Рассказ фанфик на Вселенную цикла "Черная Богиня"

Глава 8

Бронированный санитарный фургон с глухими решётками на окнах доставил меня в неприметный комплекс на юго-западе столицы — серый монолит за тройным периметром колючей проволоки, замаскированный под НИИ специального приборостроения.

Здесь не было больничных коридоров в привычном понимании: ни каталок, ни очередей, ни запаха лекарств. Только гул приточно-вытяжной вентиляции, слепящий холод светодиодных ламп и бесшумные двери с биометрическими замками.

Меня привели в просторный бокс, выложенный матовыми звукопоглощающими панелями. В центре комнаты, словно саркофаг из фантастического триллера, возвышалась массивная капсула флоатинга — камера глубокой сенсорной депривации. От её гладкого металлического корпуса к стойкам аппаратуры тянулись толстые пучки экранированных кабелей.

Пожилая медсестра с завязанными в тугой узел седыми волосами и сухим, абсолютно неживым лицом молча подошла ко мне. В её руках сверкнул одноразовый инъектор. Она резким, отработанным движением перетянула моё предплечье жгутом, протёрла спиртом локтевой сгиб и вогнала иглу точно в вену.

Я даже не дёрнулся. Сопротивляться было бессмысленно — любая вспышка агрессии лишь подтвердила бы диагноз о некупированном психозе и запустила протокол принудительной химической фиксации. Холодная, маслянистая волна нейроконтрастного препарата обожгла сосуды и медленно поползла к основанию черепа, туманя мысли и превращая тело в чужую, отяжелевшую массу.

— Раздевайтесь, Логинов, — прозвучал позади бесстрастный голос подполковника Корнева. — Донага. На вас не должно остаться ни одной внешней сенсорной зацепки. Ни белья, ни цепочек.

Я стянул с себя одежду. Вещи упали на прохладный наливной пол бесформенной кучей, оставив меня абсолютно беззащитным перед объективами потолочных камер и холодным взором военврача. Каждая обнажённая пора кожи мгновенно отозвалась мурашками.

Медсестра нанесла на мои виски и за уши прозрачный электропроводный гель, закрепив миниатюрные влагозащитные датчики электроэнцефалографа и костную мембрану интеркома.

— Ложитесь, — скомандовал Корнев, указав на раскрытое нутро капсулы. — Температура солевого раствора откалибрована строго до тридцати шести и шести десятых градуса. Плотность магниевой соли удержит вас на поверхности. Ваша задача — закрыть глаза и не совершать осознанных мыслительных усилий. Мы начинаем послойную декомпиляцию подкорковых слоёв.

Я перешагнул через высокий борт и опустился в тёплую, вязкую жидкость. Раствор мягко подхватил тело, выталкивая его на поверхность. Гравитация мгновенно исчезла: я повис в невесомости, потеряв ощущение собственного веса и границ конечностей.

Сверху с протяжным пневматическим шипением опустилась тяжёлая композитная крышка.

Щёлкнули герметичные замки.

Мир выключили.

Наступила абсолютная, первобытная тьма. Ни единого фотона света. Ни малейшего колебания воздуха. Никаких звуков, кроме глухого, отдалённого стука собственного сердца в грудной клетке: тук... тук... тук...

Когда внешний входящий трафик обнулился, мозг, лишённый привычных ориентиров ввода-вывода, начал лихорадочно пожирать сам себя. Фармакологический коктейль Корнева окончательно снёс барьеры префронтальной коры — и вытесненный в подсознание тёмный код хлынул наружу неуправляемой лавиной.

Чёрная пустота перед глазами пошла багровой рябью. Пиксели тьмы свернулись во фрактальные спирали, и пространство вокруг меня начало стремительно перестраиваться.

Я больше не плыл в солёной воде. Я стоял посреди гигантского подземного святилища, своды которого терялись в клубах удушливого ладана. Чадящие факелы выхватывали из полумрака влажные базальтовые плиты, испещрённые древними знаками. Вдоль каменных колонн неподвижными статуями застыли стройные девушки в глухих готических платьях из чёрного бархата и сверкающего латекса.

А в глубине зала, на высоком троне, сложенном из полированных костей, восседала Она. Чёрная Богиня. Воплощение первородного Хаоса, Тьмы и абсолютной Женской Власти.

Тело мгновенно прошило высоковольтным разрядом. Знакомый, до костей вбитый рефлекс сработал быстрее любой мысли: колени сами подогнулись, и я с глухим стуком рухнул на холодный, сочащийся сыростью камень. Не чувствуя стыда, движимый слепым животным трепетом, я пополз на четвереньках к подножию трона, жадно ловя воздух раскрытым ртом.

Тяжёлый носок лакированного ботильона на высокой шпильке с размаху врезался мне под рёбра.

Боль была резкой, ослепляющей, выбившей остатки кислорода из лёгких. Я согнулся, уткнувшись лбом в каменные плиты.

Надо мной выросла одна из жриц — высокая брюнетка с мертвенно-бледной кожей и зрачками, залитыми антрацитовой чернотой. Её каблук с силой опустился мне на затылок, прижимая щёку к шершавому, ледяному полу.

— Куда ты ползёшь, мерзкая тварь?! — её ядовитый голос эхом раскатился под сводами, вибрируя в каждой клетке моего позвоночника. — Ты недостоин даже дышать её воздухом! Ты предал свою истинную Богиню! Поверил в белые сказки, надел фальшивый рыцарский плащ! Ты облажался, Логинов! Ты был и остался ничтожным, грязным биомусором!

Она плюнула мне в волосы, и её слова обожгли израненную психику не ужасом, а раскалённой, наркотической вспышкой. Знакомые дофаминовые петли замкнулись с оглушительным треском. Липкая, сладостная волна накрыла сознание, смывая остатки человеческого «я». Это был экстаз падения — то самое чудовищное облегчение от того, что ты больше ничего не решаешь, что ты стёрт в пыль и раздавлен.

— Да... — хрипло, захлёбываясь слезами блаженного подчинения, выдохнул я в каменные трещины. — Да, моя Госпожа... Я ничтожество... Я мусор...

Я подался вперёд и с благоговейным, религиозным трепетом прижался губами к грязному полу — прямо туда, где на влажной пыли отпечатался острый след её каблука.

И в этот самый миг прямо в моём мозгу, разрывая морок склепа, прозвучал резкий, металлический щелчок.

— Логинов! — голос подполковника Корнева ворвался через костные наушники громко и холодно, как удар хлыста. — Фиксирую запредельный уровень тета-ритмов и генерализованный эндорфиновый всплеск! Доклад! Немедленно! Что вы фиксируете в зрительном поле?! Каков семантический контекст симуляции?!

Мой внутренний аналитик отчаянно забился в предсмертных судорогах. «Солги! — кричали остатки разума. — Придумай геометрические абстракции, скажи, что видишь белый шум, скажи, что это воспоминания о тайских серверах! Иначе тебя сотрут в порошок, утилизируют, признают безнадёжным!»

Я попытался выстроить ложь. Попытался натянуть привычную цифровую маску.

Но парализованная препаратом кора больше не держала оборону.

Фармакологический вектор Корнева соединил подсознание напрямую с речевым аппаратом.

Мои губы, перепачканные воображаемой пылью подземелья, дрогнули. И в звенящую пустоту депривационной камеры сорвалось абсолютное, уничтожающее меня признание:

— Я... в мире Чёрной Богини.

— Отлично, Логинов. Фиксирую динамику, — бесстрастный голос Корнева в костных наушниках звучал гулко, словно сквозь слой мутной воды. — Что именно вы делаете прямо сейчас? Опишите действие.

Я отчаянно пытался стиснуть зубы, запереть правду за замками сжатых челюстей, растворить её в вязком солевом растворе камеры. Но введенный препарат действовал как низкоуровневый системный дебаггер: он безжалостно снимал дамп с самых уязвимых секторов памяти. Мышцы гортани сокращались помимо моей воли, выталкивая звуки наружу.

— Я... я... — язык с трудом ворочался, обжигаемый постыдной горечью, — лижу пыль... с холодного камня... по которому только что ступала... Она...

Последнее слово сорвалось с губ с придыханием. С религиозным, рабским благоговением, от которого в солнечном сплетении сладко и болезненно сжался узел. В этом звуке не осталось ничего от взрослого мужчины, от офицера спецслужб или хладнокровного хакера. Только слепая, животная покорность.

— Принято. Парасимпатический отклик максимальный, — монотонно зафиксировал военврач. — Продолжаем декомпиляцию. Почему, Логинов? В чём источник её абсолютной власти? Чем Она столь священна для вас?

И в этот момент мой внутренний процессор завис.

Вопрос ударил под дых. Я впервые в жизни не знал ответа.

Перед мысленным взором с бешеной скоростью замелькали образы последних лет: влажный зной тайской виллы, дурманящий ладан, хлёсткие удары кнута Кристины, её насмешливые глаза, ледяной металл наручников... Тот злополучный ночной клуб, туалетная кабинка, где четверо хищниц сломали мою жизнь, поставив на колени и заставив до изнеможения ласкать языком их вагины.

Я всегда объяснял это себе математически: ловушка, компромат, нейролингвистическое программирование, изощрённые эндорфиновые петли, затянутые профессиональными садистками. Я искренне верил, что был нормальным, пока меня не взломали снаружи.

Но темнота депривационной камеры безжалостно сдирала эту спасительную иллюзию, слой за слоем.

«Нет... — пронеслось в гаснущем сознании. — Я лгал себе. Все эти годы я просто лгал себе, выстраивая фальшивую защиту».

Слова догмы — «Женщина — высшее существо, мужчина — ничтожный грешник» — эхом отдавались в ушах. Но этот голос не принадлежал Кристине. И звучать он начал задолго до того, как я узнал о существовании Чёрной Богини. Он звучал в самом начале. В нулевом секторе моей памяти, куда я годами боялся заглянуть.

Своды готического подземелья дрогнули, пошли крупными трещинами и бесшумно осыпались серой трухой. Трон растаял.

Из глубины разорванного подсознания вынырнуло воспоминание — четкое, пугающе осязаемое, с запахом пыльного ковра, сквозняка из форточки и застывшего ужаса.

Мне восемь лет. Небольшая душная комната в панельной многоэтажке. На столе лежит раскрытый школьный дневник.

Я получил четвёрку по математике. Обычную, нормальную четвёрку.

— Ты провинился, Денис, — сухой, металлический голос матери полоснул по ушам, заставив детское сердце забиться пойманной птицей.

Она стояла надо мной, высокая, статная, застегнутая на все пуговицы строгого шерстяного жакета, и смотрела сверху вниз — с тем же холодным, брезгливым разочарованием, с каким спустя двадцать лет на меня будут смотреть жрицы культа.

— Ты облажался. Мужчина в нашей семье не имеет права на ошибку. Твоя лень — это грязь. Ты опозорил меня.

Её длинный, ухоженный палец с алым лаком на ногте безапелляционно указал в темный угол комнаты, где на голом, рассохшемся паркете желтела рассыпанная острая гречневая крупа.

— На колени. Лицом к стене. Два часа. И не смей плакать, пока не осознаешь, насколько ты ничтожен. Покаяние нужно заслужить.

В ушах звенело. Воспоминание жгло раскаленным железом.

Я снова почувствовал, как детские коленки впиваются в граненые зерна, как острая, колющая боль прошивает ноги, а из глаз текут горячие, беспомощные слезы. И главное — то сводящее с ума детское желание: вытерпеть всё, раствориться, стереть себя в пыль, лишь бы в конце этих бесконечных двух часов мать подошла, сменила гнев на холодную милость и позволила прижаться губами к подолу её юбки.

— Фиксирую прорыв к ядру! — сквозь толщу времени и соленой воды ворвался торжествующий возглас Корнева. — Энцефалограмма показывает активацию ранних детских энграмм! Мы нашли первичный дефект, Логинов! Культ не ломал вас — они просто вставили ключ в замок, который вам повесили в детском возрасте!

И вдруг торжествующий голос Корнева в костных наушниках захлебнулся.

В динамиках резко щёлкнуло, пробежала короткая сухая трель помех — и наступила абсолютная, противоестественная тишина. Словно мир вокруг камеры внезапно обесточили, выдернув главный силовой кабель.

В следующую секунду насосы депривационной ванны жалобно взвыли на высокой, срывающейся ноте. Уровень тёплого солевого раствора стремительно пошёл на спад — мощные клапаны аварийного сброса открылись настежь, и магниевая вода с клокотанием хлынула в сливные магистрали. Меня потащило вниз, ко дну капсулы. Возникло дурнотное, вязкое ощущение, будто тело засасывает в гигантский, пульсирующий водоворот.

Тяжёлая композитная крышка дернулась, зашипела и с сухим стуком поползла вверх.

В глаза ударил тревожный, режущий свет: штатные белые диоды погасли, а по стенам бокса нервно метались багровые блики аварийных стробоскопов. Где-то в глубине коридоров комплекса, приглушённые бронированными переборками, глухо и сухо захлопали выстрелы с глушителями — паф... паф-паф...

Я лежал на ребристом пластиковом дне ванны, мокрый, обнажённый, парализованный остаточным действием нейроконтраста. Мышцы отказывались подчиняться, сознание двоилось, склеивая реальность с лихорадочным мороком детских воспоминаний.

Сквозь мутную пелену в глазах я увидел, как на кафельный пол бокса тяжело опустилось тело. Подполковник Корнев лежал ничком возле своего развороченного терминала; из-под его седеющего затылка не текла кровь, но из шеи торчал короткий оперенный дротик с быстродействующим паралитиком. Мониторы аппаратуры, ещё минуту назад сканировавшие мою память, теперь истекали бесконечными каскадами системных ошибок.

Zero-Day... Бэкдор на эллиптических кривых...

В воспалённом мозгу с ужасом мелькнула догадка: это был мой код. Мой собственный теневой туннель пробил периметр безопасности, снес протоколы СКУД и обесточил защиту клиники. Сестры знали мой образ мыслей. Не удивительно, именно они вложили в мой мозг этот паразитный код. И вот сейчас они воспользовались моим же беэкдором для атаки.

В бокс бесшумно втекли трое. Рослые, собранные фигуры в черной тактической экипировке без шевронов и знаков различия, с бесшумными карабинами на одноточечных ремнях. Они двигались с ледяной, хирургической слаженностью элитных наёмников.

Двое мгновенно перекрыли дверной проём, сканируя стволами коридор, а третий шагнул к капсуле. Сильные, затянутые в кевларовые перчатки руки грубо, но профессионально ухватили меня под мышки и рывком выдернули из чаши на прохладный пол. Ноги подкосились, как ватные; я едва не приложился виском о край металлической стойки, но меня удержали на весу.

Кто-то набросил на мои мокрые, покрытые мурашками плечи плотное серое полотенце, быстро промокнув капли раствора, а следом поверх накинули просторное термоодеяло из шуршащей фольги. Меня подхватили под локти и волоком потащили сквозь распахнутые настежь гермодвери.

Коридор тонул в полумраке аварийного освещения. На полу возле пультов управления неподвижными мешками застыли дежурные охранники в бронежилетах «Белого Щита». Система доступа мигала мёртвым янтарным цветом: двери шлюзов были заблокированы в открытом положении.

У запасного выхода пахнуло сырым осенним ветром, дождем и гарью выхлопных газов.

Там, в серой мороси заброшенного погрузочного дебаркадера, урчал двигателем тонированный реанимобиль без номеров.

Рядом с распахнутыми задними дверями стояла стройная женская фигура в длинном темно-синем кашемировом пальто, из-под которого виднелся край строгой офисной юбки. Её огненно-рыжие волосы были аккуратно прикрыты шелковым платком.

Когда меня, полуживого и задыхающегося от холода, подтащили к кузову, она сделала шаг навстречу.

Её ухоженная, теплая ладонь, пахнущая дорогим кремом и сухим шалфеем, мягко легла мне на мокрый лоб. Пальцы ласково скользнули к виску, заправляя прилипшую прядь волос.

Она склонилась к самому моему уху. Губы почти коснулись мочки, обдав кожу горячим, пряным дыханием.

— Не бойся, Денис... Всё позади. Мы тебя спасли, — прозвучал у самого уха знакомый, гипнотический, бархатистый голос.

Елена Штейн.

В её тоне звучало такое безграничное, материнское тепло, что измученная химией и страхом психика на мгновение дрогнула, готовая поверить в это избавление. Но в ту же секунду, сквозь наплывающий туман транквилизатора, я успел перехватить её взгляд.

В глубине внимательных зелёных глаз не было ни капли сочувствия. Там мерцал холодный, хищный, торжествующий расчёт паука, который наконец-то дождался, пока глупая муха сама устремиться в идеально сплетенную паутину.