Что еще хуже, похоже, всем нам скоро придётся искать работу, а это очень сложно. Я шла в цех и уже примерно ожидала, что Клещ будет в ярости. Так и вышло, он начал орать, как только я переступила порог. Кричал, что вены вздулись на лице, орал что это я специально подстроила ту поездку, что это я со своей подругой пыталась их всех кинуть и в итоге подставила его перед партнёрами. Я пыталась возразить, сказать, что делала только то, что он велел, и занималась разгрузкой. Он на миг успокоился, потому что понимал — что-то не сходится. Но всё равно был в ярости. И сказал, что ему плевать. Что теперь вообще ни у кого не будет работы в ближайшее время.

Я стояла и смотрела на него. Внутри всё кипело, но я молчала. Потому что знала: если сейчас открою рот, если скажу всё, что думаю, — он вышвырнет меня навсегда. И тогда конец. Ни работы, ни денег, ни еды, еще Анна и ее лекарства. Всё под откос.

Я вышла из кабинета, и в цеху было тихо. Ребята сидели на ящиках, курили и молчали — все уже знали, все понимали, что работы нет, денег нет, жратвы нет. Я села в углу, прислонилась к стене, закрыла глаза и стала думать.

Когда я их открыла, ребята всё ещё сидели и молчали, и в этом молчании было ожидание. Чего? Не знаю. Может, чуда. Может, чтобы кто-то вошёл и сказал, что работа есть и всё наладится. Но никто не входил и не войдёт. Я встала и пошла к выходу, потому что надо было двигаться.

И тут я увидела его — того самого техника, Гришу. Вспомнила, как мы тряслись с ним в холодном кузове и как он молчал, уткнувшись в воротник. Он сидел у стены, жевал что-то и смотрел в пол. Я подошла, постояла с ним минуту, а потом сказала:

— Пошли. Есть разговор.

Он поднял голову, посмотрел на меня, даже не удивился просто кивнул, и мы вышли во двор. Там было пусто, ветер гнал пыль по бетонке. Я молчала, думала с чего начать.

— Работы не будет. Клещ в ярости, он не знает, что делать. Но я знаю.

Гриша смотрел на меня. Спокойно. Без эмоций.

— И что ты знаешь?

— Адель. Она что-то мутит. На заводе с этими людьми. Я не знаю что, но это как-то связано, я чувствую, и с топливом и с грузовиками... И с тем, что Клещ остался без поставок

— Я тоже видел тогда на заводе. Мне это показалась странным Она тогда сначала говорила с начальником, они ругались, она была явно зла, но потом когда мы уезжали, улыбалась. Как будто всё по плану

Я кивнула. Значит, не показалось.

...

Мы встретились с Алексом у старого склада, когда солнце уже клонилось к закату и тени становились длинными и тощими. Он стоял, прислонившись к стене, курил и смотрел в землю. Увидев нас с Гришей, он не удивился, только кивнул и выбросил окурок. Мы не стали тратить время на разговоры - прыгнули в фургон и поехали в путь.

Сначала мы заехали в бар. Тот самый, где всегда было людно и шумно, где пахло пивом, потом и табаком. Мы сели в углу, взяли по кружке и стали ждать. Я не знала, зачем мы здесь, но чувствовала, что это правильное место. Через какое-то время я заметила Адель. Она была высокой — либо от каблуков ее чистых сапог до самых колен, либо от природы - клетчатая юбка до середины бедра и какое-то новое пальто. Она смеялась, пила, флиртовала с кем-то, а потом, довольно быстро, уехала с какой-то девушкой. Мы с парнями подскочили, сделали последний глоток и отправились следом.

Дорога тянулась между городами, вдоль пустырей и теней разрушенных когда-то складов на выезде из города, фургон трясло на выбоинах, и фары выхватывали из темноты то битый асфальт, то всякий мусор на обочине. Мы пытались не держаться к ним слишком близко, но уже понимали, куда она, похоже, едет. Я смотрела на отблески её задних огней впереди и думала о том, что мы делаем, — и не находила ответа, который бы меня устроил.

Я увидела очертания завода издалека, попросила Алекса объехать его сбоку, мимо главного входа. Алекс припарковался поодаль от забора, в тени развалин, чтобы нас не было видно, мы вышли, Гриша первым вскочил на забор — легко, как будто всю жизнь только этим и занимался и побежал вдоль, исчезнув в темноте. Мы с Алексом нашли место, где можно было перебраться: через кузов старой машины, брошенной у стены. Забрались, перепрыгнули, вскоре нас догнал Гриша — он уже всё разведал и показал, куда уехала машина Адель.

Мы шли по территории завода сначала опасливо, от здания к зданию, прижимаясь к стенам, замирая на каждом звуке. Но вскоре поняли, что охрана есть только на входе, на въезде. Внутри было пусто и тихо, только ветер гнал по бетону обрывки бумаги да где-то капала вода. Мы прошли в здание завода. Первое помещение было похоже на проходную - большая комната с сидениями, диваном, стульями, чтобы попасть в основную часть, нужно было пройти через неё. Мы зашли, оглядели цех - тёмный, гулкий, с рядами станков и ящиков. Я чувствовала, что надо успокоиться и просто подождать. Адель всё равно пойдёт обратно мимо нас.

Во мне больше не было ярости. Только холодный расчёт. Я смотрела на Алекса — он сидел очень спокойно и молчаливо, глядя в одну точку. Это меня немного пугало. Не то чтобы он был злым, просто в нём чувствовалась какая-то тяжёлая, затаённая усталость, которая могла обернуться чем угодно. Гриша, наоборот, даже сейчас был улыбчивым, активным, располагающим к себе. Он что-то болтал, шутил, но я не слушала. Я думала о том, что мы здесь делаем и что будет, когда Адель вернётся.

Я буду помнить эту картину очень долго. Дверь проходной открывается, и входит Адель — гордой походкой, как будто весь мир принадлежит ей. За спиной у неё, развалившись на диване, сидит Гриша. Она смотрит прямо на меня, как будто ждет команды, чуть сбоку её пронзает взглядом Алекс. Её лицо — абсолютное полное удивление. Никогда не забуду! Алекс медленно встаёт, грозно, и Гриша вскакивает в момент. Адель начинает что-то верещать, говорить какого хрена мы тут делаем. Но Гриша мигом швыряет её на диван. Юбка задирается, ноги в разные стороны, она продолжает возмущаться и сыпать проклятиями.

— Вы что, совсем тронулись умом? — кричит она. — Выродки! Я вас всех сгною! Клещ вас на куски порвёт! Твари! Крысы вшивые! Да я. ..

Гриша нависает над ней. Я говорю ей заткнуться, потом говорю Грише, чтобы он посадил эту шавку ровно. Она всё ещё сыпет проклятиями когда Гриша хватает её за пальто, швыряет на стул, и держит за воротник. Я начинаю импровизированный допрос, хочу выведать все подробности. Кто она? Что тут делает?

Она только продолжала сыпать проклятиями. Я стояла напротив и смотрела, и во мне не было ярости — только холод. Я ждала. Она выдохнется, рано или поздно, и тогда заговорит. Эта сука слишком много на себя взяла, она чувствует безнаказанность, абсолютную власть. Но она выдохнется. Рано или поздно...

Поздно.

Я хватаю её за волосы. Резко, у корней, как учила жизнь. Она вскрикнула, и я повалила её на стол. Лицом вниз, держа за волосы, запрокинула голову. Она извивалась, но я была сильнее. Не потому что сильнее физически - потому что злее! Я рванула на ней рубашку, ткань треснула, пуговицы полетели в стороны. Под рубашкой — лифчик. Новый. Не для этого города. Я сорвала и его. Грудь вывалилась на холодный стол, соски мгновенно затвердели от холода. От неожиданности.

— Ты знаешь, какие шесть болевых точек к женщины.. — спросила я. — Самых болезненных?

— Я знаю!

Соски. Если их сжать, выкрутить, потянуть — боль пронзает до позвоночника. Отдаёт в низ живота. В ноги. Женщина не может терпеть, не может думать. Только кричать.

Клитор. Если надавить сильно, ногтем, или сжать между пальцами — больно так, что темнеет в глазах. Мутит. Хочется сжаться в комок, но не можешь.

Внутренняя сторона бёдер. Кожа тонкая, нежная. Если ущипнуть, укусить, провести ногтем — слёзы сами текут. Не от боли даже, от смеси чувств

Задний проход. Если резко, без подготовки, без смазки — боль адская. Разрывающая. Такая, что кричишь, не думая.

Волосы. Если схватить у корней и дёрнуть — не больно, а страшно. Унизительно. Как будто ты не человек, а кукла.

Я видела, как она слушает. Как в глазах мечется страх. Я наклонилась ближе:

— Загадай число от одного до шести.. — сказала я..

Она молчала. Смотрела на меня. В глазах — ненависть. И страх. Я обошла стол сзади, взяла её за бёдра, придвинула ближе. Юбка задралась окончательно. Трусы под стиль юбке дерзкие. Я нащупала клитор через ткань. Начала крутить. Медленно. Сначала легко, потом сильнее, она дёрнулась.

— Хорошо, — сказала я. — Начнём с второго пункта. Что у тебя за схема с деталями или поставками? Рассказывай.

Она молчала. Только дышала часто, я сжала сильнее. Ногтем.

— Не ваше дело! — выкрикнула она. — Вас это не должно волновать! Вы никто! Крысы!

Я отпустила клитор. Взяла её за волосы. Подняла голову. Посмотрела в глаза.

— Ты подставила Алекса, — сказала я. — Те разбитые коробки, Ты сказала, что это он. Он потерял работу. Ты подставила Анну, привела людей с завода. Они избили её ни за что. Больную беспомощную, ты знала! Ты всё знала. Ты играешь со всеми. С Клещом, с заводами, с нами. Ты думала, что ты королева!? Что тебе всё можно?!

Я отпустила волосы. Она упала лицом на стол. Я кивнула Грише. Он подошёл, взял её за плечи, поставил на колени передо мной. Я села на стул смотрела на неё сверху вниз.

— Где твоя спесь теперь? — спросила я. — Где твоя наглая походочка? Ты думала, что ты неприкосновенна. Что ты лучше всех. А теперь ты стоишь на коленях! Передо мной. И ты расскажешь! Всё! Или я отдам тебя им.

Я кивнула на Алекса и Гришу. Алекс смотрел на неё молча, Гриша улыбался. Но нехорошо. Она посмотрела на них, потом на меня, потом снова на них. Я видела, как она ломается. Медленно. Как трещина идёт по стеклу.

— Детали, — прошептала она. — Я возила запчасти. Для грузовиков. Туда обратно. Топливо. Я брала топливо и масло. Продавала. Везде всем. Налево. Клещ не знал. Я говорила что..

Она замолчала. Я смотрела на неё, но не чувствовала ничего. Только холод. Я встала и подошла к ней

— Кто ещё знает? Кто тебе помогал?

Она подняла на меня глаза. Красные. Осознающие

— Они все недалекие идиоты..

Я не дала ей договорить, кивнула Грише, он поднял её поставил на ноги. Я смотрела на неё разбитую жалкую. И думала, что когда-то я тоже была такой, может, не такой же. Но разбитой. И никто меня не жалел. И я не буду жалеть. Я не могу. Потому что если я начну жалеть — я сдохну.

Я Юнона. Я ещё дышу. И сегодня я узнала правду.

Я держала её за волосы, и она говорила. По частям. Сначала одно слово, потом другое. Как будто каждое давалось ей с болью. Я не торопила. Я ждала.

— Детали...Разные для ваших грузовиков тоже...

Потом замолчала, я дёрнула волосы. Сильнее, она слегка вскрикнула и продолжила:

— На завод. Обратно. Брала иногда топливо. Фиктивные заказы на валы. Батареи. Потом продавала. Клещ не знал...

Я отпустила её волосы и она откинулась на стул. Я обошла её и встала напротив. Посмотрела на неё на её открытую грудь. На лифчик, который я сорвала. На губы. Она была красивой. Даже сейчас. Сучка. Высокомерная сука. Я вспомнила, как она стояла на складе. Как бросила коробку на сиденье. Как заставила нас с Гришей трястись в холодном кузове. Как улыбалась, когда Алекс получил выговор. Как сказала: «Теперь это твои проблемы». Я вспомнила всё.

— Ты стояла тогда на складе, — сказала я. — Ты бросила коробку на сиденье. Ты знала, что мы будем мёрзнуть. Тебе было плевать. Ты улыбалась. Ты всегда улыбаешься, когда другим больно. Когда другим тяжело. Ты думала, что ты королева. Что ты неприкосновенна.

Я посмотрела на Алекса, он слушал. Я видела, как его лицо меняется. Как напрягаются мышцы над скулами, как кулаки сжимаются. Он вспоминал. Всё. Как она подставила его с коробкой. Как он остался без работы. Без денег. Как она даже не посмотрела в его сторону. Как будто он — пустое место. Он встал. Подошёл. Ярость в глазах. Но что-то ещё. Что-то другое. Он смотрел на неё. На её грудь. На открытую кожу. На беспомощность И я видела, как ярость смешивается с чем-то ещё. С тем, что просыпается в мужчине, когда женщина лежит перед ним. Раздетая. Уязвимая. Он подошёл к её лицу. Она подняла глаза И он снял штаны. Достал член. Ещё не окрепший, но уже набухающий. Он держал его в руке, смотрел на неё сверху вниз.

Я стояла в стороне и смотрела. Не чувствовала ничего — только холод. И где-то глубоко что-то ещё. Не жалость, нет. Что-то другое. Может, понимание, что мы все — звери. И что иногда, чтобы выжить, нужно стать зверем. Я не остановила его. Я не собиралась. Она должна была узнать, каково это — когда ты никто. Когда ты просто тело. Для чужой ярости. Для чужого желания. Я ждала, что она скажет. Что сделает. Что будет дальше.

Алекс взял её за волосы, поднял голову. Она зашипела, он посмотрел на меня. Я кивнула. Он держал его в руке и смотрел на неё сверху вниз

Рот приоткрылся. Он вставил член. Не глубоко только головку. Она замычала, попыталась оттолкнуть языком. Он не позволил вошёл глубже. До половины. Она давилась, Алекс держал её за волосы и начал двигаться. Медленно потом быстрее и быстрее. Она хрипела.

— Теперь ты молчи. Теперь ты не королева. Теперь ты просто дырка. Поняла!? Просто дырка для тех, кого ты кинула. Для тех, кого ты подставила!

— Теперь говори. Что ты делала на заводе? С кем? Быстро!

Он вытащил член, Адель хватала воздух ртом. Слюна текла по подбородку, она посмотрела на него. В глазах — ненависть. Она прошептала:

— Пошёл ты.

Он замер, положил ее голову на спинку дивана. Член снова у её губ, теперь он был твёрдым. Полностью набухшим тёмным, головка блестела. Он снова вставил его ей в рот. Глубоко до горла. Она давилась, хрипела, но не отстранялась. Он двигался. Резко. Грубо. Она царапала спинку ногтями. Я стояла рядом. Смотрела. Холодно.

Потом я обошла из сзади. Она не видела меня. Я протянула руку между её ног, нашла клитор, сжала его двумя пальцами, ногтями. Она взвизгнула прямо на член Алекса. Он застонал но не от боли. От удовольствия. Я начала крутить, медленно, потом сильнее. Она дёргалась, пыталась сжать ноги, но я дальше крутила. Сжимала. Она мычала что-то невнятное. Алекс двигался в её рту, а я чувствовала, как её клитор напрягается под моими пальцами.

— Говори. Или я оторву его.

Я стояла позади неё. Юбка всё ещё была задранa, трусы спущены до колен. Она полулежала на диване, Алекс держал её за волосы, член всё ещё у её губ. Я смотрела на её зад. Белый. Мягкий. Никаких следов. Никаких шрамов. Она не знала, что такое холод. Что такое голод боль и лишения. Что такое три часа в кузове, когда ветер пробирает насквозь, а ящики впиваются в спину.

Я размахнулась и ударила. Со всей силы. Ладонью по заднице. Звук — как хлыст. Она дёрнулась, вскрикнула, я ударила ещё раз по другой ягодице. Ещё.И ещё. Пока кожа не стала красной. Пока не начали проступать следы пальцев.

— Не смешно? — спросила я. — Как нам по три часа в кузове мёрзнуть? Как нам трястись на ящиках, пока ты в кабине куришь? Как нам слушать, как ты смеёшься? Не смешно теперь?

Она молчала только всхлипывала. Я схватила её за трусы. Красивые. Дорогие. Я потянула их вверх. Резко. Ткань впилась в промежность в складки в клитор. Она взвизгнула, я тянула ещё. Сильнее. Трусы натянулись, врезались в кожу. Я видела, как ткань вдавливается в её губы. Как они напрягаются и раскрываются. Я потянула ещё, Алекс все также двигался у неё во рту, я тянула. Тянула, смотрела как ткань режет её. Как она извивается. Как пытается сжать ноги, но это не помогает.

— Говори, — сказала я. — Кто на заводе. С кем ты говорила? Что они хотели? Или я порву их. Вместе с тобой.

Гриша не выдержал. Я увидела, как у него выпирает из брюк, настойчиво, ткань натянулась, ствол уже упирается в ремень. В этом парне дури было не занимать, и сейчас он смотрел на неё так, будто ждал этого дня очень давно. Я передала ему натянутые трусы. Он взялся за них обеими руками, потянул вверх. Она аж приподнялась на носках, но не вскрикнула. Только дышала чаще. Он держал её за трусики как за поводок. Потом расстегнул ремень спустил брюки. Член выскочил мгновенно — прямой венистый, крепкий, ровный, с напряженной головкой. Он подошёл, приставил головку к её клитору. Начал тереть, быстро яростно раз двадцать тридцать. Она дёргалась, но не от боли. Я видела, как её бёдра сами подаются навстречу. Чувствовала как клитор набухает, краснеет, становится скользким. Гриша приставил член ко входу. Надавил. Медленно сантиметр за сантиметром проникая в нее, наслаждаясь. Она была горячей и податливой. Когда он вошёл до конца она выгнулась, но не заплакала, глаза были сухими только зрачки расширились. И что-то ещё — злость, смешанная с чем-то, что она сама не хотела признавать.

Я стояла рядом. Смотрела.

— Сюда тебе разгрузить? В твою дырку? Сейчас и ты поработаешь часок, а Гришаня отгрузит тебе по самые яйца.

Она не ответила только смотрела на меня. Взглядом, в котором не было слёз, только ненависть и принятие. И что-то ещё. Может, поражение? Гриша начал двигаться. Медленно. Глубоко. Она принимала каждый толчок каждый сантиметр, её тело отвечало, даже если разум сопротивлялся. Я видела, как напрягаются её мышцы. Как она сжимает его внутри. Как дышит — рвано, глубоко, с придыханием. Она не плакала. Она не кричала. Осознала ли она?

Я схватила её за горло. Сжала. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала. Гриша всё ещё двигался в ней, но медленнее, чувствуя, как напряглось все её тело.

— Что за бумаги? — спросила я. — Какие бумаги ты постоянно возила с собой?

— Да они все дебилы! Все! Что здесь, что у нас. Тупые кретины! Я договорилась с Марком, он живет в соседний городе в 100 километрах и туда все скидывала! Что вам не особо надо было! Что получалось незаметно забрать. У него там ангар и гараж!

Она хрипела. Пыталась вдохнуть, я ослабила хватку и она затараторила. Быстро. Сбивчиво.

— Бумаги... накладные...запчасти..одежда.. я не знаю... я просто привозила... Марк... он... у него гараж...мы там топливо иногда берем... меня познакомили еще 3 года назад..

Я отпустила её горло, схватила за волосы и швырнула на диван. Она упала на край. Не сопротивлялась, просто лежала, глаза открыты, смотрела на меня. Шок. Настоящий. Я видела такое раньше. Когда человек уже не здесь, когда он просто ждёт, что будет дальше. Она не плакала. Не кричала. Просто была.

Я посмотрела на Гришу. Он стоял, член торчал. Твёрдый буквально стальной. Такого твёрдого я давненько не видела. Он смотрел на неё, на её зад, на то, как она лежит. Он подошёл, сел к её лицу, взял свой член в руку и приставил к её губам, головка раздвинула губы. Она не сопротивлялась. Он вошёл властно медленно до половины начал двигаться, держа её за голову, входя все глубже, а она принимала. Без эмоций. Без слёз. Как кукла.

Её задница задралась. Сама или Гриша приподнял. Я не заметила как Алекс подошёл сзади, кинул штаны на стул достал член, приставил. Вошёл сразу глубоко. Я видела, как раздвигаются её губки, как они обхватывают его, как он входит полностью. До конца. Она выгнулась но не вскрикнула. Алекс продолжал двигаться. Не быстро, как Гриша - медленно, но глубоко. Каждый толчок — до упора. Я видела, как её тело реагирует, как мышцы сжимаются. Как она принимает два члена одновременно. В рот и в пизду. И она уже не сопротивлялась. Работала

Гриша откинулся на спинку дивана. Член торчал вверх, блестящий, твёрдый. Она лежала между его ног лицом вниз. Я взяла её за голову двумя руками. И сама стала насаживать. До основания. Она давилась хрипела. Я не давала ей передохнуть. Вытаскивала и снова до глотки. Потом снова вниз до яиц. Заставляла облизывать всё. От промежности до головки и по новой. Языком, губами, горлом. Она работала. Не по своей воле, но работала. Я чувствовала, как её слюна течёт по моим пальцам, по его яйцам. Как её губы сжимается вокруг него. Как она давится. И мне это нравилось. Не потому что она страдала, а потому что я управляла. Я. Не она. Не Клещ. Не Адель. Я.

Алекс ебал её сзади. Методично размашисто медленно и глубоко. Я видела, как её тело подаётся вперёд от каждого толчка. Как её задница вжимается в его бёдра. Как она стонет. Не от боли, от чего-то другого. Я чувствовала власть. Над всеми. Над ней. Над Гришей, над Алексом. И чувство справедливости! Холодное. Веское. Честное. Как нож.

Я наклонилась к её уху. Держа голову на его члене. Спросила:

— Давно ты делала так? С заводом. С топливом. Сколько?

Она сосала Грише усердно, я дёрнула её за волосы. Приподняла голову, она хватала воздух ртом. Слюна текла по подбородку

— Сколько?! — заорала я.

Она вздрогнула, посмотрела на меня. Глаза мокрые, но не от слёз, от усилия. От унижения. От того, что её тело не принадлежит ей.

— Не помню! — выкрикнула она. — Пару лет! Три! Пять! Не помню!

Я развернула её лицом к Грише, уткнула носом в его яйца. Вжала. Сильно, чтобы почувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда не забыла.

— Давай работай, — сказала я. — Языком. Как следует. Пока он не кончит. Или пока я не скажу!

Она не сопротивлялась не потому что боялась, потому что поняла — бесполезно. Она высунула язык. Лизнула. Одно яйцо. Потом другое. Потом провела по всей длине члена. Снизу вверх. Медленно мокро. Гриша застонал. Откинул голову сжал подлокотник дивана. Я стояла рядом, смотрела и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Не жалость. Нет. Удовлетворение. Она делала это не по своей воле, но делала. Она работала. Как мы работали. Как я работала. Всю жизнь. На Клеща. На себя. На выживание. Теперь она!

Я смотрела на Алекса, он не останавливался. Входил и выходил методично размеренно как поршень, её губки как будто тянулись за ним когда он полностью выходил, и раскрывались широко, когда она принимала его целиком до матки. Она подаётся назад навстречу. Тело предаёт. Всегда предаёт. Она лизала сосала дрочила Грише его каменный стояк. Я вновь наклонилась и взяла её за подбородок, повернула к себе. Глаза в глаза.

— Пять лет, — сказала я. — Пять лет ты играла. Строила из себя королеву. Носила пальто. Кеды. Кольца. А мы мёрзли. Голодали. Умирали. Пять лет.

Она смотрела на меня. Молчала. Я отпустила подбородок, она продолжила сосать с характерными звуками

— Кончай! В рот. Всё! До капли. Она проглотит!

И Гриша дёрнулся. Раз. Два. Три. Я засмотрелась. На его лицо, на то, как напряглись мышцы на шее, как вздулись вены на лбу. Как он закусил губу. Яйца подтянулись ствол пульсировал. Я видела, как они сжимаются. Раз. Два. Три. Четыре. Пять... Секунд пятнадцать. Может, больше. Он кончал долго, как будто месяц не кончал. Может, и правда месяц. Может, больше? Сперма наполняла ее рот. Первая струя — должно быть выстрелила в горло или на язык. Густая белая. Вторая Третья прилетела ей на лицо, все губы в сперме, но она не отстранялась. Она принимала. Всё. До последней капли. Я видела, как её горло двинулось. Как она сглотнула, как вытерла губы тыльной стороной ладони. На лице осталось немного. На щеке на подбородке.

Она упала лицом на бедро Гриши тот откинулся и тяжело дышал. Глаза закрыты руки трясуться. А Я стояла и и смотрела. Смотрела и чувствовала власть! Власть и справедливость.

Я Юнона! Я ещё дышу! И сегодня я победила.

В голове было легко и пусто, как бывает только после того, как всё наконец встало на свои места. Я сделала то, что должна была. Восстановила справедливость — холодную, отточенную, безжалостно и неотвратимую

Я просунула руку между ног это сучки. Пальцы сразу нашли клитор. Набухший твердый и мокрый. Я надавила. Сильно. Она вздрогнула и выгнулась, но не вскрикнула, только задышала еще чаще. Я чувствовала, как член Алекса ходит в ней. Туда-сюда. Медленно. Глубоко. Через стенку влагалища пальцами я чувствовала каждый его толчок. Каждое движение. И мне почему-то захотелось почувствовать какой он. Насколько его головка рельефная и налитая. Я просунула палец глубже, в неё. Вместе с ним. Я почувствовала его член, он был очень горячий. Головка раздвигала ее и у упиралась в стенку. Налитая как спелый плод. Он застонал, дёрнулся и вошёл еще глубже, я чувствовала, как её мышцы судорожно сжимаются очень быстро вокруг него. Вокруг моего пальца. Я надавила на клитор снова, еще, она выгнулась и закусила губу. Но не заплакала. Не вскрикнула. Только дышала. Рвано. Глубоко. Я смотрела на её лицо, на то, как она борется с собой. С телом. С желанием. И я чувствовала власть. Полную. Абсолютную. Я управляла её телом. Его членом. Всем.

Я вспомнила, как ждала. Ночами, в цеху, в темноте, у ворот. Когда она уезжала и когда не приезжала. Когда я мёрзла, голодала, считала минуты. А она в это время была в другом городе — сгружала наши детали. Наши. И покупала шмотки: пальто, кеды, кольца, кружевные трусы. Дорогие. Как те, что я сорвала с неё.

Она рассказала как несколько лет уже завязывала знакомства и сбывала все подряд...какие-то люди даже не всех помню, они находили меня... сами... просили...торговались...стелились..ждали..

— И ты ждала тогда... — сказала она. — Я знаю... ты ждала... я видела... но мне было... плевать... я думала... вы никто... вы просто...

Она не договорила. Алекс впихнул полностью в ней стало очень тесно, я отпустила клитор. Убрала руку и посмотрела на неё со стороны, на то, как она лежит. Раздетая. Униженная. И рассказывает наконец-то. Всё. Я слушала. Запоминала. Имена. Города. Заводы. Марк. Ева. Самолет. Гараж. Топливо. Всё.

Я Юнона. Я ещё дышу. И сегодня я узнала всё.

Перед глазами те самые ящики и коробки из-за которых все началось. Разбитые те самые. Которые она привезла, которые свалила на нас, которые стали причиной всего. Я схватила её за сосок. Сжала между пальцами. Он был ровно как у меня, тот же размер таже форма. Твёрдый. Набухший Я сжала и покрутила. Она заскулила, но я уже не хотела причинять ей боль, я хотела понять что в моей власти. Что я могу. Что я чувствую. Я держала её сосок, чувствовала, как он твердеет под пальцами. Как кровь приливает и твердеет ещё больше. Я отпустила, посмотрела.на её грудь. Второй размер. Может, больше. Полная. Тяжёлая. Соски торчат. Красные и набухшие. Интересно сколько парней их так сжимали, я провела пальцем по ареоле. Медленно. Кругами. Она вздрогнула, дыхание сбилось. Я смотрела на неё, как она реагирует, как тело предаёт её. Как оно отвечает. Даже сейчас, даже после всего. Я улыбнулась и снова сжала, но теперь легче играя, она застонала. Тихо. Почти неслышно. Я наклонилась к её уху. Прошептала:

— Коробки разбитые помнишь? Ты привезла их. Свалила на нас. Сказала — наши проблемы. Помнишь?

Она молчала. Дышала. Я сжала сосок. Сильнее.

— Помню, — прошептала она. — Помню.

— Хорошо, — сказала я. — Теперь расскажи. Всё. Про них и про заводы. Про Марка. Про всё. Или я буду делать это всю ночь.

Она заговорила. Снова обрывками, но уже без злобы без вызова. Я слушала и держала её сосок. Чувствовала власть. И что-то ещё... Что-то, что я не хотела признавать...

— Говори. Всё. Про гараж. Про топливо. Пока они не кончили! Потом будет поздно.

Алекс вышел из неё со звуком мокрым громким. Наверное он уже близко. Я почувствовала, как её тело дёрнулось и сжалось. Пустота. Он тяжело дышал, член блестел

— Коробки! — сказала я и вдарила по заднице.

Пальцы впились в мягкую плоть, её дырочки стали податливыми под моими пальцами. В её смазке горячей скользкой. Она была мокрой. От Алекса от Гриши от себя. Я надавила на анус. Один палец вошёл. Властно. почти без сопротивления.

— Коробки!

Она не отвечала. Дышала рвано, я вытащила палец плюнула и надавила двумя пальцами. Она выпучила глаза, рот открылся, но даже завизжать не успела от неожиданности. От того, что я была внутри неё. Я держала её и чувствовала, как она сжимается как пытается вытолкнуть, но я не давала. Алекс подошёл сзади плюнул ей на киску прямо на раскрытые губки. Я видела, как слюна стекает. Как она блестит, её тело вздрагивает когда он приставил член и входит в ее пизденку. Он делает это медленно но глубоко. Я чувствовала его член через тонкую стеночку пальцами. Казалось, что её насадили по самое горло. Я держала двумя пальцами как крюком. В заднице. И чувствовала каждый толчок каждое движение. Это было красивое зрелище! Я признала. Аппетитная сучка. Особенно когда не выёбывается. А когда её выёбывают.

Я вцепилась другой рукой в её ягодицу. Сжала очень сильно так что следы пальцев отчетливо красовались.

— Да! Я знала, что ты меня ждёшь! — выкрикнула она.

Я замерла. Пальцы внутри неё, ствол Алекса чуть ниже. Она говорила зло сквозь слёзы. Но говорила.

— Да! Я тогда заставила его меня везти к Марку! Я знала, что ты ждёшь! Я видела! Мне было плевать! Плевать!

Я надавила пальцами, двинула их глубже глубже. Она вскрикнула, а Алекс двигался не останавливаясь.

— Коробки там подменили?! — спросила я.

Она дёрнулась. Попыталась сжать ноги. Не смогла. Мои пальцы держали.

— Да! Ваши скинули! А обратно положили всякий хлам! Потом сказала — не в курсе! Клещу сказала, что это твой Алекс водить не умеет! Или Анна накосячила! идиоты!

— Ты сказала Клещу, что это Алекс? — спросила я. — И Анна?

Она молчала. Я схватила её за волосы. Подняла голову.

— Отвечай.

— Да, — прошептала она. — Сказала. Пусть думает. Пусть все думают. Я тогда очень устала. Я хотела уехать поскорее. Я хотела...

Я слушала и смотрела, рука всё ещё лежала на её заднице, пальцы в анусе. Я чувствовала, как Алекс двигается. Медленно. Глубоко. Его член входил и выходил из неё, я потрахивала её пальцами в попу и она вздрагивала каждый раз. Я смотрела как он двигается, на его зад. Голый напряжённый его мышцы сжимаются, когда он входит и расслабляются, когда выходит. Механически и прекрасно. Туда-сюда. На всю длину. Его яйца шлёпали по её киске. Мокро. Громко. Ритмично.

Он был красив. Наверное, только сейчас я это заметила. Не лицом. Не телом. Движением. Тем, как он это делал, без злобы, без спешки, как идеальный механизм. Просто делал. Как работу. Как что-то, что нужно довести до конца. Я смотрела на его спину, напряженные лопатки, испарина на позвоночнике. Он дышит ровно глубоко. Он не стонал. Не рычал. Только дышал и двигался. Я поймала себя на том, что засмотрелась. Не на неё. На него. На то, как он трахает. Как его тело работает. Как он весь отдаётся этому. Механически, но красиво, я никогда не думала, что можно так. Без злобы. Без эмоций.

Его член на секунду выскользнул из неё. Мокрый и блестящий, я тоже вытащила свои пальцы из её дырки. Она выдохнула опустошенно, а я взяла его член в руку. Он такой мощный и твёрдый. Пульсирующий. Плюнула несколько раз прямо на головку, слюна потекла по стволу. Я подвела его к её заднему входу и надавила. Он не сразу вошёл, но я направляла, чувствовала, как головка упирается, анус лениво сопротивляется. Потом поддаётся. Я смотрела, головка раздвигает её зад. Медленно. Сантиметр за сантиметром, её лицо удивлённое, испачканное в сперме. Впервые она задержала дыхание на секунду может, больше, когда он стал входить в её задницу. Он зашёл на треть и она выгнулась, вжалась в спинку, но не вскрикнула. И он начал двигаться раздвигая её изнутри. Я схватила его за яйца, сжала, парень застонал и начал кончать в нее. Двигаться и кончать, я чувствовала, как сокращаются его яички под моими пальцами. Толчок. Ещё толчок. Он уже вколотил в неё наполовину. Ещё пару залпов спермы и он зашёл почти полностью. Я отпустила его яйца. Он сделал ещё пару движений дерганых глубоких, потом вышел из нее. Адель осталась лежать разбитая мокрая наполненная, сперма вытекает из неё.

Член Гриши или так и не опал или снова встал после такого зрелища. На нём ещё блестели капли спермы. Он подошёл к её лицу. Молча приподнял ее голову. Вставил ей в рот несколько раз, заставил высосать всё. До капли, она не сопротивлялась. Я встала и посмотрела на неё, на Алекса, на Гришу. Никто не сказал ни слова. Мы просто ушли — молча, в холодную тихую ночь.

Я шла домой. Одна. Ноги не слушались. Руки тряслись. Не от холода. От чего-то другого. Я думала о том, что произошло. О том, как держала её. Как насаживала. Как чувствовала власть. И справедливость. Я думала о том, что теперь знаю и терялась в мыслях. Про коробки. Про заводы. Про Марка. Про неизвестный гараж и топливо. Я знала всё. Почти всё. Осталось найти Марка. Но зачем? Или Клещ если узнает правду... Алекс оправдается. Анна поправится. Всё встанет на свои места. Или не встанет? Или оно так не работает? Посмотрим.

Я зашла в дом упала на кровать и закрыла глаза.Перед глазами все еще её лицо испачканное в сперме. И его задница. Голая напряжённая механически вколачивающая как метроном. Я не знала, что чувствую. Может, ничего. Может, всё сразу. Я устала. Очень устала. Но я ещё дышу.

Я Юнона. И завтра будет новый день. Новый голод. Новое желание. Но сегодня я победила.