От автора

Рассказ «Камень на пляже» создан на основе оригинального текста «Море, солнце, чайки, валун, ложь» (автор: Darknesss). Получено разрешение на творческую переработку.

Автору оригинальной истории — огромная благодарность за идею и вдохновение. Оригинальная сюжетная канва принадлежит Darknesss.

Автор этой версии рассказа (CrazyWolf) заменил имена всех героев, добавил новые сцены и внутренние монологи персонажей, а также расширил оригинальный рассказ, изменив структуру и финал.

Это не перевод и не копия, а самостоятельное произведение, вдохновлённое исходным текстом.

Приятного чтения!

Глава 1. Травма.

Городская больница. Ночь. В палате пахнет хлоркой и чем-то ещё — застоявшимся, больничным, чужим. Свет приглушён до тускло-жёлтого: дежурная лампа над койкой, да отсветы от приборов — зелёные, ровные, бесконечные. За окном — чернота. Ни звёзд, ни фонарей. Только стекло, в котором отражается комната.

На полу, возле кровати, на коленях сидит молодая женщина. Ася.

Когда-то её лицо было красивым. Теперь оно измождено. Запавшие глаза, обведённые тёмными кругами, заплаканные, но уже без слёз — слёзы кончились на третий день. Обострившиеся скулы, бледная кожа, потрескавшиеся губы. Густые черные волосы, когда-то ухоженные, теперь в беспорядке рассыпаны по плечам. Ася не расчёсывалась. Не ела. Не выходила из палаты дальше автомата с водой. Ася смотрела на мужа.

На кровати лежит молодой мужчина. Голова забинтована — белая марля, пропитанная чем-то бурым по краю. Лицо заострено, осунулось, как у человека, который давно не брился и не улыбался. К руке тянется катетер. К груди — липкие электроды. Рядом, на тумбочке, монотонно попискивает аппарат. Писк — ровный, редкий. Как метроном. Как отсчёт.

Ася держит его руку. Обеими руками. Своими холодными пальцами — его, тёплую, но неподвижную. Она сжимает её так, будто если отпустит — он уйдёт.

Женщина смотрит на лицо мужа. На лоб, который она целовала тысячу раз. На губы, которые говорили ей «доброе утро» даже когда она этого не заслуживала. На закрытые глаза, под которыми — она знает — серые зрачки, спокойные, добрые. Она знает это лицо лучше своего. И сейчас это лицо — чужое. Отсутствующее.

“Вот уже неделю он в коме.” Мысль приходит не словами. Тяжестью в груди. Сухостью во рту, которую не смыть водой из автомата.

“С того самого злополучного вечера в Геленджике.”

Ася закрывает глаза. На секунду. И перед внутренним взглядом — вспышка. Не картинка. Ощущение. Море. Тёплое. Ночное. И что-то ещё. Что-то, от чего хочется выть. Она открывает глаза. Быстро. Слишком быстро. Смотрит на мужа. На его руку. На приборы. На что угодно, только не внутрь себя.

“Боже, что я наделала?” Ася не произносит это вслух. Даже губами не шевелит. Но вопрос стоит в горле. Комом. Твёрдым. Его не проглотить. Не выплюнуть. Он там. Он был там всю неделю. Он будет там всегда.

“Как мне теперь жить?” Ася смотрит на его руку. На пальцы, которые когда-то держали её за руку на пляже — в другой жизни, до всего этого. Она гладит их. Осторожно.

“А если Андрей так и не выйдет из комы?” Эта мысль — самая страшная. Потому что в ней есть всё. И наказание. И облегчение. И ужас перед этим облегчением. Ася гонит её. Но та возвращается. Снова и снова. Как писк аппарата. Как метроном.

Ася не спит уже третьи сутки. С тех самых пор как привезла Андрея из Геленджика на скорой. Веки тяжёлые, как свинцовые пластины. Тело ноет — спина, колени, шея. Она не чувствует ног. Не чувствует, как затекли руки. Она не чувствует ничего, кроме тяжести.

Усталость берёт своё. Медленно. Как вода, которая подтачивает камень. Голова опускается. Ася кладёт голову на край кровати, не отпуская его руку. И засыпает. Тревожным сном.

***

Андрей рывком приходит в себя. Белый потолок. Ровный, без единой трещины. Такой же белый, как... как что? Он не знает. Он не знает ничего. Он не помнит ни лица, ни имени, ни города, ни себя. Пустота. Гулкая, как эхо в пустой комнате. Только тело — тяжёлое, чужое, будто не его. И голова. Голова гудит.

Он поднимает левую руку — медленно, будто она налита свинцом, — и ощупывает голову. Пальцы натыкаются на марлю. Бинт. Туго стянутый, тёплый от кожи. Он ведёт пальцами выше, ниже. Всё забинтовано. Почему?

В правую руку кто-то вцепился. Крепко. Пальцы чужие, но тёплые. Он скашивает взгляд.

Молодая женщина. Спит, положив голову на край кровати. Лицо заплаканное, осунувшееся. Волосы сбились. Она держит его руку — обеими руками, как будто боится, что он исчезнет. Он смотрит на неё. Долго. Он не знает, кто она. Совсем не знает. Но что-то в груди сжимается — смутное, необъяснимое. Может, от того, как она держит его руку. Может, от того, как она спит — тревожно, чутко, будто вот-вот проснётся.

Андрей пытается осторожно вытащить руку. Не резко. Аккуратно. Но она просыпается. Сначала — не понимает, что её разбудило. Поднимает голову, оглядывается — недоумённо, сонно. Потом взгляд падает на него. На его открытые глаза. И на лице — вспышка. Что-то такое, от чего у него перехватывает дыхание.

— Андрюша... — выдыхает она. — Ты пришёл в себя?!! Боже, ты пришёл в себя...

Она плачет. Сразу. Без перехода. Слёзы текут по щекам, она не вытирает их. Смотрит на него — и плачет.

— Девушка, кто вы? — голос у него хриплый, чужой. — Где я? Что со мной случилось?

Но она не слушает. Девушка вскакивает — резко, неловко, задевая стул, — и выбегает из палаты. Он слышит её шаги в коридоре. Её крик. — Врача! Скорее! Он пришёл в себя!

В палату вбегают. Медсестра. Врач. Женщина стоит в дверях, прижав ладони ко рту. Врач — пожилой, усталый, в мятом халате — осматривает Андрея. Светит фонариком в глаза. Задаёт вопросы. “Как вас зовут? Какой сейчас год? Какой день недели?” Андрей молчит. Он не знает. Он не знает ничего. Врач хмурится. Смотрит на медсестру. Что-то говорит ей тихо. Слова «амнезия», «ретроградная», «полная» — он слышит их, но не понимает.

Ася выходит в коридор. Ноги не держат. Она опускается на пол — просто на пол, у стены. Прижимается спиной к холодной стене. И плачет. Это слёзы и радости и горя одновременно. Он жив. Он пришёл в себя. Но он не помнит её. Не помнит ничего.

“Он пришёл в себя. Боженька услышал мои молитвы. Теперь всё будет хорошо”.

Ася вытирает лицо ладонями. Слёзы всё равно текут. “Андрей не помнит ничего. Он не помнит ничего о том злосчастном вечере. И не помнит о том, что я наделала”.

Ася смотрит в потолок. И думает — впервые за неделю — не о том, как он, а о себе. О том, что никто не узнает. Что всё останется в прошлом. Что она может начать заново.

“Пусть он никогда об этом не вспомнит. Но будет здоров”.

Она закрывает глаза. И сидит так. Долго. Пока из палаты не выходит медсестра.

***

На следующий день Андрей сидит на кровати — уже не лежит. Врач разрешил подниматься. Голова ещё забинтована, но марля стала тоньше, легче. Он смотрит в окно. За стеклом — серое небо, ветки без листьев, чужие дома. Он не узнаёт ничего. Но это уже не пугает его так, как в первый день. Страх притупился. Осталась пустота. И любопытство.

Ася приходит утром. С пакетом — апельсины, печенье, бутылка воды. Она уже не та, что была ночью. Волосы собраны в аккуратный хвост, на лице легкий макияж, глаза — живые. В них надежда. И любовь. Такая, что Андрей её видит — даже сквозь свою пустоту. Даже не зная, кто она такая. И ещё что-то. Глубоко. На дне. Тёмное. Тревожное. Как будто она радуется — и боится радоваться. Как будто ждёт, что вот-вот что-то случится. Что-то, что сотрёт эту улыбку с её лица.

Ася садится на стул рядом с кроватью. Смотрит на Андрея. Улыбается — робко, осторожно, как будто он может исчезнуть, если она улыбнётся слишком широко.

— Как ты? — спрашивает она.

— Нормально, — отвечает он. — Голова меньше болит.

Ася кивает. Молчит. Потом достаёт из сумки папку. Обычную, пластиковую, с застёжкой. Кладёт на колени. Открывает.

— Андрей, — говорит Ася тихо. — Я хочу тебе кое-что показать. Ты не помнишь. Но это — правда. Наша правда.

Он смотрит на неё. На её руки, которые слегка дрожат. На то, как она кусает губу. Он до сих пор не знает, кто она. Но что-то в ней — в её голосе, в её движениях — кажется ему знакомым. Тёплым. Будто он уже видел это. Давно. В другой жизни.

Ася достаёт паспорта. Свой и его. Открывает на странице с фотографиями. Протягивает ему.

— Вот. Это ты. Андрей Сергеевич Головин. А это я. Ася. Арсения Михайловна. Мы — муж и жена. Уже три года.

Андрей берёт паспорт. Смотрит на фотографию. Молодой мужчина. Короткая стрижка. Серьёзный взгляд. Он не узнаёт себя. Но это — он. Это его лицо. Только чужое.

Ася достаёт телефон. Открывает галерею. Листает. Показывает ему фотографии.

— Вот мы в институте. Это наша первая встреча. Ты тогда подошёл ко мне в столовой и сказал, что у меня красивые глаза. Я подумала — нахал. А потом влюбилась.

Андрей смотрит на экран. На фото молодой парень — смеётся. Молодая Ася — смущённо отворачивается. Они держатся за руки. Идут по улице. Сидят на лавочке. Он смотрит на неё. Она на него. Счастливые. Настоящие.

— Мы учились в одном университете, — продолжает Ася. — Ты — на архитектурно-строительном. Я — на экономическом. Экономика и управление организацией строительства. Мы познакомились на втором курсе. Ты тогда только начинал чертить. Говорил, что хочешь проектировать дома. Настоящие. Чтобы в них жили люди. Чтобы было тепло. Я слушала тебя и думала — какой же ты наивный. А потом поняла, что завидую. Твоей уверенности. Твоему делу. Ты после выпуска сразу пошёл в архитектурное бюро. Тебя взяли. Ты был лучшим на курсе. Я — пошла в экономический отдел строительной компании. Скучно. Бумажки. Сметы. Но ты говорил, что это важно. Что без меня любой дом — просто коробка. Что ты строишь — стены. А я — считаю, сколько они стоят. И вместе — получается дом.

Она улыбается. Смущённо. Как будто извиняется за то, что говорит так много. За то, что говорит о нём — о человеке, которого он не помнит. Но который — судя по её глазам — был важен.

— А это наша свадьба. Мы поженились сразу после института. Скромно. Только родители и близкие друзья. Ты сказал, что не хочет пышности. Что хочет — просто меня. И всё.

Андрей смотрит на следующую фотографию. Ася в белом платье. Андрей в костюме. Оба улыбаются. Оба — молодые. Оба — счастливые. Он смотрит на её лицо. На то, как она смотрит в камеру. На то, как она держит его за руку. И что-то в груди — тёплое, смутное — шевелится.

— А это наш дом. Наша квартира. Мы купили её год назад. Родители помогли. Ты сам делал ремонт. Всё сам. Не доверял никому.

Андрей смотрит на фотографии квартиры. Стены, которые он не помнит. Мебель, которую он не помнит. Окно, из которого он не помнит вид. Но это — его жизнь. Его дом. Его жена.

Он поднимает глаза. Смотрит на Асю. Она сидит на стуле, сжав руки на коленях. Ждёт. Боится. Надеется. В её глазах — что-то такое, от чего у него сжимается горло. Что-то, что он не может назвать. Но что он чувствует.

— Ася, — говорит он. — А что со мной случилось?

Женщина замирает. На секунду — всего на секунду — её лицо меняется. Что-то пробегает по нему. Тень. Страх. Вина. Но она быстро берёт себя в руки. Улыбается. Слишком быстро. Слишком широко.

— Ты упал, — говорит Ася. — На пляже. В Геленджике. Мы поехали в отпуск. Ты поскользнулся на камнях. Ударился головой. Я нашла тебя. Вызвала скорую. Тебя привезли сюда. Ты был в коме. Но теперь всё хорошо. Врачи говорят — ты поправишься.

Женщина говорит быстро. Слишком быстро. Как будто боится, что он задаст ещё вопрос. Как будто боится, что она скажет что-то не то.

Андрей смотрит на неё. Молчит. Потом — тихо: — А дети у нас есть?

Ася вздрагивает. Опускает глаза. На щеках — румянец. Смущение. И что-то ещё. Боль. Быстрая, острая — и спрятанная.

— Нет, — говорит она тихо. — Пока нет. Мы хотели... — она замолкает. Подбирает слова. — Мы хотели попробовать. На море. В этом отпуске. В Геленджике.

Ася поднимает глаза на Андрея. В них — влага. Но она держится. Не плачет. Смотрит — и ждёт. Как будто боится, что он спросит что-то ещё.

Андрей смотрит на неё. Молчит. Потом кивает.

— Ладно, — говорит он. — Я не помню. Но я верю тебе.

Ася выдыхает. Улыбается. На этот раз — искренне. Берёт Андрея за руку. Сжимает. Он не отстраняется. Ему странно. Но приятно. Её рука — тёплая. Её рука — знакомая. Он не знает почему. Но знакомая.

Ася выходит из палаты. Идёт по коридору. В конце — кабинет невролога. Она стучит. Заходит. Врач — пожилой, усталый, в очках на тонкой оправе — сидит за столом. Перед ним медицинская карта Андрея. Толстая. С кучей записей. Он поднимает глаза.

— Садитесь, Арсения Михайловна.

Она садится. Смотрит на него. Ждёт.

— У вашего мужа ретроградная амнезия, — говорит врач. — Это следствие черепно-мозговой травмы. Удар пришёлся в височную долю. Отсюда — потеря памяти. Он не помнит ни себя, ни вас, ни свою жизнь. Это может пройти. А может — нет. Но шансы есть.

Ася кивает. Слушает.

— Что нужно делать? — спрашивает она.

— Говорить с ним, — говорит врач. — Рассказывать. Показывать фотографии. Вспоминать вместе. Память — как мышца. Её нужно тренировать. И ещё — положительные эмоции. Ему нужны хорошие воспоминания. Радость. Смех. Тепло. Если он будет чувствовать себя в безопасности, если ему будет хорошо — память начнёт возвращаться. Постепенно. Кусок за куском. Но не давите. Не заставляйте. Просто будьте рядом. И рассказывайте. О вашей жизни. О том, что было. О том, что хорошего. Он должен почувствовать — это его. Это не чужое.

Ася слушает. Кивает. Сжимает руки на коленях. В груди — что-то тяжёлое. И лёгкое одновременно. Он не помнит. Но он может вспомнить. И это — и надежда, и страх. Потому что, если он вспомнит — не только хорошее. Он вспомнит всё.

— Спасибо, доктор, — говорит она.

Встаёт. Выходит в коридор. Прислоняется к стене. Закрывает глаза. Дышит. Глубоко. Медленно. Потом открывает глаза. И идёт обратно — в палату. К нему. К Андрею. К мужу. Который не помнит её. Но который — она верит — вспомнит. Рано или поздно. Вспомнит всё. И хорошее. И плохое. Но пока — пока она будет рассказывать только хорошее. Только то, что может спасти. Только то, что может вернуть его. К ней.

***

Андрея выписывают из больницы. Ася везёт его домой. Он смотрит в окно машины — чужие улицы, чужие дома, чужие лица. Он не узнаёт ничего. Ася молчит. Руки на руле — слишком крепко. Костяшки белые. Она поглядывает на него — коротко, быстро, будто боится, что он исчезнет, если она отведёт взгляд.

Андрей входит в квартиру. Останавливается на пороге. Всё незнакомое. Прихожая — узкая, с зеркалом. Зеркало отражает его — осунувшегося, похудевшего, с короткой стрижкой, которая уже отросла. Он смотрит на своё отражение. Уже привык. За эти недели — привык. К лицу. К шраму на виске. К тому, что это — он. Но квартира — чужая. Стены, которых он не помнит. Запах, которого он не знает. Потом идёт дальше. Кухня. Стол. Стул. Он садится — медленно, как старик. Ася суетится вокруг: ставит чайник, достаёт чашку, сахарницу. Движения быстрые, суетливые. Слишком быстрые.

Андрей смотрит на неё. Потом — тихо:

— Ася, расскажи мне подробнее. Про тот день. Я хочу знать.

Андрей замечает, как напряглась Асина спина. Как задрожала рука, когда она насыпала сахар. Ложка звякнула о край чашки. Ася медленно поворачивается к Андрею. Лицо — спокойное. Слишком спокойное. Как маска. И осторожно начинает рассказывать.

— Мы поехали в отпуск в Геленджик. Жили в доме отдыха. Хотели отпраздновать твой день рождения на море. Купались, загорали. В день твоего рождения ты звал меня отметить свой ДР на морскую рыбалку, а я хотела остаться в номере и отпраздновать с тобой. Мы поругались из-за этого. Ты отправился на свою рыбалку. А я гуляла по городу.

Ася говорит ровно. Слишком ровно. Как будто читает текст. Как будто выучила его наизусть. Андрей смотрит на её руки. Пальцы чуть дрожат. Она прячет их в рукава.

— Вечером вернулась в номер, хотела помириться, а тебя нет. Я стала искать тебя через приложение «Найди меня». Показывало, что ты где-то на пляже. Я побежала на пляж. И нашла тебя лежащим на песке. Ты, возможно, оступился или поскользнулся, упал и ударился головой. Я вызвала скорую. Тебя отвезли в больницу. Ты не приходил в сознание. Потом я привезла тебя в наш город.

Ася замолкает. Смотрит на Андрея. Испуганно. Как будто ждёт приговора.

— Ты совсем ничего не помнишь?

Андрей молчит. Потом качает головой.

— Нет. Не помню.

Ася кивает. Отворачивается. Берёт чашку. Делает глоток. Рука всё ещё дрожит.

***

Реабилитация. Неврологи. Психологи. Упражнения на память — карточки, слова, лица. Андрей сидит в кабинете, смотрит на фотографии и пытается вспомнить. Иногда — получается. Иногда — нет. Врачи говорят: «Хорошо. Прогресс есть». Андрей кивает. Он не чувствует прогресса. Он чувствует пустоту. Но пустота понемногу заполняется.

Первые воспоминания — рваные, странные, не его. Детский сад. Запах манной каши. Воспитательница с большой брошью на кофте. Андрей не помнит её лица. Только брошь. Потом — школа. Доска. Мел. Скрип по стеклу. Кто-то смеётся за спиной. Он не помнит, кто. Только смех. Потом — институт. Аудитория. Чертежи. Запах бумаги и кофе. Андрей вспоминает, как чертил до ночи. Как получал пятёрки. Как гордился.

Потом — Ася. Арсения.

Она каждый день после своей работы сидит рядом с ним. Рассказывает. Андрей слушает. Смотрит на неё. На то, как она говорит. Как улыбается. Как поправляет волосы. Как замолкает, когда он долго молчит. Ася рядом. Всегда. С того самого дня, когда он очнулся в больнице. Она — как стена, о которую можно опереться.

Андрей смотрит на неё — и что-то внутри теплеет. Не память. Памяти нет. Но что-то другое. Что-то живое. Он не знает, как это назвать. Может, благодарность. Может, привычка. Может, что-то большее. Ася и есть его жизнь. Его прошлое. Его будущее. Всё, что он потерял, — она помнит за него. И она рядом.

Андрей влюбляется в неё заново. Это важно: их любовь после травмы — не память, а новое чувство. И оно искреннее. Оно — не из прошлого. Оно — из настоящего. Из этих дней. Из этих чашек чая. Из этих молчаний. Из того, как она смотрит на него. Как держит за руку. Как говорит: «Всё будет хорошо». И он верит. Потому что не может не верить. Потому что она — единственное, что у него есть. И он тянется к ней. Как к теплу. Как к свету. Как к жизни.

Андрей постепенно вспоминает всю свою и всю их жизнь. Кусок за куском. Детство. Юность. Институт. Свадьба. Квартира. Ремонт. Работа. Коллеги. Друзья. Всё это возвращается — медленно, неровно, иногда не в том порядке, — но возвращается. Он снова становится собой. Андреем Головиным. Мужем. Архитектором. Человеком. Но в этой собранной заново жизни — одно пустое место. Один провал. Тот день.

Андрей ничего не помнит о том дне. Вернее — не помнит, что произошло. Он помнит утро того дня. Помнит, как поругался с Асей из-за того, что хотел отпраздновать свой день рождения в море. Он хотел поехать вместе с ней на рыбалку, а она не хотела. Хотела остаться. Помнит рыбалку. Помнит, как вернулся с рыбалки и не нашёл Асю в номере. Помнит, как пошёл её искать. И всё. Дальше — темнота. Никаких воспоминаний.

Ася смотрит на мужа, когда он спит. Ночью. Сидит на краю кровати. В темноте. И думает.

“Андрей не помнит. Не помнит ничего. Ни ту ссору. Ни тот вечер. Ни того парня. Ни того, что я тогда сделала. Ни того, как он упал. Ни того, как она сидела рядом с ним — голая, с текущей по ногам спермой чужого мужчины, и врала. Врала полиции. Врала врачам. Врала ему. Всё это стёрто. Выжжено ударом о камень.” — Ася смотрит на лицо мужа — спокойное, расслабленное, и чувствует, как что-то внутри неё сжимается. Не от вины. Нет. Вина — это потом. Сейчас страх. Животный, липкий. — “Что, если он вспомнит? Что, если память вернётся — вся, целиком, и он увидит её такой, какой она была в тот вечер? Что, если он поймёт, что она не спасала его, а сломала? Что, если он уйдёт?”

Ася гладит мужа по руке. Осторожно. Как будто он может проснуться. Как будто он может всё понять — просто от её прикосновения. Она наклоняется. Целует его в лоб. И шепчет — тихо, одними губами: — Прости меня.

Андрей не слышит. Он спит. А она сидит рядом. И думает: “Пусть не вспоминает. Пусть никогда не вспоминает. Я буду хорошей. Я всё исправлю. Я заслужу. Только бы не вспомнил”.

Глава 2. Вспомнить все.

Андрей возвращается на работу. Коллеги. Ритм. Быт. Всё то же — но по-другому. Он входит в бюро, и ему кажется, что он здесь впервые. Хотя он знает эти коридоры. Знает эти столы. Знает эти лица. Память вернулась — почти вся. Осталась одна дыра. Один провал. Но он не думает о нём. Андрей думает о работе. О чертежах. О проектах. О том, что нужно догнать. Он садится за свой стол, открывает папку — и через час уже забывает, что когда-то не помнил, как его зовут. Работа — как лекарство. Работа — как спасение. Работа — как способ не думать.

Ася — идеальная жена. Она встречает его с работы. Ужин на столе. Квартира — чистая, светлая, уютная. Она смотрит на него — влюблёнными глазами. Она угадывает его желания. Она смеётся над его шутками. Она ждёт его в постели. Она — как из журнала. Как из мечты.

Но где-то на периферии сознания у Андрея живёт страх. Он не может его объяснить. Он не может его назвать. Этот страх просто есть. Как тень в углу. Как холодок под рёбрами. Страх того, что если он вспомнит тот день — что-то изменится. И не факт, что в хорошую сторону. У него сейчас есть всё: любимая работа, красивая, заботливая жена, которая прямо пытается угадать его желания и всячески ему угодить. В постели у них всё хорошо. Ася напоминает бешеную кошку — страстную, ненасытную, готовую на всё. Она смотрит на него так, будто хочет раствориться в нём. Будто хочет, чтобы он забыл всё — и её, и себя, и тот день. Она целует его так, будто прощается. Она обнимает его так, будто боится, что он исчезнет. И в её страсти — что-то отчаянное. Что-то, чего Андрей не понимает. Но что чувствует. Каждую ночь.

Ася тоже думает. Каждую ночь. Она лежит рядом с мужем, и смотрит в потолок. И думает: “Вспомнит или не вспомнит?” Ася хочет, чтобы Андрей вспомнил. Она молится, чтобы он вспомнил. Потому что тогда, может быть, всё станет честным. Тогда, может быть, она перестанет бояться. Тогда, может быть, она сможет вздохнуть. Но Ася знает: если Андрей вспомнит, то всё рухнет. Он уйдёт. Он не простит. И Ася останется одна. С этим. Навсегда. И она боится. Боится настолько, что готова на всё. Готова врать. Готова молчать. Готова отдаваться мужу так, чтобы он не думал. Чтобы он не вспоминал. Чтобы он был только с ней. Только здесь. Только сейчас. Ася делает всё, чтобы память к нему вернулась. И всё, чтобы он не вспомнил. И это пытка. Каждый день.

Через девять месяцев после травмы Андрея у них рождается дочка.

Ася настояла, чтобы девочку назвали Надя. Надежда. Когда Андрей спросил — почему Надя? — она улыбнулась. Сказала: “Потому что она — наша надежда. Наше будущее. Наше всё”. Андрей кивнул. Ему понравилось имя. Ему понравилось, как Ася это сказала. Он не знал, что за этой улыбкой — другое. Что для Аси Надя — это не просто имя. Это — мольба. Это — просьба. Это — крик. «Надежда». На то, что всё будет хорошо. На то, что Андрей не вспомнит. На то, что она искупит. На то, что их семья — настоящая. На то, что она заслужила. На то, что он останется. Надежда. Её тайная надежда. Её последний шанс. Её спасательный круг.

Андрей и Ася безумно любят дочку. Он берёт её на руки, и забывает всё. Её запах. Её тепло. Её пальчики, которые хватают его за палец. Её глаза — серые, как у него. Андрей смотрит на неё и чувствует, как что-то внутри — то, что было сломано, начинает срастаться. Он не помнит свою жизнь. Но он помнит это. Этот момент. Этот запах. Это тепло. И этого достаточно. Он — отец. Он — нужен. Он — любим. И это — главное.

Ася смотрит на них. На Андрея с Надей на руках и плачет. Тихо. Чтобы никто не видел. Она плачет от счастья. И от страха. Потому что это то, что она могла потерять. То, что она чуть не разрушила. То, что теперь её. И она будет бороться. За это. За них. За Надю. За Андрея. За себя. Она будет бороться. До конца.

У них всё хорошо в семье. Андрея назначают ведущим архитектором в бюро. Ася в декретном отпуске. Она гуляет с Надей. Готовит. Убирает. Ждёт его. И каждый день как экзамен. Каждый день как проверка. Каждый день как жизнь на вулкане. Но она держится. Ася улыбается. Она играет роль. И она делает это хорошо. Потому что у неё нет выбора. Потому что на кону — всё.

Андрей всё ещё не помнит тот день. И он не хочет вспоминать. Но темнота возвращается. Он начинает видеть сны.

Он заходит в их номер в Геленджике. Номер пустой. Аси нет. Он идёт искать. В ресторане её нет. Возле бассейна её нет. На дискотеке её тоже нет. Он смотрит по приложению «Найди меня». Асина отметка — на пляже. Он берёт бутылку вина и пару стаканчиков — пластиковых. И идёт на пляж. Снится дорога. Тёмная. Долгая. Он выходит на пляж. С танцплощадки слышна музыка. И Андрей слышит ещё какие-то звуки. Но не понимает какие. Он идёт по песку. Подходит к густым зарослям. А потом — темнота.

Андрей просыпается. После таких снов — долго лежит. Смотрит в потолок. Слушает, как рядом дышит Ася. Как сопит в своей кроватке Надя. И думает: “Что там было? Что там, в этой темноте? Почему я не могу вспомнить?”

Сны снятся и снятся. И всегда заканчиваются на одном и том же. Он выходит на пляж. Слышит какие-то странные звуки. Идёт к зарослям. Дальше — темнота.

Андрей рассказывает Асе про сны. Она напрягается. Каждый раз. Она старается держать себя в руках. Но ей страшно. Вдруг Андрей вспомнит тот вечер? Вспомнит то, что тогда произошло? Это будет конец для неё. Конец для них. Конец для Нади. Конец для всего.

Но она успокаивает Андрея. Гладит его по голове. Говорит: — Это всего лишь кошмар. Ты просто устал. Всё хорошо. Всё хорошо.

И заново рассказывает ту историю. Как нашла его лежащим на песке. Как вызвала скорую. Как привезла домой. Ася рассказывает её ровно. Складно. Как хорошо заученную молитву. Как заклинание. Как ложь, в которую сама уже верит.

А потом, когда Андрей засыпает, она встаёт. Идёт на кухню. Достаёт из дальнего ящика тетрадь. Обычную. В клетку. Открывает. И пишет. Быстро. Сбивчиво. Как будто боится, что не успеет. Как будто боится, что забудет. Как будто боится, что это — последний раз, когда она может написать правду.

“Сегодня Андрею опять снился пляж. Я не знаю, что будет, если он вспомнит. Я боюсь. Я так боюсь. Надя спит. Она такая маленькая. Такая беззащитная. Я не могу её потерять. Я не могу потерять его. Я не могу потерять всё. Прости меня, Господи. Прости меня, Андрей. Я не хотела. Я правда не хотела. Но я это сделала. И теперь я живу с этим. Каждый день. Каждую ночь. И буду жить. Пока он не вспомнит. Или пока не умру. Надежда. Надя. Моя надежда. Пусть она спасёт нас. Пусть она спасёт меня”.

Ася закрывает тетрадь. Прячет её обратно. В дальний ящик. Под полотенца. Туда, где никто не найдёт. Туда, где она хранит свою правду. Свою вину. Свой страх. Свою надежду.

Она возвращается в спальню. Ложится рядом с Андреем. Смотрит на него. Долго. Потом закрывает глаза. И засыпает. Тревожным сном. Как тогда. В больнице. Как всегда теперь.

***

Андрея всё больше беспокоят его сны. Каждую ночь — одно и то же.

Пляж. Темнота. Музыка. Странные звуки. И провал.

Он просыпается — в поту. Сердце колотится. Он смотрит на Асю — она спит. На Надю — она сопит в кроватке. Всё хорошо. Всё на месте. Но что-то — не на месте. Что-то — внутри. И он боится. Боится, что сходит с ума. Боится, что это никогда не кончится. Боится, что он так и не узнает, что там, в этой темноте. И он записывается на приём к психологу.

Кабинет — маленький, тихий. Шкаф с книгами. Кресло. Кушетка. На стене — диплом. На столе — чашка с остывшим чаем. Психолог — старый. Седой. С морщинами, которые как трещины на старой бумаге. В очках с толстыми линзами. В свитере с растянутыми локтями. Он смотрит на Андрея — внимательно, спокойно, как будто видит его насквозь. Как будто знает что-то, чего Андрей не знает сам.

— Садитесь, — говорит он. Голос — низкий, с хрипотцой. — Рассказывайте.

Андрей садится. Начинает говорить. Про сны. Про пляж. Про музыку. Про звуки. Про темноту. Про то, что он не помнит. Про то, что он боится. Он говорит долго. Сбивчиво. Иногда замолкает. Иногда повторяется. Психолог слушает. Не перебивает. Не записывает. Просто слушает. И смотрит. Как будто ждёт чего-то. Чего-то, что Андрей скажет сам.

Когда Андрей замолкает, психолог откидывается в кресле. Смотрит в сторону. Долго. За окном — серое небо. Где-то каркает ворона. Потом он поворачивается. Смотрит на Андрея. И говорит — тихо, но чётко:

— Молодой человек, я работаю с амнезией тридцать лет. И знаете, что я заметил? Люди не хотят вспоминать не потому, что не могут. А потому, что боятся. Ваш мозг просто закрыл от вас что-то, что вы не готовы увидеть. Он вас спасает. И вот теперь вопрос — вы правда готовы увидеть то, что он от вас так старательно прячет?

Андрей молчит. Смотрит на него. И не знает, что ответить. Потому что не знает. Хочет ли он вспомнить? Или боится? Или и то, и другое одновременно?

Психолог не торопит. Он берёт чашку. Отпивает. Чай холодный. Он морщится. Ставит чашку говорит обратно. И— уже мягче, почти по-человечески:

— Знаете, что самое страшное в вашей ситуации? Не то, что вы не помните. А то, что вы боитесь вспомнить. Вы сидите здесь, рассказываете мне про сны. Про музыку. Про темноту. Но вы не сказали ни слова о том, что чувствуете. А чувствуете вы — страх. Не перед прошлым. Перед будущим. Потому что, если вы вспомните — что-то изменится. И вы не знаете, что. И это — хуже, чем темнота. Хуже, чем провал. Потому что провал — это пустота. А страх перед будущим — это уже жизнь. Настоящая. С болью. С выбором. С ответственностью.

Андрей смотрит на него. Молчит. Потому что психолог прав. Он боится. Не того, что было. А того, что будет. Если он вспомнит.

Психолог кивает. Как будто услышал ответ. Хотя Андрей ничего не сказал. Он достаёт блокнот. Пишет что-то. Быстро. Размашисто. Потом отрывает листок. Протягивает Андрею.

— Вот. Это рецепт. Лекарства. Мягкие. Не гормональные. Помогут со сном. Кошмары отступят. Но это — не лечение. Это — передышка. Потому что память — не болезнь. Её нельзя вылечить таблетками. Её можно только принять. Или не принять. Это — ваш выбор. Но пока — пейте. Спите. Отдыхайте. И подумайте. Хорошо?

Андрей берёт листок. Кивает. Встаёт. Идёт к двери. Уже у порога — оборачивается. Психолог смотрит на него. Спокойно. Мудро. Как будто знает, что будет дальше. Как будто знает, что Андрей вернётся. Или не вернётся. Но всё равно — всё будет так, как должно быть.

Андрей выходит на улицу. Смотрит на листок. Названия лекарств. Дозировки. Всё чужое. Всё непонятное. Но он идёт в аптеку. Покупает. Начинает пить.

Сон нормализуется. Кошмары отступают. Андрей спит. Глубоко. Без снов. Без пляжа. Без темноты. И это — облегчение. Это — как отпуск. Как передышка. Как глоток воздуха. Но где-то — глубоко — он знает. Психолог был прав. Это — не лечение. Это — пауза. А память — она никуда не ушла. Она просто ждёт. Ждёт, когда он будет готов. Или когда она сама решит вернуться.

***

Проходит ещё три счастливых года.

Снова наступает день рождения Андрея. Он возвращается после работы домой на машине. Ася звонит ему и просит докупить продуктов на праздничный стол. Андрей заезжает в супермаркет. Затем заезжает в кафе-кондитерскую за праздничным тортом.

Он садится на стул в ожидании своего заказа. Смотрит в телефон. И тут из динамиков раздаётся: «I like it, I like it». Первые аккорды. Знакомый бит. Припев.

Андрей не помнил эту песню. Но она звучала в его снах. Каждую ночь. Он знал, что там, на пляже, была музыка — но какая, не мог вспомнить. Она ускользала, как вода сквозь пальцы. Андрей просыпался — и не мог её напеть. Не мог её назвать. Просто знал, что она была. И вот сейчас — услышал. И вспомнил.

Всё. Сразу. Пляж. Кусты. Хлопки. Стоны. Её лицо. Её глаза. «I like it, I like it». И камень.

Утром он поругался с Асей. Серьёзно поругался.

Он хотел поплыть с ней на катере. На рыбалку. Там отпраздновать свой день рождения. Она хотела погулять с ним по городу. Остаться. Не поехала. Он ушёл один. На катер. Злой.

Вечером вернулся с рыбалки. Пришёл в номер. Аси нет.

Позвонил. Длинные гудки. Трубку не брала. Он пошёл в ресторан. По дороге заглянул на площадку с бассейном. Аси нет. В ресторане — нет. На танцплощадке — нет.

Тогда открыл приложение «Найди меня». Отметка Аси — на пляже. Недалеко.

Он вернулся в номер. Взял бутылку вина. Штопор. Два пластиковых стаканчика. Подумал: обиженная, сидит на берегу. Помиримся.

Пошёл на берег. Следя за отметкой. Там пусто. Только ветер. Шум волн. Отметка показывает — где-то в зарослях. Он пошёл по каменно-песочному пляжу. К кустам. Вдалеке играла музыка с танцплощадки. Танцевальная. Ритмичная. Он не придал значения. Просто музыка.

При приближении к кустам — звуки. Странные. Как будто кто-то громко хлопал в ладоши. У него в груди похолодело. Он приблизился. И в этот момент — протяжный женский стон. Полный невообразимого удовольствия. И снова эти хлопки. Странные хлопки. И женские стоны. Такие до боли знакомые стоны.

Он замер. Прислушался. Снова хлопки. Снова стон.

Он сделал шаг. Ещё шаг. Раздвинул ветки.

И увидел.

На небольшой полянке. На песке. На четвереньках. Голая девушка. На ней только босоножки. Сзади — высокий накачанный молодой парень. Он трахает её. Крепко сжимая её бёдра ладонями. Иногда шлёпает по попе. Девушка приглушённо вскрикивает. Голова упирается в лежащие на песке руки. Шлепки мокрых разгорячённых тел. Стоны удовольствия. Взрыкивания парня.

Лица девушки не видно. Густые чёрные волосы закрывают её лицо.

Недалеко от девушки. До боли знакомый сарафан. Сарафан его жены. Его Аси.

Он замирает в ужасе.

Парень ускоряется. Начинает долбить девушку жёстче. Тело девушки стало содрогаться в предоргазменных конвульсиях. Она застонала ещё громче. Подняла голову. И завыла. Кончая. Под напором трахающего её сзади парня.

И в этот момент с танцплощадки донеслось: «I like it, I like it».

Андрей автоматически переводит: «Мне это нравится. Мне это нравится».

Волосы освободили лицо девушки. И Андрей увидел лицо девушки. Это его жена. Его Ася. Его Арсения. Глаза безумные от похоти. Рот широко раскрыт. Громкий вой-крик от оргазма.

И тут Ася как-то смогла сконцентрироваться. И увидела прямо перед собой. Метрах в четырёх. Собственного мужа. Поняла, что он видит в этот момент. Гримаса ужаса на лице. Она стала пытаться слезть с члена трахающего её парня. Стала пытаться отползти от него. Смотрит в глаза Андрею. Испуганно бормочет:

— Андрюша, милый. Это не то, что ты думаешь. Андрюшенька, прости меня.

Парню, который трахает его жену сзади, не нравится, что она пытается соскочить с его члена. Он не видит Андрея. И не понимает, почему девушка пытается соскочить. Он крепче хватает её за бёдра. Не отпускает. И громко рычит:

— Куда поползла, шалава? Полдня мне у бассейна глазки строила, на танцплощадке прижималась, коктейли пила. А теперь продинамить решила. Стой, сука, я ещё не кончил.

Ася смотрит в лицо Андрею. По щекам текут слёзы. Она всё ещё жалобно приговаривает:

— Андрюша, прости. Прости меня.

И тут парень, трахающий Асю, крепко вжимает её бёдра в себя. И начинает кончать в неё.

— Ай, хороша, сучка. Не зря я на тебя потратил столько бабок. Отработала полностью, шалашовка. Когда твой лошок снова куда-нибудь уйдёт, ты знаешь где меня искать. Больно пизда и рот у тебя сладкие. А там и попку твою распечатаю.

Ася уже не вырывается. Она в ужасе смотрит на мужа.

Андрея накрывает тёмная волна ненависти. Ненависти к своей жене. Которая осталась всего на один день без него. И уже строит глазки парням. И потом трахается с одним из них на песке пляжа. Ненависти к этому парню. Который трахает его жену как последнюю шлюху на пляже. Обзывает её сукой. Кончает в неё. И говорит, что в следующий раз он трахнет её в задницу.

Андрей взревел. Бросился сквозь заросли к ним. Разорвать. Избить. Уничтожить.

Нога цепляется за какой-то корень. Андрей теряет равновесие. Падает. Падает головой прямо на камень.

Последнее воспоминание — он лежит. А над ним склоняется голая Ася. Плача приговаривает:

— Андрюша, прости. Прости меня. Я не хотела, чтобы так случилось.

И где-то наверху, в темноте, всё ещё звучит: «I like it, I like it».

Потом темнота.

Андрей выныривает. Резко. Как будто его выбросило на берег. В горле — сухо. Руки — ледяные. Он смотрит на стол. На телефон. На чашку кофе, которую не помнит, как заказал. Он в кафе. Он ждёт торт. Он — здесь. Но он — и там. Там, на пляже. В кустах. С бутылкой вина. С двумя стаканчиками.

У него темнеет в глазах. Андрей хватается за стол. Чуть не падает со стула. Официантка что-то говорит ему. Он не слышит. Андрей слышит только музыку. И её стон.

Он встаёт. Автоматически. Не помнит, как достал карту. Не помнит, как расплатился. Не помнит, как взял коробку с тортом. Руки делают. Голова — нет. Голова — там.

Андрей выходит на улицу. Садится в машину. Кладёт торт на соседнее сиденье. Смотрит в лобовое стекло. Долго. Пока его не отпускает. Пока он не понимает.

Он вспомнил. Всё.

Глава 3. Пять лет обмана.

Андрей приезжает домой. Он как натянутая струна. Паркуется, сидит в машине и смотрит на окна своей квартиры. Там свет, там гости, там Ася, там Надя. Там его жизнь, которой он не знает, которой он жил пять лет и которая всё это время была ложью.

Он выходит, идёт к подъезду, поднимается, открывает дверь.

Ася уже в прихожей, услышала, как приехал лифт. Улыбается, в новом платье, волосы уложены, губы накрашены. Она сияет, она счастлива. Подходит, обнимает, целует в щёку.

— С днём рождения, любимый.

Андрей кивает. Не обнимает в ответ, не целует. Просто стоит. Ася замечает, но списывает на усталость. Тянет его за руку в комнату, где уже собрались гости — друзья, коллеги, родители. Надя в нарядном платье с бантом бежит к нему и обнимает за ноги.

— Папа! С днём рождения!

Андрей берёт её на руки и прижимает к себе крепко, слишком крепко. Дочка смеётся и вырывается. Он отпускает и смотрит на неё, на её серые глаза, такие же, как у него. “А если не моя?” — проносится в голове, и он тут же гонит эту мысль. Не сейчас. Не при ней. Надя ни в чём не виновата. Она просто ребёнок. Его ребёнок. Наверное.

Андрей смотрит на Асю. Она хлопочет у стола, что-то говорит гостям, смеётся, подливает вино. Идеальная хозяйка. Идеальная жена. Идеальная мать. Идеальная лгунья.

Он садится за стол. Ему наливают, он пьёт, не чувствуя вкуса. Ест, не чувствуя вкуса. Слушает тосты, улыбается, кивает, говорит «спасибо». Играет роль. Как она. Как они оба. В этом спектакле.

Гости смеются, что-то рассказывают, а Андрей не слышит. Он смотрит на Асю. На то, как она держит бокал, как поправляет волосы, как наклоняется к Наде и целует её в макушку. И перед его глазами встают другие картины: чужие ладони на её бёдрах, звонкие шлепки по её попе, чужое тело, вжимающееся в неё сзади. А потом — её ладони на его голове, тогда, на пляже, когда он упал и кровь заливала лицо, когда она плакала над ним и врала, что всё будет хорошо.

Андрей отводит взгляд и смотрит в тарелку. Ему нужно выйти, нужен воздух, нужно хотя бы минуту не видеть её. Он встаёт, извиняется и идёт на балкон, закрывая за собой дверь.

Балкон маленький и тёмный. Ночь. Внизу огни города, где-то далеко играет музыка. Андрей стоит, дышит глубоко и медленно. Он не курит, но сейчас хочет — просто чтобы занять чем-то руки, просто чтобы что-то делать, просто чтобы не думать.

За спиной стекло, за стеклом гости — смех, звон бокалов, голос Аси. Она что-то говорит, что-то весёлое, все смеются, и Надя смеётся. Андрей слышит её тонкий, звонкий смех, и это как нож, потому что он не знает, чей она ребёнок, и никогда уже не сможет не думать об этом. Даже когда смеётся. Даже когда обнимает. Даже когда любит.

Андрей смотрит на город, на огни, на чёрное небо, и думает: “Что мне делать? Уйти? Остаться? Сказать? Молчать? Простить?” Ответа нет — только пустота, только холод, только память, которая помнит всё: и бутылку вина, и два пластиковых стаканчика, и ветки, которые он раздвинул, и то, что он увидел на той полянке.

Дверь за спиной тихо открывается. Андрей слышит лёгкие, знакомые шаги. Ася подходит близко, и он чувствует её тепло, её запах, те самые духи, которые он подарил ей на первую годовщину их свадьбы. Которыми Ася, наверное, надушилась и для того парня тоже.

Ася обнимает его сзади, кладёт подбородок ему на плечо и шепчет:

— Ты чего такой задумчивый?

Андрей замирает. Её ладони лежат у него на груди — те самые ладони, которые держали его голову тогда, на пляже, когда он упал и кровь заливала лицо. Которые вытирали эту кровь, трясли его, не давали ему умереть. Он чувствует дыхание жены на своей шее — тёплое, живое — и хочет оттолкнуть, хочет закричать, хочет развернуться и сказать всё. Всё. Сейчас. При гостях. При Наде. Пусть все знают, пусть все видят, пусть ей будет так же больно, как ему.

Но он не может. Потому что там гости. Потому что там Надя. Потому что если он скажет — всё рухнет: и он, и она, и Надя, и всё. И Андрей молчит. Стоит, смотрит в темноту, чувствует её ладони и ненавидит — себя, её, того парня, весь мир, но больше всего себя. За то, что не может отстраниться. За то, что не может уйти. За то, что не может сказать. За то, что он здесь, с ней, в этой квартире, в этой жизни, в этой лжи, которая стала его жизнью.

Ася стоит и обнимает мужа, чувствуя, как напряжено его тело под её ладонями. И думает: “Что с ним? Что случилось? Он вспомнил? Нет. Не может быть. Он не помнит. Он не может помнить. Это что-то другое. Устал. На работе. Проблемы. Всё пройдёт. Я всё исправлю. Я всё сделаю. Только бы он не узнал. Только бы не вспомнил. Только бы не сейчас. Не сегодня. Не при Наде. Господи, помоги мне. Господи, спаси меня. Я не могу его потерять. Я не могу потерять всё. Я так старалась. Я так старалась”.

Она прижимается к нему сильнее, целует в шею и шепчет:

— Пойдём к гостям. Все ждут. Торт сейчас будем есть.

Андрей молчит секунду, две. Потом кивает, не оборачиваясь и не глядя на неё, и идёт. Ася идет за ним, держит его за руку, улыбается. Как будто ничего не случилось. Как будто всё хорошо. Как будто они счастливая пара. Как будто это не ложь. Как будто это жизнь.

А Андрей идёт и думает: “Я не могу. Не могу больше. Но я должен. Ради Нади. Ради неё. Ради этой лжи, которую я теперь знаю и которую буду хранить. Потому что, если я скажу — я потеряю всё. А если не скажу — я потеряю себя. И я не знаю, что страшнее.”

Андрей входит в комнату. Гости аплодируют, кто-то включает музыку, кто-то ставит торт со свечами, все поют «Happy birthday», Надя громче всех. Он смотрит на огоньки свечей, на лица, на жену, на дочь, и думает: “Заснуть бы. Всё забыть бы. Как раньше. Как пять лет назад. Когда я не знал. Когда я был счастлив. Когда я верил. Когда я любил. Забыть бы. Всё снова забыть.”

Андрей задувает свечи. Все хлопают. Он улыбается. Он счастлив. Он муж. Он отец. Он лжец. Как его жена. Как они оба. Как все, кто врёт, чтобы жить, чтобы не потерять, чтобы не сойти с ума, чтобы не умереть. Прямо здесь, прямо сейчас, за праздничным столом, в свой день рождения.

Гости уходят поздно. Дочку уложили спать, и квартира постепенно затихает, наполняясь той особой тишиной, которая приходит после большого праздника. Андрей сидит на кухне перед чашкой чая, к которой не притронулся, и смотрит в неё, не видя ни чая, ни стола, ни кухни. Перед его внутренним взглядом всё ещё стоит та ночь: песок, кусты, её тело, её стоны, чужой мужчина сзади. И песня. Та самая песня.

Ася входит тихо. Она уже в халате, волосы распущены по плечам, лицо умыто, и в этом домашнем, расслабленном облике есть что-то, что раньше всегда трогало его. Она подходит сзади, кладёт ладони ему на плечи и наклоняется, касаясь губами его шеи. От неё пахнет кремом и чем-то тёплым, знакомым, своим.

— Пойдём в спальню, — шепчет она.

Андрей не двигается. Ася целует его ещё раз, чуть ниже, и её рука медленно скользит по его груди, расстёгивая пуговицу рубашки. Она дышит чаще и прижимается к нему всем телом — горячая, готовая, его. Так, как умеет только она.

А Андрей продолжает смотреть в чашку и видит совсем другое. Он видит её — голую, потную, возбуждённую, на четвереньках на песке, с колышущимися от толчков грудями, и того парня позади, который грубо и ритмично вжимается в неё, а она стонет так громко и бесстыдно, что эти стоны до сих пор стоят у него в ушах. Она тогда кончала. Ей нравилось. И где-то наверху, в ночном воздухе, всё ещё звучало: «I like it, I like it».

Андрей мягко отстраняется. Её ладони соскальзывают с его плеч. Ася замирает и смотрит на него — растерянно, обиженно, испуганно.

— Андрей? — говорит она тихо. — Что с тобой?

Андрей молчит, встаёт, уходит в спальню и ложится, закрыв глаза. Ася стоит в дверях, глядя на его спину, и ждёт. Долго. Потом уходит на кухню. Он слышит, как открывается кран, как шумит вода, как она всхлипывает — тихо, стараясь, чтобы он не слышал. Но он слышит. И ничего не делает. Потому что не может. Потому что если он сейчас встанет, то либо закричит, либо скажет всё, а он ещё не готов. Андрей просто лежит, смотрит в потолок и ждёт, когда Ася вернётся, ляжет рядом и сделает вид, что всё хорошо. И он тоже сделает вид. Как всегда. Как эти пять лет. Как вся его жизнь.

Так проходит месяц. Андрей наблюдает за женой. Он наблюдает за ней так, как наблюдал бы за человеком, которого раньше знал, а теперь пытается узнать заново, — вглядываясь в каждое движение, в каждый жест, в каждую случайно оброненную фразу.

Ася чувствует перемену в нём, чувствует, что что-то изменилось, но не понимает, что именно. Иногда она ловит на себе его взгляд — долгий, изучающий, почти холодный — и спрашивает: — Ты чего?

Андрей качает головой и отводит глаза. Ася пожимает плечами и возвращается к своим делам, и только где-то глубоко, на самом дне её существа, что-то сжимается тревожным комком, но она гонит это от себя. Она не хочет думать. Она боится думать. Потому что если она начнёт думать — она поймёт. А если поймёт — всё рухнет.

Глава 4. Геленджик

Андрей решает съездить в Геленджик и узнать на месте, что там произошло.

У него в городе есть друг — начальник отдела полиции. Они учились вместе в школе, потом судьба развела по жизни, но отношения остались. Андрей идёт к нему и спрашивает — есть ли у того знакомые в полиции Геленджика. Друг смотрит на него внимательно, не задаёт лишних вопросов. Такие люди лишних вопросов не задают, и спрашивает только: — Зачем тебе это?

Андрей отвечает, что хочет съездить туда и разобраться, что же с ним случилось 5 лет назад. Друг кивает, говорит, что узнает, и через пару дней звонит ему и даёт контакт в полиции Геленджика.

Андрей говорит Асе, что у него командировка, и улетает.

В Геленджике он созванивается с тем полицейским, объясняет ситуацию, и тот поднимает архивы. Через день он приезжает в отдел, и ему дают почитать дело. Тонкую папку, в которой — его жизнь. Точнее, то, что от неё осталось на бумаге.

Первое, что Андрей видит, — рапорт дежурного.

“Рапорт дежурного ОВД по г. Геленджику капитана полиции Кравцова А.В. 15 августа 2019 года в 21:15 в дежурную часть ОВД по г. Геленджику поступил телефонный звонок от гражданки, которая, плача и волнуясь, сообщила, что её муж упал на пляже, ударился о камень и находится без сознания. Гражданка просила о помощи. Дежурным незамедлительно направлен наряд ППСП и вызвана бригада скорой медицинской помощи. На место происшествия выехал следственно-оперативная группа. По прибытии на место установлено: на песчаном пляже в районе дома отдыха «Южный» обнаружен гражданин Головин Андрей Сергеевич, 1990 года рождения, лежащий на песке без сознания, с телесными повреждениями в области головы. Рядом с ним находилась его жена, Головина Арсения Михайловна, 1990 года рождения. Со слов гражданки Головиной, муж упал и ударился головой о камень. Пострадавший госпитализирован в городскую больницу г. Геленджика”.

Андрей читает это и думает: “Плакала. Волновалась. Просила о помощи”.

Следующий документ — протокол опроса.

“Протокол опроса гр-ки Головиной Арсении Михайловны, 1990 года рождения, проживающей по адресу: г. Воронеж, ул. Ленинградская, д. 45, кв. 12.

Вопрос: Гражданка Головина, что вы делали на пляже вечером 15 августа?

Ответ: Я поругалась с мужем этим утром. А потом, когда захотела с ним помириться,

не смогла его найти. По приложению я поняла, что он где-то на пляже. Я пошла его искать и нашла. Он лежал на песке. Голова в крови, он был без сознания.

Вопрос: Вы можете описать обстоятельства, при которых обнаружили вашего мужа?

Ответ: Я увидела его издалека. Он лежал на песке. Я подбежала. Он не двигался. Голова в крови. Я стала кричать. Подбежал какой-то парень. Он помог вызвать полицию и скорую помощь.

Вопрос: Вы заметили кого-нибудь рядом с местом происшествия?

Ответ: Нет. Там никого не было.

Вопрос: Ваш муж употреблял алкоголь в тот день?

Ответ: Не знаю. Меня с ним не было.

Вопрос: Почему вы не были с ним?

Ответ: Мы поругались. Он ушёл на рыбалку. Я осталась в номере”.

Андрей читает и понимает: она не соврала ни в одном слове. Ася просто не сказала всей правды. Поругались — правда. Голова в крови, без сознания — правда. Но ни слова о том, что он увидел, когда нашел её на той полянке. Она выстроила версию так, что он просто упал. Сам. Поскользнулся. Оступился. Никто не виноват.

Следующий документ — протокол опроса свидетеля.

“Протокол опроса гр-на Ступченко Игоря Ивановича, 1985 года рождения, проживаю-щего по адресу: г. Геленджик, ул. Морская, д. 8, кв. 3.

Вопрос: Что вы делали на пляже вечером 15 августа?

Ответ: Я вышел с танцплощадки покурить, пошёл к берегу моря. Услышал, как кричит девушка. Подумал, что ей нужна помощь. Побежал на крик. Увидел её. Она сидела рядом с мужчиной, который лежал на песке. Голова у мужчины была в крови. Я помог ей набрать в полицию. Потом был с ней, пока не приехала скорая. Потом больше её не видел.

Вопрос: Вы знаете эту девушку?

Ответ: Нет. Я её впервые тогда увидел.

Вопрос: Вы видели, как мужчина упал?

Ответ: Нет. Я подошёл, когда он уже лежал на песке.

Вопрос: Вы оказывали ему первую помощь?

Ответ: Нет. Я не медик. Я просто помог девушке вызвать полицию и скорую.

Вопрос: Вы оставались на месте до приезда наряда?

Ответ: Да. Я был там, пока не приехала скорая. Потом ушёл”.

Андрей читает и понимает: это сговор. Игорь не соврал ни в одном слове. Он просто не сказал того, что было. Он не сказал, что трахал его жену. Не сказал, что Андрей видел их. Не сказал, что Андрей бросился на них и упал. Он сказал ровно столько, сколько нужно, чтобы всё выглядело как несчастный случай. И Ася она тоже. Они договорились. Пока ждали скорую. Пока он лежал без сознания. Пока кровь заливала его лицо. Они договорились. И потом пять лет она жила с этим. И он жил. В неведении. В счастье. Во лжи.

Андрей смотрит на адрес: г. Геленджик, ул. Морская, д. 8, кв. 3. Местный. Живёт здесь. Работает где-то здесь. Ходит по этим улицам. Пьёт кофе в этих кафе. Может быть, прямо сейчас — где-то рядом. Андрей запоминает адрес. Не записывает — просто запоминает. Он найдёт его.

Следующий документ — справка из больницы.

“Справка. Гражданин Головин Андрей Сергеевич, 1990 года рождения, доставлен в городскую больницу г. Геленджика 15 августа 2019 года в 22:40 бригадой скорой медицинской помощи. При осмотре установлено: закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга средней степени тяжести, гематома в височной области. Состояние при поступлении — кома II степени. Со слов сопровождающей супруги, Головиной А.М., травма получена при падении на камни на пляже. Проведены диагностические мероприятия. Пациент помещён в отделение реанимации. 17 августа 2019 года ввиду стабильно тяжёлого состояния пациента и по настоятельной просьбе его супруги, Головиной А.М., пациент выписан из городской больницы г. Геленджика и направлен санитарным транспортом в г. Воронеж для продолжения лечения по месту жительства”.

Андрей перечитывает выделенное. “Со слов сопровождающей супруги”. И ещё раз — “по настоятельной просьбе его супруги”. Везде — супруга. Для полиции — со слов супруги. Для больницы — со слов супруги. Она была единственным источником. Единственным свидетелем. Единственным голосом. И этот голос врал. Всем. Врачам. Полиции. Ему. Пять лет.

Два дня в реанимации. Ася забрала его из больницы Геленджика. Забрала домой, в Воронеж. Чтобы он лежал в больнице в своём городе. И потом — скорая. Долгая дорога. Воронеж. И пять дней в коме. И Ася рядом. Всё время рядом. Держит за руку. Плачет. Молится. Чтобы он выжил. Или чтобы не вспомнил. Она сама, наверное, не знала, чего хочет больше.

Последний документ — постановление.

“Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Город Геленджик, 20 августа 2019 года. Следователь СО по г. Геленджику капитан юстиции Морозов Д.А., рассмотрев материалы проверки по факту получения телесных повреждений гр-м Головиным А.С., установил: 15 августа 2019 года в 21:15 в дежурную часть поступило сообщение от гр-ки Головиной А.М. о том, что её муж упал на пляже и ударился головой. В ходе проверки установлено, что гр-н Головин А.С. получил телесные повреждения в результате падения на камни. Криминальный характер получения травмы не подтверждён. Осмотр места происшествия, медицинское заключение, протоколы опросов свидетелей — не дают оснований для возбуждения уголовного дела. На основании изложенного, руководствуясь ст. 145 УПК РФ, постановил: в возбуждении уголовного дела отказать”.

Андрей закрывает папку. Сидит. Смотрит в стену. И понимает: никто его не бил. Он сам упал. Ася могла сказать правду — тогда, в больнице. Когда он очнулся. Когда не помнил ничего. Она могла сказать: “Ты увидел меня с другим. Ты побежал. Ты упал”. И он бы знал. И тогда решал бы как быть дальше. Но Ася выбрала ложь. Пять лет. Каждый день. И это хуже измены. Хуже удара. Потому что удар — это секунда. А ложь — это жизнь. Которую он прожил. В которой он был счастлив. И которая всё это время была построена на том, что она от него скрыла. Он сидит и не знает, что с этим делать. Не знает, куда идти. Не знает, как жить. Он просто сидит. И смотрит в стену. И ждёт. Чего-то. Кого-то. Может быть, себя.

Андрей решает найти этого Игоря.

По адресу, который он запомнил из протокола, Игоря не оказывается — квартира давно продана, там живут другие люди, которые ничего о прежнем хозяине не знают и знать не хотят. Андрей мог бы остановиться на этом, мог бы вернуться в Воронеж и жить дальше с тем, что уже узнал, но что-то внутри него — упрямое, злое, голодное — не даёт ему уехать. Он начинает искать. Через знакомых, через расспросы, через случайные разговоры в барах и на набережной. И через два дня находит: Игорь Ступченко работает барменом в пляжном баре.

Андрей идёт туда вечером.

Бар стоит прямо у кромки пляжа — открытая веранда, гирлянды лампочек, деревянная стойка, за которой спиной к морю стоит человек. Андрей узнаёт его сразу. Пять лет прошло, но он узнаёт: та же фигура, те же широкие плечи, та же уверенная, чуть наглая манера держаться. Игорь почти не изменился — разве что лицо стало чуть тяжелее, да в уголках глаз появились первые морщины. Он смешивает коктейль, о чём-то шутит с посетителями, улыбается. Обычный бармен. Обычный человек. Который однажды трахнул чужую жену на пляже и возможно даже не запомнил её лица.

Андрей садится за стойку. Не сразу. Сначала стоит в тени, у входа, смотрит. Потом под-ходит и садится. Игорь скользит по нему взглядом — коротким, безразличным, — и не узнаёт. Прошло пять лет, тогда была ночь, тогда он видел Андрея лишь мельком, сквозь кусты, и не запомнил. Для него Андрей — просто ещё один турист. Очередной.

Андрей пододвигает к нему пятитысячную купюру. Не говорит ни слова. Просто кладёт на стойку и ждёт.

Игорь смотрит на купюру, потом на Андрея. Улыбка сползает с его лица. Он вытирает руки о полотенце, наклоняется ближе.

— Вы хотите что-то узнать у меня? — говорит он.

— Да, — отвечает Андрей. — Я хочу узнать, помните ли вы вот эту девушку.

Он достаёт телефон и показывает фотографию Аси. Ту самую, где она смеётся, где волосы развеваются, где она ещё не знает, что через несколько дней её жизнь расколется надвое.

Игорь долго рассматривает фото. Хмурится. Всматривается. Сначала как будто не вспоминает — или делает вид, что не вспоминает. Потом пожимает плечами:

— А почему я должен её помнить?

— Пять лет назад вы выступали свидетелем по несчастному случаю на пляже, — говорит Андрей ровно, без нажима. — Девушка была женой того мужчины.

Игорь смотрит на него внимательнее. Что-то в его глазах меняется — мелькает тень, настороженность. Он выпрямляется, складывает руки на груди.

— Возможно, — говорит он медленно. — Может, и узнаю. Вам-то что?

— Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё о том дне, — говорит Андрей и кладёт на стойку ещё десять тысяч. — Всю правду.

Игорь внимательно смотрит на фото Аси. Долго. Потом улыбается — уголком рта, нехорошо.

— А, эта, — говорит он. — Вспомнил её. Сладкая девочка. Я тогда спасателем работал на пляже, ну и в тот день выходной был. Пошёл в ближайший дом отдыха — знаете, в таких местах всегда можно найти скучающих цыпочек, которым нужна мужская ласка. Ну, вы понимаете.

Он подмигивает Андрею. Как будто делится чем-то сокровенным. Как будто они — свои.

— Иду, значит, по территории, смотрю — сидит. Красотка. Попка аккуратная, грудки крепенькие, животик плоский. И волосы — длинные, густые, чёрные. Я такие люблю.

Подкатил. Отшила. Ну, думаю, ладно. Но вижу — расстроена чем-то. Глаза на мокром месте. Сменил тактику. Проявил сочувствие. Принёс коктейль, разговорил потихоньку.

Игорь замолкает, потому что к стойке подходит парочка — заказывают два мохито. Игорь кивает, начинает смешивать, болтает с ними о чём-то — о погоде, о море, о том, что сезон в этом году удался. Смеётся. Андрей смотрит на его руки — как он режет лайм, как трясёт шейкер, как наливает. Обычные руки. Обычный человек. Который через минуту вернётся и продолжит рассказывать, как трахал его жену. И будет улыбаться. Как будто это — не его жизнь. Как будто это — анекдот.

Парочка уходит. Игорь вытирает стойку. Возвращается к Андрею.

— Так вот. Разговорил её. Оказалось — поругалась с мужем. У него, говорит, день рождения. Они поспорили, где праздновать. Он хотел в море, на катере. А она хотела в номере. Ну, обычная бабская логика. Она плачет, рассказывает, а я слушаю — и представляю.

Игорь наклоняется ближе. Голос становится тише. И от этого — ещё более мерзким.

— Представляю, как раздвину ей ноги. Как вставлю член. Как буду трахать. Как она обвивает меня ногами и насаживается. Потом — как засовываю ей в ротик. Потом — как ставлю на четвереньки и засаживаю сзади. Я слушаю её, а сам уже всё это вижу. И понимаю: должен. Нет, не так. Обязан её трахнуть.

Он усмехается. Берёт стакан, протирает. Смотрит на Андрея — прямо, нагло, как будто ждёт реакции. Андрей не двигается. Только пальцы — те, что лежат на стойке, — чуть сжимаются. Он смотрит на Игоря и думает: “Для него это — просто эпизод. Просто баба. Просто трах.”

— Но девушка казалась такой стеснительной, — продолжает Игорь. — Я понял — без стимулятора не обойтись. Принёс ей коктейль. Добавил туда возбудителя. Есть у меня секретный рецепт. Ничего запрещенного, но бабам крышу сносит основательно. Реагируют как кошки на валерьянку. Потом второй коктейль с добавкой. Смотрю — поплыла деваха. Предложил сходить в ресторан, потанцевать. Она сбегала в номер, переоделась. Коротенький сарафанчик, босоножки на каблучке, и грудки так аппетитно выделяются, без лифона пришла. Я ее обнял, по жопке рукой провел, чувствую, трусиков там как бы и нет совсем. Или маленькие совсем. И понял я. Все. Выебу я эту шлюшку сегодня. И не один раз.

— Знаешь, я трусики у них забираю, — говорит Игорь вдруг, и в голосе его появляется что-то новое, не похоть, а какая-то тихая, почти коллекционерская гордость. — У всех. У замужних. Тех, кого трахаю. Снимаю с них, и забираю. На память. У меня дома целая коробка. Разные. Кружевные. Хлопковые. Шёлковые. С бантиками. Я их не стираю. Складываю, как есть. Пахнут. Бабой пахнут. Их запахом. Их страхом. Их изменой. Иногда достаю. Нюхаю. Вспоминаю. Каждую. Кого как. Кто как стонала. Кто как кончала. Кто как потом плакала.

Он усмехается. Смотрит на Андрея — прямо, нагло.

— И трусики этой девки тоже у меня. Маленькие такие. Мокрые были. Дома в коробку положил. С остальными. Хочешь покажу? Приходи. У меня вся коллекция.

Андрей смотрит на него. Не мигает. Руки под стойкой сжаты в кулаки. До боли. До хруста.

Игорь отвлекается снова — кто-то машет ему с другого конца стойки. Игорь кивает, наливает кому-то пиво, перекидывается парой фраз. Андрей смотрит на него и чувствует, как что-то внутри — то, что он старательно держал под контролем все эти дни, — начинает подниматься. Медленно. Как волна.

Игорь возвращается.

— В ресторане ещё пару коктейлей. Деваха уже и забыла про свою беду. Потом на танцпол. Танцует, прижимается ко мне. Коктейли действуют. Я её полапал везде — она и не сопротивлялась. Залез в трусики, а там мокро. Ну, я давай дальше её возбуждать. Стали целоваться. Она целовалась как дикая кошка. Я её целую, а сам пальцами у неё в киске работаю. Смотрю — она уже сама насаживается на пальцы. Понимаю: ебаться хочет, шалашовка. Пора уводить шлюшку, пока она на меня здесь не накинулась.

Игорь произносит эти слова — “шалашовка”, “шлюшка” — без злобы, без ненависти. С лёгкой, почти ласковой усмешкой. Как будто говорит о чём-то приятном. Как будто вспоминает любимую игрушку. И Андрей вдруг отчётливо понимает: этот человек не считал его жену шлюхой. Он вообще не считает её никем. Она для него — не человек. Она — дырка. Хорошая, тёплая, покладистая дырка.

— Ну, взял её за руку, повёл на пляж, — говорит Игорь. — Знал я там одно хорошее место. Полянка среди зарослей. Привёл. Говорю: раздевайся. Быстро скинула сарафанчик свой. Трусики я с нее еще по дороге снял. А она уже дрожит сама от возбуждения. Поставил её голую на колени, дал ей за щеку. Сосала неумело, но горячо. Потом положил на спину, раздвинул ножки, потрахал малеха. Она кончила. Но я-то ещё нет. Поставил на четвереньки, вставил сзади. И вот тут она снова завелась — стонала, орала как ненормальная. Потом начала кончать. Я чувствую — тоже подхожу. Сейчас, думаю, наполню её пиздёнку спермой. Люблю трахать замужних баб без презика. Прикольно, когда они несут мою сперму с собой, к мужу.

Игорь говорит это и смотрит на Андрея. Прямо. В упор. Как будто проверяет — дошло или нет. Андрей не мигает. Кулаки — под стойкой. Сжаты. До боли. До хруста. Он думает: “Вот он. Тот самый. Тот, кто был внутри неё. Тот, кто оставил в ней своё семя. И он говорит мне это — с улыбкой. Как будто я — его друг. Как будто я — такой же, как он. Как будто мы — одного поля ягоды. И самое страшное — я не могу его ударить. Потому что он — не соперник. Он — никто. И если я его ударю — я ударю пустоту”.

И вдруг — мысль о дочке. О её серых глазах. О том, как она смеётся. О том, как тянет к нему руки. И тут же — другая, от которой всё внутри сжимается: “А если она не моя?” Андрей гонит её. Гонит изо всех сил. Потому что не знает. Не знает наверняка. Этот человек тот, кто был внутри его жены. Тот, кто оставил в ней своё семя. Андрей смотрит на руки Игоря, на его лицо, на его ухмылку — и чувствует, как что-то внутри сжимается. Не ненависть. Хуже. Сомнение. Которое будет с ним. До теста.

— Только я собрался кончать, — продолжает Игорь, — эта шалава стала вырываться. Что-то кричит мне. Не разобрал я тогда — не до того было. Она вырывается, я не пускаю. И вот стал кончать. Много в неё наспускал. И говорю ей: завтра снова приходи, распечатаю тебе попку.

Игорь смеётся — коротко, довольно. Как будто вспомнил что-то приятное. Как будто это его маленькая победа. Его трофей. Его история, которую он будет рассказывать друзьям. “А вот был случай, на пляже, одна замужняя...”

— И только я это сказал, — продолжает он, — слышу какой-то дикий рёв. И сквозь заросли какой-то мужик ломится. Зацепился за что-то, с размаху как приложится головой о камень. Девка эта соскочила с моего члена и к мужику бросилась. Обнимает, плачет. Муж её, оказался. Она на меня набросилась. Голая, потная, сперма из пизды по ногам стекает, а она бьёт меня кулачками и плачет. Еле успокоил. Помог вызвать полицию и скорую. Пока ждали, она привела себя в порядок, чуть в себя пришла и говорит: правду не рассказываем. Я, говорит, гуляла по берегу и нашла мужа в таком состоянии. А ты, говорит, шёл мимо, услышал мои крики и прибежал на помощь.

Игорь замолкает. Смотрит на Андрея. Впервые — чуть внимательнее. Чуть настороженнее.

— Ну, менты меня опросили. Я все рассказал, как мы с ней договорились. Был у меня её номер. Через год написал — может, приедешь снова? Очень уж мне тогда понравилось её трахать. Думал, повторим. Но она ответила — забудь. И даже не думай о встрече. Муж, говорит, память от удара потерял. Она теперь боится, что, если муж вспомнит — разведётся. А у них как раз дочка родилась.

Игорь выпрямляется. Берёт полотенце. Вытирает руки — медленно, тщательно. Как будто заканчивает работу.

— Мужик, я тебе всё рассказал. А зачем тебе это? Кто она тебе?

Андрей кладёт на стойку ещё пять тысяч. Ровно. Спокойно. Смотрит на Игоря — долго, пусто.

— Я тот самый мужик, — говорит он. — А та девушка — моя жена. Думаю, что теперь уже бывшая.

Игорь смотрит на него. Секунду. Две. Улыбка медленно сползает с его лица. Он откладывает полотенце. Подаётся назад.

— Мужик, я не виноват, — говорит он быстро. — Да, она мне понравилась тогда сильно.

Но не захотела бы секса, ничего бы и не было. Так что ты извиняй.

Андрей смотрит на Игоря. Долго. Без ненависти. Без злобы. С усталостью. Как будто смотрит на пустое место — и не находит там ничего. Ни раскаяния. Ни понимания. Ничего. Только пустоту. И это — самое страшное. Не то, что он сделал. А то, что он — никто. И всегда был никем.

Андрей уходит из бара.

Он идёт по набережной, не разбирая дороги. Голос Игоря всё ещё звучит в голове — с усмешкой, с этими его «шалашовка», «шлюшка», «распечатаю попку». Значит, вот как всё произошло. Он знал это и раньше — видел своими глазами, — но теперь, после рассказа Игоря, всё стало ещё более мерзким, ещё более унизительным. Андрей идет и думает. “Ася была под препаратами. Игорь подлил ей возбудителя. Но это не оправдание. Это не снимает с неё вины. Ни на грамм. Потому что она пошла с ним в ресторан. Потому что она позволила себя раздеть. Потому что она встала на колени. Потому что она сосала. Потому что она легла. Потому что она встала на четвереньки. Потому что она стонала. Потому что она кончала. От него. От чужого мужика. В его день рождения. В его блядь день рождения. А потом — пять лет. Пять лет глядя ему в глаза. Пять лет улыбаясь. Пять лет целуя его. Пять лет готовя ему ужин. Пять лет с ним в постели. И всё это время — врала. Каждый день. Каждую ночь. Каждое утро.

А теперь ещё и это. Непонятно, чей ребёнок. Чья Надя. Его или этого Игоря. Его дочь или дочь бармена, который трахал его жену на пляже и с трудом вспомнил её лицо.”

Андрей идёт и не чувствует под собой ног. Город — чужой. Люди — чужие. Всё — чужое. И только одна мысль — тяжёлая, липкая, как смола, — не отпускает. “Я должен узнать. Я должен знать точно. Потому что не смогу жить в неведении. Не смогу смотреть на неё. Не смогу любить её. Если Надя его — он всё равно не сможет забыть тот вечер. Если не его — он потеряет всё. Но не знать — хуже. Не знать — пытка.”

Рассказ состоит из двух частей. Первая часть опубликована на Bestweapon и на Boosty. Вторая — только на Boosty.

Если захотите прочитать историю целиком, условия доступа ко второй части указаны на странице автора: https://boosty.to/crazy_wolf

Необязательно оформлять месячную подписку — вторую часть можно приобрести всего за 149 ₽. Найти её можно в навигации по библиотеке CrazyWolf, в разделе «Рассказы вне серии».

Я понимаю, что кому-то хотелось бы прочитать рассказ целиком, без ограничений по доступу. Но это авторский проект, и поддержка читателей помогает мне продолжать творческую работу: писать собственные истории, создавать новые версии произведений на основе оригинальных текстов и переводить англоязычные рассказы.

Спасибо за интерес к моему творчеству и поддержку проекта CrazyWolf!