова, догнав, не стала спорить. Губы пересохли. Она облизнула их — в баке, без спроса, впервые за год с лишним, — и они оказались солёными.

Она лежала пристёгнутая, в тёплом железе, без единого слова, и дышала. Сама. Под гул, которому до неё не было никакого дела, — и оттого, что не было, дышать было легко.

За иллюминатором он сидел и смотрел. Губы у него были сжаты. Она не знала — и так никогда и не узнала, — молчал он нарочно, чтобы она это нашла, или потому, что в тот вечер не сумел бы выговорить ровным голосом ни одного слова.

— Сброс, — сказал голос, когда сорок минут кончились.

Одно слово за весь сеанс. Ровное.

Он расстегнул ремни, подал руку, накинул на неё одеяло. Ошейник лежал на столе. Он его не взял.

— Продавайте, — сказала Ира.

Он кивнул — коротко, как ставят галочку, — и только тогда взял ошейник и надел на неё. Палочка в петлю. Палец под кожу. Не туго.

* * *

Договор подписывали через неделю, в зале, на столе у пульта.

Глеб приехал к девяти. Привёз с собой мороз — тот стоял на нём, на дублёнке, на бороде — и бутылку коньяка, которую никто не открыл. Он сел на табурет, и табурет под ним стал игрушечным.

Договор был отпечатан на больничном принтере, на двух листах; на обороте одного проступал чужой анализ крови — гемоглобин, лейкоциты: бумагу в больнице берегли. Читал его тот, у пульта, — вслух, ровно, тем голосом, каким когда-то объяснял ей про уши:

— «Продавец передаёт, а Покупатель принимает...»

Пункты были короткие. Нижняя переходит к Покупателю с этого дня и на срок, который определяет Покупатель. Нижняя сохраняет за собой слово; произнесённое, оно отменяет договор целиком, без объяснений и без возврата денег. Ошейник переходит вместе с нижней. Продавец не ищет встреч и не отвечает на звонки — Ира подняла на него глаза, и он своих не поднял, — кроме одного случая: если нижняя скажет слово и ей будет негде переночевать. Последним пунктом стояло: «Настоящий договор юридической силы не имеет и действует, пока на нём держится слово нижней».

— Сумма, — сказал он и подвинул лист Глебу.

Глеб вписал от руки. Ира не посмотрела. Посмотрела на графу выше — «Нижняя» — и на пустое место за ней и ждала, что ручку передадут ей.

Ручку взял он.

Её имя он написал сам — от руки, полностью: Ирина Павловна и фамилия, — ровным мелким почерком, каким пишут в журнал давление и время. Писал без нажима и без спешки, и Ира смотрела, как буквы одна за другой встают на бумагу, — все те, которые он за год с лишним ни разу не произнёс вслух. Он знал их все. Знал, как пишется её отчество. И ни разу не ошибся.

— Подпиши, — сказал он и протянул ей ручку.

Она подписала — своей подписью, той, что ставила на накладных, быстрой, с хвостом. Подписал Глеб. Последним, коротко и без расшифровки, расписался продавец.

Конверт Глеб положил на пульт, и до самого их ухода к нему никто не притронулся.

Они встали. Глеб подал ей пальто. А тот стоял у пульта и смотрел на неё — как в первый вечер, снимая показания, — и Ира ждала, что он скажет что-нибудь. «Хорошо». «Сама держала». Что-нибудь своё.

Он подошёл и сунул палец под ошейник, между кожей и кожей. Проверил, не туго ли. Так проверяют крепёж груза перед дорогой.

Не туго.

— Иди, — сказал он.

Она пошла. В коридоре считала двери — шесть, пять, четыре — и на третьей бросила. У выхода обернулась: дверь в зал осталась открытой, и в проёме был виден край люка — светлый, вытертый руками до тусклого блеска. Её руками тоже.

Липы у входа стояли голые, чёрные, в инее.

* * *

Когда они уехали, он вымыл три чашки — свою, её и ту, из которой пил Глеб. Записал в журнал дату, время, давление — ноль: сеанса не было. В графе «пациент» поставил прочерк.

Рубаха лежала на стуле — сложенная вчетверо, белая, с чернильным штампом у ворота. Пятнадцать месяцев она пролежала там каждую пятницу, и каждую пятницу её не брали. Он взял её в руки. Подержал. Ткань была мягкая, застиранная и ничем не пахла — ни хлоркой, ни ею: её не надевали.

Он сложил рубаху снова, ровно, по старым сгибам, и положил обратно на стул.

Камера гудела. На ночь он её не глушил никогда.

13

Расписались они в июле, в районном загсе, без гостей. Ошейник она в тот день не сняла, и регистраторша, полная, в бусах, шепнула ей, пока Глеб расписывался в книге:

— Какой у вас чокер интересный. Ручная работа?

— Ручная, — сказала Ира.

Забеременела она осенью, в сорок, и врачиха в консультации, листая карту, сказала «возрастная» таким тоном, каким у неё на складе говорили «некондиция». Ира засмеялась так, что врачиха обиделась. Беременность? Нет. Мне тридцать девять. Она вспомнила тот прочерк и то «нет» на бланке, мелкий ровный почерк, и смеялась всю дорогу до машины.

Мимо корпуса баротерапии она с тех пор не проезжала ни разу. Навигатор упрямо вёл её через больничную стоянку — так было короче на четыре минуты, — и каждый раз она его не слушалась.

Дочь родилась в июне. Колыбель Глеб сделал сам — за зиму, в мастерской, по вечерам, — из липы, и Ира, увидев её в первый раз, долго водила ладонью по гладкой тёплой боковине, а Глеб стоял рядом и молчал. Они оба знали, из чего режут колыбели.

Артём прислал фотографию из Кронштадта: мокрый, в гидрокостюме, с маской на лбу. Подписал: «Сестре. Пусть знает, какой у неё брат». Ира распечатала её и поставила на комод.

* * *

Молоко пришло так, что дочь не справлялась, и по ночам Ира сцеживалась на кухне, чтобы никого не будить.

В ту ночь под окном цвели липы. Через открытую форточку на кухню шёл густой медовый дух, от которого кружилась голова. Глеб спал. Дочь спала в липовой колыбели, раскинув руки, как спят все младенцы, — без всякой команды.

Ира сидела на табурете у окна, в его рубашке на голое тело, и держала у груди воронку молокоотсоса. Моторчик гудел — низко, на самом дне слышимого, и звук шёл не в уши, а в грудь.

Она закрыла глаза.

Гудела сталь под лопатками. Пахло озоном и резиной. Красная точка горела под сводом, тёплый валик лежал под затылком, мир за иллюминатором стоял плотный, отодвинутый на стекло, и где-то там, за двумя стёклами, сидел человек, сложив руки, и смотрел. Сейчас скажет «глотай». Сейчас скажет «держи».

Моторчик тянул и отпускал, тянул и отпускал — вдох и выдох, — и молоко шло толчками, тёплое, и в бутылочке поднималось белое, как туман на стекле после сброса.

Она по старой привычке подождала голоса.

Голоса не было. Был гул, и липы за окном, и тёплая тяжесть в груди, которая толчками уходила в бутылочку. Ира вдохнула — сама, не дожидаясь, — и молоко пошло ровнее.