Осень

Меня зовут Юнона. Это имя мне дала женщина, которая ушла на моей шестой зиме.

Я просыпаюсь в бетонной трубе, которую называю домом. Пахнет мокрой золой и ржавчиной. Во рту — вкус вчерашней воды из лужи, отдающей железом. Я сжимаю рукоятку ножа — это не нож, а заточенная ложка, обмотанная изолентой. Но он уже трижды спасал мне жизнь. Значит, это нож.

Снаружи серый рассвет. Снег не белый, а жёлто-серый, как старая кость. Я иду к развалинам рынка. Там всегда кто-то есть. Кто-то, кто ещё надеется выменять, украсть, отнять. Я не надеюсь. Я просто иду.

За мной увязывается мужчина. Худой, в драном бушлате, с глазами, которые уже всё решили. Я знаю этот взгляд. Он видит во мне не женщину. Он видит мясо, которое можно продать, и куртку, которую можно снять. Я сворачиваю в переулок. Тупик. Стена. Он думает, что загнал меня. Он ошибается. Он подходит слишком близко, и я чувствую запах его немытого тела и голода. Он открывает рот, чтобы сказать что-то вроде «не дёргайся». Я не дёргаюсь. Я бью. Ложка входит под рёбра, как в мокрую глину. Раз. Два. Три. Он хрипит, оседает, цепляется за меня. Я держу его, пока он не затихает.

Потом я проверяю карманы. Хлеб. Кусок хлеба, твёрдый, как камень. И зажигалка. Настоящая зажигалка. Я снимаю с него ботинки. Они мне велики, но я всё равно беру. Я перерезаю ремень и забираю нож — настоящий, с деревянной ручкой. Лучше моего. Я не чувствую вины. Я чувствую тяжесть. Вес еды, вес металла, вес ещё одного дня, я вытираю лезвие о его штаны и думаю только о том, где укрыться до темноты.

Здесь нет жестокости. Здесь есть только «успел» и «не успел». Я Юнона Я успела. Он — нет.

Весна

Спуск в метро — как в шахту. Тёмная, холодная, дышит сыростью и гнилью. Лестница крошится под ногами, перила давно срезали на металл. Внизу — свет. Не электрический. Костры в бочках, жирные, чадящие. Пахнет жареным жиром, мочой, дымом и чем-то сладковатым — вроде гниющих яблок, только здесь яблок нет. Станция когда-то называлась «Проспект Мира». Теперь просто — Яма. Торговля идёт вдоль путей. На рельсах — ржавые вагоны, в них живут. На перроне — ряды. Кто-то продаёт патроны, кто-то — таблетки, кто-то — себя. Я иду вдоль, не поднимая глаз. Но вижу всё.

Карманники. Двое. Мальчишка лет двенадцати, глаза как угли, и девчонка чуть старше, с лицом, которое уже не помнит, что такое улыбка. Работают в паре. Мальчишка толкается, орёт, просит еды, а девчонка в это время режет сумку. Классика. Я знаю этот танец. Сама танцевала. Мальчишка подлетает ко мне, тянет руки к моей куртке. Я перехватываю его запястье. Резко. До хруста. Он визжит. Девчонка замирает с ножом в руке. Я смотрю ей в глаза. Она понимает. Убирает нож. Я отпускаю пацана. Он падает, прижимает руку к груди. Я не убиваю. Дети — это будущее. Даже здесь. Особенно здесь.

Иду дальше — и вижу её. Матёрая, лет сорока, может, больше, сидит на ящике из-под патронов. На скулах и шее — шрамы; на ней красное, когда-то бархатное, а теперь засаленное платье с вырезом до пупа, тяжёлая грудь висит, как два мешка с песком. Она не стесняется — да и зачем, если здесь никто не смотрит на тело иначе как на товар. Рядом двое охранников: один с обрезом, второй с арматурой. У её ног — ящик с настоящими консервами: свинина, говядина, даже рыба; рядом пакетики с порошком, таблетки, ампулы, шприцы. А под прилавком, краем глаза, я вижу тяжёлый чёрный пистолет — «Макаров» или что-то похожее.

Я подхожу. Охранник с обрезом напрягается. Женщина поднимает глаза. Улыбается. Зубы жёлтые, но целые. Значит, ещё не всё потеряла.

— Свежая кровь? — спрашивает она, кивая на меня

— Уже остыла, — говорю я, кивая на рукав

Она смеётся. Хрипло, как ворона.

— Что надо?

— Жратва. И ствол

Она оглядывает меня. Медленно. От ботинок до лица. Останавливается на ноже за поясом. На зажигалке в кармане. На ботинках мертвеца, которые я всё ещё несу.

— Ствол — это серьёзно, — говорит она. — Ствол — это не консервы. Ствол — это власть...Я не слушаю ее монолог

Я молчу. Она права. У меня нет власти. У меня есть только нож и злость.

— Что можешь предложить?

Я выкладываю на ящик: ботинки, нож мертвеца, зажигалку. Она смотрит. Берёт зажигалку. Щёлкает. Огонёк дрожит. Она улыбается.

— Зажигалка — хорошо. Нож — дерьмо, но сойдёт. Ботинки — мало. Но мне нравится твоя наглость. — Она откидывается. — Могу дать банку свинины. И пачку левомицетина. Вижу, у тебя рука гниёт.

Я смотрю на свою руку. Рана от ржавого гвоздя. Красная, опухшая. Она права. Ещё день-два, и я сдохну от заражения.

— Мне нужен ствол, — повторяю я.

— Ствол стоит дороже, чем ты. — Она наклоняется. Грудь почти вываливается. — Но есть работа. Один человек. Приходит за консервами. Должен мне. Должен много. Мне нужно, чтобы он не ушёл.

— Кто?

— Какая разница? — Она пожимает плечами. — Молодой. Глупый. С пистолетом. Но пистолет — мой. Я дам тебе свой. Ты сделаешь дело. Потом получишь ствол. И патроны. И ещё банку.

Я думаю. Медленно. В голове шумит от голода. Рука пульсирует. Я знаю, что она врёт. Может, кинет. Может, убьёт после. Но выбора нет. Или так, или сдохнуть в трубе.

— Сначала еда, — говорю я. — И лекарство.

Она кивает. Охранник достаёт банку. Свинина. Я беру. Открываю ножом. Запах мяса бьёт в нос. Я не помню, когда ела мясо. Я запускаю пальцы в банку. Жир. Соль. Я глотаю, почти не жуя. Она смотрит. Улыбается.

— Хорошо. Теперь слушай. Его зовут..да не важно. Придёт через час. К третьему вагону. Ты знаешь, что делать.

Я вытираю рот. Киваю. Беру левомицетин. Глотаю две таблетки. Горько. Но плевать.

— И ещё, — говорит она. — Если ты попробуешь меня кинуть, я найду тебя. Даже под землёй. Даже в аду. Поняла?

Я смотрю ей в глаза. Долго. Потом говорю:

— Я не кидаю. Я убиваю.

Она смеётся, откидывается на ящик. А я ухожу в тень к третьему вагону. Ждать.

За консервы не убивают, тут явно что-то другое замешано, думаю я

Час Два. Я вижу его. Он выныривает из задней двери третьего вагона — быстро, бесшумно, как рыба в мутной воде. Мальчонка. Лет двадцать, может, меньше. Но фигура — плечи, спина, ноги — как у пловца. Бывший спортсмен. Такие здесь долго не живут, если не научатся бегать или убивать. Он бежит. Значит, пока...

Мои зрачки расширяются. Сами. Я чувствую, как низ живота тянет, будто там натянули ржавую струну. Я не трахалась несколько месяцев. Последний был зимой. Он умер. Я не жалею. Но тело помнит. Тело хочет. Это слабость. Я впиваюсь ногтями в ладонь до крови. Боль отрезвляет. Бедра сжимаются.

Он останавливается и оглядывается. В руках у него небольшая сумка, которую он прижимает к груди, как ребёнка; глаза бегают — он ищет кого-то или что-то. Я стою в тени между вагонами, он меня не видит, а я вижу всё: как он дышит, как напрягаются жилы на шее, как под курткой у пояса проступает что-то твёрдое. Пистолет. Тот самый. Молодой, глупый, с пистолетом. Женщина не соврала — только не сказала, что он будет таким.

Я могла бы подойти, сказать что-нибудь; может, он бы даже улыбнулся, и я вспомнила бы, как это — когда тебя касаются не для того, чтобы отнять. Но я знаю, чем это кончается. Я видела. Я была по обе стороны. Сейчас я не могу себе позволить. Не могу позволить себе хотеть: хотеть — значит нуждаться, нуждаться — значит умереть.

Он делает шаг к третьему вагону. Я выхожу из тени, нож уже в руке. Он слышит, оборачивается, глаза широкие — он не ожидал, никто не ожидает. Он открывает рот, но я не даю ему сказать и бью. Он быстрее, чем я думала: перехватывает запястье. Сильный, пловец. Но я не спортсменка — я выжившая. Я бью головой в лицо, слышу хруст, он отпускает, и я вгоняю нож под рёбра — раз, два. Он оседает и смотрит на меня удивлённо, как будто я должна была его пожалеть. Я не жалею. Я забираю пистолет: тяжёлый, настоящий, магазин полный. Проверяю — работает.

В сумке — пакетики с порошком. Таблетки. Много. И записка. «Третий вагон. Жди». Я не знаю, кого он ждал. Меня. Или её. Но теперь это не важно. У меня есть ствол. У меня есть патроны. У меня есть его сумка. И я всё ещё хочу. Но это пройдёт. Всё проходит. Кроме смерти.

Я иду обратно. Женщина в красном платье видит меня. Видит кровь. Видит пистолет. Она тянется к обрезу. Я стреляю первой. Охранник с арматурой падает. Второй не успевает. Я стреляю ещё раз. Поднимает руки. Тихо. Женщина смотрит на меня. Улыбается. Кровь на её зубах.

— Ты быстро учишься, — говорит она

— Ты сказала, что я получу ствол, — отвечаю я. — Я его взяла

Она смеётся. Хрипло. Потом замолкает. Я забираю консервы. Все. И ухожу в темноту.

Я Юнона. Я ещё дышу. И теперь у меня есть власть. Но я всё ещё хочу. И это опаснее, чем голод.

Зима

Левомицетин работает. Опухоль спала. Рука больше не гниет. Я завтракаю тушёнкой.

Потом бегу, выскальзываю со станции, как крыса из горящего трюма, и ночной воздух ударяет в лицо - мокрый, холодный, как тряпка, которой вытирают кровь. Хорошо. Я дышу глубоко, пока лёгкие не начинают гореть, а потом просто иду — быстро, но не бегом, потому что бегущий человек здесь всегда цель. Я растворяюсь в темноте, в этих пустых улицах, где фонари давно не горят, а светятся только окна — жёлтые, красные, иногда синие, как глаза зверя. Город — не город, а кладбище, где всё ещё кто-то шевелится, и я иду мимо, никем не замеченная, потому что все здесь заняты одним и тем же — выживанием.

Сердце колотится не от страха, а от того, что сидит в животе, как зверь, — от желания, которое я пытаюсь утихомирить мыслями о мертвецах, о крови, о том, как нож входит в плоть. Не помогает. Тогда я просто иду, сливаясь с эмоциями города, который хочет, жрёт, трахается и умирает одновременно, и я — часть этого, хочу того же, и от этого никуда не деться.

Я вижу их у бара — дверь хлопает, я вздрагиваю, и наружу вываливаются двое парней и девица. Пьяные в стельку. Девица визжит, смеётся, повисает то на одном, то на другом, юбка задралась, колготки порваны, и парни смотрят на неё, как собаки на кость. Я знаю этот взгляд, видела его сотни раз, и знаю, что они хотят её - и она это знает, может, даже хочет того же, или просто хочет, чтобы её согрели, потому что здесь все хотят тепла, даже если это тепло - чужие руки, которые потом тебя задушат.

Я иду за ними, держась шагов на двадцать, и они не замечают меня, потому что вообще ничего не замечают — пьяные, молодые, глупые. Я читаю их мысли, как объявления на стене: «Сначала я, потом ты», «Нет, я первый», «Да заткнись, она уже готова». Девица смеётся, не понимая, что будет дальше, или понимая, но мне плевать, потому что я думаю только об одном — душ, вода, горячая, смыть пыль, смыть кровь, смыть станцию, смыть всё.

Они заходят в старый двухэтажный дом, главное чтоб была вода, дверь не заперта, здесь особо нечего красть. Я подождала, считая до ста, потом вошла тихо, как тень. В коридоре темно, пахнет пивом, и дешёвыми духами, и уже слышатся стоны — началось. Я иду на звук, и ванная оказывается приоткрыта, замок не работает, света нет, я просто прикрываю дверь и раздеваюсь быстро, почти рывком, и встаю под струи, смывая грязь, кровь, пыль, всё, пока кожа не становится красной, и это больно и хорошо одновременно. Я закрываю глаза, а стоны становятся громче, девица визжит, потом замолкает, потом снова, ритм как метроном, и я слышу, как бьётся плоть о плоть — мокро, грязно. Я открываю глаза, смотрю на своё тело — синяки, шрамы, рёбра, худая, как собака, но всё ещё живая, — и выключаю воду, вытираюсь чужим полотенцем, которое пахнет ими, плевать, одеваюсь быстро, мокрые волосы липнут к лицу, и выхожу в коридор.

И тут я слышу всё в самом разгаре. Дверь в комнату приоткрыта, и я вижу тени — они двигаются, интенсивно, один парень, или ужу другой, девка на кровати, ноги раздвинуты, спина парня изгибается, и она стонет, ей больно или хорошо, не поймёшь, но мои трусы мгновенно намокают, ткань прилипает, только что из душа, и я проклинаю их, себя, всё, потому что мне надо быть незаметной, но желание берёт верх. Я стою, смотрю, одна секунда, две, пять, разрываясь между «уйти» и «остаться», заглянуть, посмотреть, но нет — я знаю, чем это кончается, я всегда знала, но тело не знало, тело хотело. Я делаю шаг назад, потом ещё, потом поворачиваюсь и ухожу, выходная дверь скрипит, но никто не слышит, они заняты, и я выхожу на улицу, в холод, с мокрыми волосами и мокрыми трусами, иду быстро домой, в трубу, спать, потому что завтра будет новый день, новый голод, новое желание, но я всё ещё дышала.

Я Юнона. И я не сдохла. Я еще дышу. Пока

Лето

Я просыпаюсь от того, что кто-то трогает меня. Тёплый. Мягкий. Я хватаю нож. Но это солнце. Просто солнце. Луч через дыру в бетоне. Падает на лицо, на грудь. Я разжимаю руку. Лежу. Смотрю. Кожа гусиная. Соски твёрдые. Я вспоминаю тот дом. Тени. Стоны. Член, входящий в неё. Мои трусы мокрые. Я злюсь на себя. Но злость вялая. Как старая собака. Я больше не хочу кусать. Я хочу... чего? Тепла. Чтобы кто-то коснулся. Не для того, чтобы отнять. А просто так. Я не помню, чтобы было просто так. Может, и не было.

Встаю. Тело ломит. Надо идти. К начальнику. Работать не хочу. Платят мало. Босс всегда находит, как наебать. Но у меня еще есть порошок. Из сумки пловца. Много. Если сбыть через него, можно уйти отсюда. Далеко. Туда, где солнце не через дыру. Но страшно. Он может сдать. Может убить. Может забрать всё. Мне нужна страховка. Мне нужно, чтобы он был на крючке. Или чтобы думал, что я на крючке у него.

Я иду по серым улицам, среди серых людей — и сама серая. Но внутри что-то шевелится. Не злость. Что-то другое. Захожу в цех — бывший ангар, пахнет маслом и отчаянием. Он сидит в кабинете за грязным стеклом, видит меня и машет. Я вхожу.

Его зовут Клещ. Лет пятьдесят. Лысый. Брюхо. Руки как лопаты. Он не злой. Он просто жадный. И трусливый. Это хорошо. Трусливыми легче управлять.

— Юнона. Ты опоздала

— Я пришла

— Работа стоит

— Работа всегда стоит

Он смотрит. Я сажусь на край стола. Не спрашиваю. Просто сажусь. Он напрягается. Я вижу, как его глаза скользят по мне. По шее. По груди. По бёдрам. Он не хочет. Он боится. Но тело реагирует. Тело всегда реагирует. Я наклоняюсь. Чуть-чуть. Чтобы вырез провис. У меня куртка. Но я расстегиваю

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— Жарко.

Он сглатывает. Я вижу кадык. Дёргается. Я улыбаюсь. Не зубами. Губами. Он откидывается. Стул скрипит.

— Ты чего? — говорит он. — Ты никогда...

— Никогда не поздно

Я встаю, подхожу и сажусь на стол рядом с ним — близко. Чувствую его запах: пот, табак, немытое тело. Но под этим — что-то ещё. Мужское. Живое.

Я кладу руку ему на плечо. Он вздрагивает; чувствую, как напрягаются мышцы. Он хочет отстраниться — но не отстраняется.

— Ты знаешь, что у меня есть? — говорю я тихо.

— Иди работай! Хватит ерундой страдать!

День идёт. Я работаю — не быстро, не медленно. Иногда прохожу мимо кабинета, не смотрю, но чувствую, как он смотрит. Я наклоняюсь за инструментом и задерживаюсь: спина прямая, бёдра чуть назад. Он видит. Я знаю. Выпрямляюсь, иду дальше.

Обед. Я сажусь у стены, обедаю. Он выходит, идёт к бочке с огнём, смотрит на меня.

После обеда он даёт мне задание — принести ящик из подсобки. Я иду. Подсобка тесная. Я знаю, что он пойдёт за мной. Он заходит. Я стою на цыпочках, тянусь за ящиком; куртка задирается — полоска кожи. Он видит. Я опускаюсь, поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. Я не отступаю, смотрю в глаза. Он дышит чаще. Я чувствую запах табака и пота.

Я могла бы. Прямо сейчас. Но нет. Слишком рано.

— Пропусти, — говорю я.

Он отступает. Я беру ящик. Иду к выходу. Задеваю его плечом. Слегка. Он вздрагивает. Я не оборачиваюсь. Ближе к вечеру. Он снова вызывает. Я захожу. Он стоит у окна. Спиной.

Я злюсь на себя. Но это часть игры. Я не могу иначе.

Я ухожу домой и переодеваюсь в чистую рубаху; волосы распущены. Смотрю в осколок зеркала: я всё ещё ничего. Но что-то есть — в глазах. Голод. Не только по еде.

В цех я прихожу рано, ещё затемно. Станки молчат; только лампочка над верстаком мигает, как умирающий глаз. Сажусь на ящик, жду, думаю. Сегодня всё должно быть иначе. Не как вчера. Вчера я перегнула: он видел, он понял. Клещ приходит через час, открывает кабинет, не смотрит на меня. Я встаю, иду к станку, начинаю работать. Спина прямая. Руки заняты. Голова — нет. Он выходит, проходит мимо. Я не поднимаю глаз.

Потом появляется Адель. Входит в цех, как будто это её личный подиум: кожаный комбинезон обтягивает всё, новые кеды — белые, здесь, в грязи. Улыбается, зубы ровные. Сучка. Наглая. Я знаю её: она трётся везде, со всеми, у неё связи по всему городу, и ей всегда перепадает — за милую внешность, за то, что она умеет смотреть на мужчин так, будто они единственные в мире.

Она проходит мимо меня, не смотрит. Я для неё мебель. Идёт прямо к кабинету Клеща, не стучит, открывает, заходит. Дверь закрывается. Я остаюсь снаружи — с напильником в руке и злостью в горле.

Я работаю, но руки не слушаются. Я слушаю через стекло. Слов не слышу, но слышу смех. Её смех. Лёгкий. Как будто здесь не конец мира. Как будто здесь можно смеяться. Потом тишина. Потом её голос: что-то про поставки, про людей, про связи. Она вертится вокруг него — я знаю, как она это делает, видела сотни раз. Наклоняется, смеётся, касается его плеча. Случайно. Как будто невзначай. Я знаю этот танец; я сама его танцую. Только у неё лучше выходит. Потому что она не выживает. Она живёт. И берёт от жизни всё.

Дверь открывается. Адель выходит, улыбается, поправляет комбинезон. Смотрит на меня — на секунду — и отводит глаза. Идёт к выходу. Я провожаю её взглядом; внутри что-то горячее. Не ревность. Нет. Ревность — для тех, у кого есть что терять. У меня ничего нет. Но злость есть. Она имеет всё, у неё есть всё. А я — никто. И это бесит.

Клещ выходит, смотрит на меня. Я отворачиваюсь, работаю. Он стоит, молчит. Потом говорит:

— Адель зайдёт вечером. Принесёт товар.

Я киваю, не поворачиваюсь. Он уходит. Я сжимаю напильник так, что костяшки белеют. Вечером. Значит, Адель. Значит, товар. Значит, всё уже решено — без меня. Я для него пустое место. Как и для всех.

— Юнона. Мне нужно, чтобы ты осталась после смены. Поможешь с инвентарём.

Я жду. В цехе душно, воздух густой, как сироп; пахнет соляркой, ржавчиной и моей собственной немытой кожей. Я сижу на ящике у верстака, свет мигает, я считаю минуты.

Шесть. Семь. Восемь. Девять. Клещ ушёл в кабинет, сказал — жди. Я жду. Девять. Никого. Встаю, хожу, сажусь, снова встаю. Руки чешутся — не от грязи, от чего-то другого. Хочу есть. Хочу в душ. Хочу, чтобы горячая вода смыла этот день. Но я жду — потому что сказали, потому что если уйду, всё зря. Десять. Смотрю на дверь. Никого. Клещ выходит, смотрит на меня, молчит. Потом:

— Адель должна быть. Задерживается.

Я киваю. Он уходит. Я остаюсь. В цехе темно, только лампочка. Сажусь на пол, прислоняюсь к верстаку, закрываю глаза. Мечтаю о душе, о горячей воде — чтобы кожа красная, чтобы пар, чтобы смыть. Всё. Потом о еде. Сглатываю. Открываю глаза. Никого. Одиннадцать.

Слышу звук: мотор, старый дизель, хрипит как умирающий курильщик. Знакомый фургон. Встаю, иду к воротам. Свет фар бьёт в глаза, я щурюсь.

Адель выпрыгивает из фургона — кожаный комбинезон, кеды, улыбка. Как будто она не опоздала на четыре часа. Как будто я не ждала. Как будто всё в порядке.

— Юнона. Ты ещё здесь.

Я молчу. Она идёт к задней двери фургона, стучит. Вижу Алекса — водителя. Молодой, уставший, глаза красные, руки трясутся. Он смотрит на меня, потом на неё. Она орёт:

— Давай. Быстрее. Я не могу тут всю ночь стоять.

Алекс вылезает, идёт к кузову, открывает. Следующий час мы разгружаем коробки. Адель стоит, смотрит, не помогает. Я подхожу, смотрю на ящики: один разбит, крышка сломана, внутри осколки; некоторые коробки помяты, одна течёт — пахнет какой-то химией.

— Разбито, — говорю я.

Адель поворачивается, смотрит — на Алекса, потом снова на меня.

— Теперь это твои проблемы.

Я смотрю на неё долго. Она не отводит глаз, улыбается. Наглая. Смазливая. Сучка. Я знаю, что она играет — во что-то. Может, против меня. Может, против Клеща. Может, против всех. Мне плевать. Сейчас — плевать.

— Мы так не договаривались, — говорю я.

— Договаривались? — Она смеётся. — С кем? С тобой? Ты никто. Ты просто девочка, которая ждёт в темноте. Я привезла товар. Остальное — не моё дело.

Она поворачивается к Алексу, орёт:

— Шевелись. Ещё ехать.

Алекс смотрит на неё, потом на меня. В его глазах усталость. И что-то ещё. Может, жалость. Может, понимание. Он ставит последний ящик, закрывает кузов, идёт к кабине. Адель идёт за ним, садится, хлопает дверью. Фургон заводится, выезжает. Я стою, смотрю вслед. Красные огни. Потом темнота.

Ночь. Холод. Я иду домой долго, ноги не слушаются. Думаю о душе, о горячей воде. О том, как завтра найду Адель, прослежу, узнаю — что она делает, с кем, почему. Она опасна. Но она — ключ. Я найду его. Даже если придётся содрать кожу с её лица. Улыбка исчезнет. Посмотрим, какая она тогда.

На следующий день я нахожу Алекса у старого склада, где он обычно ждёт заказы. Дождь кончился, но воздух всё ещё тяжёлый, как мокрое одеяло. Он сидит на перевёрнутом ящике, курит, смотрит в землю. Я подхожу, сажусь рядом. Он не удивляется. Здесь никто никому не удивляется.

— Ты чего? — спрашиваю.

Он пожимает плечами. Молчит долго, так что я уже думаю — не ответит. Потом говорит:

— Да из-за Адель. .. Партию разбили. Ну и меня крайним сделали. Две недели без работы. Без денег. Клещ сказал — пока не отработаю. А как, ее.. отработать, если работы нет?

Я киваю, смотрю на его руки: дрожат, устал, не выспался. Как и я. Думаю, стоит ли говорить. Потом решаю — стоит. Осторожно.

— Я видела её вчера. Адель. Она передавала что-то каким-то парням.

Алекс поднимает глаза. В них что-то вспыхивает. Надежда? Злость? Не поймёшь.

— Каким парням?

— Молодые. Двое. Один в жёлтой куртке. Второй с бородой. У второго ещё шрам на щеке.

Алекс тушит сигарету. Долго смотрит в землю. Потом говорит, не сразу:

— Знаю их. Рукастые, они вообще по грузовикам спецы. Поршни там, клапаны, катушки... С востока возят. Адель через них запчасти берёт. Для Клеща. Для цеха.

Я замираю. Детали. Для грузовиков. Значит, не наркота. Не патроны. Просто железо. Я чувствую, как внутри что-то обрывается: я думала — схема, двойная игра, а это просто поставки. Обычные. Скучные. Я злюсь — на себя, на Адель, на весь мир. Но внешне ничего. Просто киваю.

— Понятно, — говорю.

Алекс смотрит на меня. Пристально:

— А ты думала она что-то другое возит?

— Не знаю. Показалось.

Он качает головой. Встаёт. Отряхивает штаны.

— Адель — сука, — говорит. — Но не дура. Она рисковать не станет, ты что. Шкуру свою любит. Это всё просто... детали. И понты. Чтобы все думали — королева.

Он уходит. Я остаюсь. Сижу на ящике. Смотрю на мокрый асфальт. Детали. Просто детали. А я уже накрутила. Придумала. Может, я просто завидую. Может, я хочу, чтобы она была злодейкой. Чтобы было кого ненавидеть. Чтобы не думать о себе. О том, что я — никто. Что я жду в темноте.

Вечером я иду в бар. Тот самый, где пахнет пивом и весельем. Мне нужно выпить. Мне нужно забыть. Захожу. Внутри полутемно, музыка — старый приёмник орёт. Я иду к стойке. Беру выпить. Глотаю. Горько. Хорошо.

И тут вижу его. Клещ. Сидит в углу с какими-то партнёрами. Двое. Один толстый, в кожаном жилете. Второй худой, с усами. Они пьют. Смеются. Клещ что-то говорит.

Я смотрю на них. Двадцать метров. Может, меньше. Они меня не видят. Или видят? Не понять. Я отворачиваюсь, смотрю в стакан.

Старая идея. Дрянь. Порошок из сумки пловца — он всё ещё у меня, я не продала, не решилась. А Клещ лучший кандидат: у него связи, он может сбыть. Но как подойти? Как заставить? Я думаю, в голове туман от виски.

Местный туалет. Общий, без дверей, только перегородки: три раздолбанных писсуара, один унитаз, вечная очередь. Девушки — кто посмелее, кто пьянее — пользуются писсуарами. Неудобно. Но если изловчиться — можно. План плохой, но какой есть. Глотнула ещё. Горько. И к туалету.

Захожу. Внутри пусто, пахнет хлоркой и мочой. Встаю у писсуара, стягиваю штанину, поднимаю ногу, как бы не навернуться.. чтобы удобнее. Чтобы видно. Я знаю, что они пойдут. Клещ и партнёры. Рано или поздно. Туалет один, другого нет. Слышу шаги позади, мужские, тяжёлые. Не оборачиваюсь. Стою. Нога поднята, задница голая. Я даже немного радуюсь, что встала напротив первого писсуара. Они невольно пройдут мимо, и не заметить меня невозможно. Слышу, как шаги замедляются. Чувствую взгляд. На спине, на заднице, на ноге. Я не двигаюсь. Жду.

Выхожу, поправляя штаны. Внутри всё ещё горит. Эта игра заводит меня, не только разум - тело. Чувствую, как кровь стучит в висках, как соски трутся о ткань куртки. Мне это нравится. Нравится, что они смотрели. Нравится, что я... Нравится, что я держу всё в руках. Возвращаюсь в бар, прохожу мимо столика Клеща. На мгновение встречаюсь глазами с его партнёром — тем, что в жилете. Он смотрит на меня медленно, оценивающе, от задницы до лица. Я не отвожу взгляд. Просто иду дальше. Шаг сделан. Меня заметили. Как теперь начать разговор?

В голове — рой мыслей. Вспомнила свою подругу. Анна. Работаем вместе. Болеет, нужны лекарства. Где достать? Адель. Что она делает на самом деле? Откуда новая кожаная куртка? Кеды? Кольца? Я вспоминаю её лицо, когда она сказала: «Теперь это твои проблемы». Наглая. Сытая. Уверенная. Я хочу понять. Не из мести. Из голода. Она знает что-то, чего не знаю я. Мечтаю о горячей ванне. Долго. С пеной. Чтобы вода покрыла плечи. Чтобы можно было закрыть глаза и не думать ни о чём. Просто лежать. Как человек. Не как зверь.

Слышу голоса за спиной. Оборачиваюсь. Алекс. Сидит с двумя друзьями. Пьёт. Говорит громко - виски уже сделал своё. Рассказывает, наверное как его бесит Адель. Как она его подставила с разбитой коробкой. Как могла сказать правду, но промолчала. И теперь он без работы. Без денег. Непонятно, как жить. Друзья кивают. Сочувствуют. Один говорит:

— Адель вообще часто на заводе бывает. В соседнем городе. Там у неё дела..

Я замираю. Прислушиваюсь. Завод. Соседний город. И тут вспоминаю. Подруга недавно говорила Что-то о поставках туда. Какие-то люди приезжали. Что-то привозили. Я не слушала тогда ее. Она болела, а Я думала о другом, как ей помочь. Но сейчас — вспомнила. Завод. Поставки. Адель. Мысли не складываются. Надо увязаться с Адель. Поехать с ней. Посмотреть. Узнать. Но как? Клещ не отпустит. Скажет — работай в цехе. Надо что-то придумать? Если он сам отправит? Мне нужно, чтобы он отправил меня вместо этой дурацкой работы в цеху. С Адель. На завод. Туда, где ответы.

Пару дней заняло убедить Клеща дать мне вместо смены рейс вместе С Адель. Но удалось

Мы выехали рано, когда город ещё тонул в ночной мгле. В фургоне нас было четверо: я, Адель, техник по имени Гриша — он же грузчик, он же мастер на все руки, — и Алекс за рулём. Могли бы поместиться все в кабине, пусть тесно, плечом к плечу, но в тепле. Однако Адель, увидев нас, бросила какую-то коробку на пассажирское сиденье и заявила, что там хрупкое. Когда мы подошли с Гришей, место осталось только в кузове, и она злорадно улыбнулась, глядя, как мы забираемся в холодный фургон. Могла ведь бросить эту коробку в кузов, но не стала. Ей нравилось смотреть, как мы трясёмся на жёстких ящиках, пока она сидит в тепле и курит в приоткрытое окно.

Дорога была долгой. Гриша молчал, уткнувшись в воротник, а я смотрела на проплывающие мимо развалины и думала об Анне. Лекарство, лекарство, лекарство.

Когда мы приехали, я поняла, что похоже зря. Завод оказался таким же, как всё вокруг: ржавые трубы, серые стены, люди с пустыми глазами, которые таскали ящики от склада к машинам и обратно. Только металл, гарь и бесконечный грохот. Адель вела себя как всегда — нагло и уверенно. Она прошла по цеху, как хозяйка, и заставила работать всех: Гришу, меня, даже подростка, который таскал коробки размером с себя. Я помогала, потому что иначе было нельзя, но внутри всё кипело.

Сама Адель в это время стояла в стороне и ругалась с начальником завода. Не громко, но слышали все. Она что-то доказывала, тыкала пальцем в бумаги, а он хмурился и качал головой. Я не слышала слов, но видела, как она злится. Это было странно. Я привыкла видеть её спокойной и довольной, а тут - настоящая злость, почти отчаяние. Значит, не всё у неё гладко. Значит, есть что-то, что идёт не по плану. Я запомнила это. Запомнила и то, как она смотрела на меня, когда думала, что я не вижу. Подозрительно. Настороженно. Как будто я угроза.

Обратно мы ехали так же: она в кабине, мы с Гришей в кузове. Холод пробирал до костей, и я прижималась к ящикам, чтобы хоть немного согреться. Гриша спал или делал вид, что спит. Я думала об Анне. О лекарствах, я опять ничего не достала. О том, что Адель что-то скрывает. О том, что Клещ..у меня нет информации, я.. я вернусь с пустыми руками. Холодно

Я Юнона. Я ещё дышу. Но сегодня я устала. Очень устала.

Мы вернулись в цех только на следующий день, когда солнце уже стояло высоко и лужи во дворе начали подсыхать. Фургон встал у ворот, и я вылезла из кузова, разминая затёкшие ноги. Гриша молча ушёл в сторону склада, а Алекс остался у машины, закурил и уставился в землю. Работы сегодня не было — Клещ уехал по делам, и цех жил вялой, сонной жизнью.

Во дворе, за бетонной стеной, кто-то стучал мячом. Я подошла ближе и увидела нескольких ребят со смены: трое или четверо, в засаленных куртках. Они кидали мяч в кольцо без сетки, прикрученное к стене. Среди них был партнёр Клеща — тот самый мужчина в жилетке, которого я видела в баре. Он двигался легко, несмотря на возраст, и мяч слушался его. Я стояла в стороне, чувствуя, как усталость давит на плечи. Разгрузка фургона ждала, но я не хотела даже думать о ящиках. Тело просило движения, но другого — не тупого, не механического, а живого.

Я подошла к ним. Один из ребят, молодой, с разбитой губой, бросил мне мяч. Я поймала. Ладони помнили. Когда-то, в другой жизни, я играла. Давно. До всего. Я бросила - мимо. Я повторила. На этот раз мяч задел кольцо. Лучше. Мы играли молча, почти без слов. Я чувствовала, как усталость уходит, растворяется в движении, в ритме, в скрипе кед по бетону. Мужчины играли жёстко, но не грубо

После игры я сидела на бетонном блоке, вытирая лицо рукавом. Партнер Клеща подошёл, сел рядом.

— Ты вчера была с Адель, — сказал он. — На заводе.

— Была.

— Что там?

Я пожала плечами.

— Ничего. Запчасти. Масло. Скучно.

Он кивнул, но не отвёл глаз.

— Адель — хитрая. С ней надо ухо востро.

Я посмотрела на него.

— Ты её знаешь?

— Все её знают.

Он встал, бросил мяч ребятам и пошёл дальше. Я осталась сидеть. Внутри было странное чувство: легкость после игры и одновременно настороженность. Этот мужчина что-то знал. И, возможно, он мог стать полезен. Но сейчас я просто смотрела на небо, серое, но не давящее, и думала, что сегодня, кажется, впервые за долгое время я чувствую себя почти человеком.

После игры во дворе стало теплее — не от солнца, которого почти не было, а от движения, от смеха, от того, как мяч стучал по бетону и возвращался в руки. Я играла лучше многих. Лучше почти всех. Тело вспоминало то, что голова давно забыла. Я затянула майку потуже, чтобы она облегала грудь, и чувствовала, как ткань натягивается, как соски проступают сквозь неё. Мне это нравилось. Не из тщеславия. Просто нравилось чувствовать себя живой, видимой, желанной. Даже здесь. Даже сейчас.

Молодой партнёр Клеща в странной кепке, — оказался не плох, в игре он держался уверенно, почти нагло. Он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. На грудь. На бёдра. На то, как я двигаюсь. Я делала вид, что не замечаю, но внутри просыпалось что-то знакомое, тягучее, как утреннее желание, которое я гнала от себя весь день. Когда Клещ вернулся, мы с его партнёром подошли к нему, перекинулись парой слов. Ничего больше. Клещ кивнул, посмотрел на меня внимательно, но ничего не спросил. Партнёр стоял рядом и смотрел на мою грудь, уже не скрываясь. Я чувствовала этот взгляд кожей. И где-то глубоко, под усталостью, под злостью, под всем, что накопилось, снова шевельнулось желание. Но сегодня я была вымотана. Работа сделана. Не чувствую рук

Бассейн — единственное здание в городе, где всегда есть горячая вода. Сам бассейн не обогревается, но вода в душевых тёплая, почти горячая. Владельцы каким-то чудом умудряются её греть всегда. Суббота. Людей немного. Я окунулась, и проблемы как будто остались на поверхности. Вода приняла меня, тёплая, почти чистая. Я плавала медленно, без цели, просто чувствуя, как мышцы расслабляются, как уходит напряжение. В душевых я заметила молодую парочку. Они целовались под струями воды, прижавшись друг к другу, страстно, забыв обо всём. Я засмотрелась. Беззаботные. Хотя кто знает, как им приходится выживать. Может, у них тоже нет ничего, кроме этого момента. Я не завидовала. Просто смотрела. И думала, что когда-то и я так могла. Давно. До всего.

Утром я пошла на станцию. Лёгкой пробежкой, чтобы размяться, чтобы не думать. Добралась быстро. Станция жила своей жизнью: торговля, шум, запахи. Я разузнала про лекарства. Достать можно, но нужно что-то ценное, что-то, что можно выменять. У меня было. Порошок из сумки пловца, я всё ещё носила его с собой. Решила: была не была. Подошла к торговцу полубоком, чтобы не привлекать внимания. Он стоял у ящиков, перебирал что-то. Я быстро просунула руку в карман его огромных штанов и засунула туда свёрток. Это произошло почти мгновенно. Я встретила его взгляд, не отвела свой. Я чувствовала: лекарство будет. Для Анны. Она ждёт.

Я не знаю, зачем я так сделала. Могла бы просто положить свёрток под прилавок, и всё. Но вместо этого мои руки скользнули ему в штаны, и на мгновение я почувствовала тепло его кожи, расслабленную плоть. Он вздрогнул, опешил, посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Ему было лет двадцать, не больше. Мальчишка. Но он быстро взял себя в руки и сказал:

— Ладно. Помогу с лекарствами.

Он убежал куда-то вглубь станции, а я осталась стоять, чувствуя, как горят щёки. Потом он вернулся и сказал, что надо подождать часок. Я кивнула и пошла бродить по станции, чтобы убить время. Вокруг кипела своя жизнь. Какие-то работяги играли в кости у стены, один из них явно был под наркотиками - глаза пустые, движения рваные, как у марионетки. Разрушенный вагон, в котором кто-то жил: тряпки, котелки, детский плач из темноты. Я перекусила у старушки, которая варила похлёбку в огромном закопчённом котле. Похлёбка была острая, почти обжигающая, но сытная. Я ела и думала о торговце. Не обманет ли? Главное, чтобы не передумал. Главное, чтобы лекарство для Анны было настоящим.

Час прошёл. Я вернулась. Специально распустила волосы, расстегнула комбинезон до пояса, чтобы грудь была видна. Подошла к нему вплотную. Тихо спросила:

— Сколько ещё ждать?

Он положил руку на мою задницу. Начал поглаживать, мять. Сказал, что курьер должен был уже прийти, но попросил в два раза больше. У меня с собой оставалось всего три свёртка с порошком. А это, как оказалось, иногда очень полезная валюта. Отдавать все ему я не хотела. И просто тянула время, чтобы он сам назвал цену. А он только продолжал мять мой зад. Трусики скомкались и стали сильно давить на попу, на клитор, на раскрывшиеся губки. Если бы не многомесячное отсутствие секса, я бы посчитала это противным. Но тут это мне даже начало нравиться. Я чувствовала, как внутри всё набухает, как дыхание становится чаще. Я не отстранялась. Стояла. Смотрела ему в глаза. Ждала, когда он назовёт цену.

Я даже невольно стала выдвигаться назад, так чтобы ткань натягивалась сильнее и давила ещё ощутимее. Я абсолютно не хотела его. Но тело жило своей жизнью, отдельной от разума, и я ничего не могла с этим поделать. Я спросила, что у него есть ещё на продажу, просто чтобы продолжить разговор, не стоять молча. Сторговалась на пару мелочей для себя — какие-то безделушки, которые могут пригодиться. А сама опёрлась к стойке, слегка оттопырив ягодицы. Конечно, это позволило ему куда проще меня трогать. Когда его пальцы достигли моих дырочек, я даже сама стала слегка надавливать на его руку. Было тепло и приятно, и я поймала себя на том, что мечтаю о массаже — рук, плеч, спины. Она гудела от недавней работы. Курьер принёс лекарства. Я скинула еще один свёрток ему в карман и быстро ретировалась, пока торговец не отвлёкся на кого-то ещё. Сделка необычная, но честная, а мне уже пора бежать.

До темноты я успела добраться до Анны. Воодушевлённая, я вбегаю к подруге и тут вижу ее

И гематому на пол-лица. Она всегда была хрупкой, миниатюрной, и от этого синяк выглядел ещё более пугающим. Я отдала ей лекарство. Мы разговорились. Оно должно было наконец помочь ей с животом. Но что с лицом? Кто ее избил? Она рассказала, что приходили какие-то люди с завода, из того города, куда мы ездили. С бумагами, они были в ярости, я думала они убьют меня. Говорили, что я придумала какую-то схему, что у них пропало топливо и что-то ещё, что они остались без грузовика. Но, поскольку лично на меня ничего не указывало, они просто несколько раз ударили её по лицу. Просто так. На всякий случай. Чтобы знала.

Я сидела рядом с ней на матрасе, смотрела на её лицо, на расплывающийся синяк, и чувствовала, как внутри всё закипает. Это была не просто злость. Это была холодная, тихая ярость, которую я давно не позволяла себе чувствовать. Анна — единственный человек, который ещё помнил, что я — не зверь. И они ударили её. Из-за меня. Из-за завода. Из-за Адель, которая, я была уверена, как-то связана с этой пропажей. Я ничего не сказала Анне. Просто сидела с ней, пока она не уснула. Потом встала. Вышла на улицу. Темно. Я иду домой. В голове — план. Завтра я узнаю, кто эти люди. И почему они приходили. И где во всём этом Адель.

Я Юнона. Я ещё дышу. И теперь я зла. По-настоящему зла