Понедельник начался с того, что Марина проспала.

Для неё это было из ряда вон — за двадцать два года она, кажется, ни разу не просыпала будильник. Андрей, уже одетый, в пальто, с портфелем у ног, замер в дверях спальни и смотрел на жену. Она лежала, свернувшись калачиком под одеялом, подтянув колени к груди, и даже во сне лицо её было напряжённым — брови сведены, губы сжаты, будто она продолжала с кем-то спорить. В комнате пахло вчерашним несвежим воздухом, на тумбочке стояла кружка с остатками холодного кофе, а у подушки валялся телефон экраном вниз — наверняка она до ночи листала какие-то сайты, выискивая информацию.

— Марин, — Андрей осторожно коснулся её плеча, ощущая, какая кожа горячая, влажная от беспокойного сна. — Уже полвосьмого. Ты просила разбудить.

Она распахнула глаза мгновенно, без привычной утренней заторможенности. Зрачки сфокусировались не сразу, но в них уже не было сна — только усталость и лихорадочная мысль, которая, казалось, и не давала ей провалиться в глубину. Андрей понял: она не спала. Просто лежала с закрытыми глазами, перемалывая одно и то же.

— Чёрт, — она села, откинула одеяло, поёжилась от утренней прохлады. — Мне к десяти, но всё равно...

— Ты вообще спала хоть немного? — Он присел на край кровати, не сводя с неё глаз.

— Честно? Часа три, не больше. И то какими-то обрывками. — Она потёрла лицо ладонями, сильно, до красных пятен, будто хотела стереть усталость. — Всё думала. Прокручивала, прикидывала.

— О чём? — хотя он знал. Знал с той самой минуты, как они вчера решили действовать.

— О том, как найти ту женщину. С короткой стрижкой и татуировкой. И как, блядь, не выглядеть при этом двумя идиотами.

Вот уже второй день они жили этим планом — нелепым, зыбким, собранным наспех из обрывков наблюдений и догадок. Найти женщину, которая время от времени появлялась в гостиной напротив, подружиться, втереться в доверие, попасть в квартиру, найти записи. План был безумный, и оба это понимали. Но ничего другого, кроме как сидеть и трястись от неизвестности, у них не было. Андрей и сам всю ночь ворочался, то засыпая, то просыпаясь в холодном поту, и проклинал тот день, когда они не повесили шторы.

Марина как-то механически собралась: быстро приняла душ, почти не ела, выпила кофе стоя. Андрей заметил, что она надела строгий тёмно-синий костюм, хотя обычно по понедельникам ходила в чём-то помягче. Словно пыталась надеть на себя броню перед предстоящей игрой. Они вышли из квартиры вместе, но разошлись в разные стороны, обменявшись сухими поцелуями в щёку. В лифте пахло хлоркой и чьим-то резким парфюмом.

Весь день Андрей ловил себя на том, что не может сосредоточиться. На планёрке он тупо смотрел в презентацию, не видя цифр, а перед глазами стояла картинка: Марина, стоящая вчера у окна, залитая закатным светом, и её решительный голос: «Мы притворимся». Эта мысль пульсировала в висках, как вторая кровеносная система. Он не знал, страшно ему или возбуждающе. Скорее и то и другое одновременно, и от этой смеси мутило.

В понедельник Марина вернулась с работы поздно — почти в одиннадцатом, уставшая, но какая-то взвинченная. Андрей к тому времени уже успел переодеться в домашнее, сварить себе чай и сесть на диван, делая вид, что смотрит футбол. Он слышал, как она вошла, как скинула туфли, как загремела чайником на кухне, но не пошёл встречать — ждал, когда она сама заговорит.

Она вошла в гостиную, остановилась у окна и не взяла бинокль — просто стояла, обхватив себя руками, и смотрела на дом напротив, словно пыталась прожечь взглядом стекло. В комнате было темно, только отсветы с улицы ложились на её лицо бледными полосами.

— Сегодня там только высокий, — сообщила она, не оборачиваясь. — Женщин нет. Ни длинноволосой, ни той, с татуировкой.

— Может, у них выходной, — предположил Андрей, отставляя кружку. — Или разъехались по делам.

— Или они приходят не каждый день. Может, у них расписание, смены. — Она отошла от окна, подошла к журнальному столику и, к удивлению Андрея, вытащила из-под стопки журналов старый бумажный блокнот в клеточку, который он не видел в деле уже лет сто. Открыла чистую страницу, взяла ручку, щёлкнула колпачком.

— Что ты делаешь? — Андрей привстал, наблюдая, как она быстро чертит что-то похожее на таблицу.

— Пытаюсь систематизировать, — отозвалась она, не поднимая головы. — В какие дни там были женщины. В какие — только мужчины. В какие — та, с короткой стрижкой. Чтобы понять, когда её ждать.

Андрей подошёл и заглянул в блокнот, он был раскрыт на разлинованной странице, и Марина уже выводила столбики: «пн», «вт», «ср», «чт», «пт», «сб», «вс», и рядом — какие-то пометки, сокращения, стрелки. Выглядело это одновременно до смешного буднично и до жути серьёзно — как будто они составляли график не наблюдения за соседями-свингерами, а расписание полива огорода.

— Ты теперь как следователь, — хмыкнул он, но улыбка вышла кривой.

— А ты как хочешь? — Она подняла на него уставшие, но горящие глаза. — Если мы влезаем в это, то должны всё держать под контролем. По крайней мере, делать вид, что контролируем. Иначе сойдём с ума.

Андрей опустился рядом на корточки, положил руку ей на плечо, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью пиджака. От неё пахло уличной прохладой и каким-то новым, резким парфюмом, который он не помнил.

— Марин, — тихо сказал он, — а если мы просто... ошибаемся? Если нет никакой записи? Если телескоп — просто игрушка, и они его вертят от скуки? Тогда весь этот цирк с гримом и блокнотом не нужен.

Она накрыла его ладонь своей, и пальцы у неё были ледяные.

— А если запись есть? Тогда мы не можем сидеть сложа руки. — Она поднесла его руку к губам, поцеловала костяшки — неожиданно нежно, почти умоляюще. — Я не хочу всю оставшуюся жизнь вздрагивать от каждого уведомления на телефоне. Я не хочу бояться открыть почту. Я хочу вернуть себе хоть какое-то право на нашу жизнь. Пусть даже для этого придётся притвориться теми, кем мы не являемся.

Он долго смотрел в её глаза, и в них, кроме усталости и страха, он увидел то самое, что пугало его больше всего, — азарт. Тёмный, опасный, но живой. И он знал, что через минуту снова согласится. Потому что, как бы ни было страшно, мысль о том, чтобы остановиться, была ещё страшнее.

Андрей придвинулся ближе, оперся ладонями о столешницу и заглянул в блокнот. Марина писала быстро, но разборчиво, с нажимом, как в старые времена, когда вела бухгалтерию салона вручную. На листе в клеточку появлялись аккуратные, почти чертёжные строчки, и от этого занятия веяло такой обыденностью, что у Андрея свело скулы.

ПН — две женщины (длинноволосая + блондинка), оба мужчины

ВТ — миниатюрная с татуировкой + стройный (только вдвоем)

СР — все трое (обычная программа)

ЧТ — высокий один

ПТ — все трое + блондинка (оргия)

СБ — то же, что и в ПТ

ВС — пусто (или шторы закрыты)

— Ты ведёшь дневник наблюдений, — медленно произнёс Андрей, и в голосе его смешались усмешка и тревога. — Это уже, блядь, профессионально. Как у сыщика из дешёвого сериала.

— Это необходимо, — отрезала Марина, не поднимая головы, но он заметил, как ручка в её пальцах дрогнула, оставив кривую линию. — Смотри сюда. Та, что нам нужна, была во вторник. И, кажется, ещё мелькала в какие-то дни, но я, дура, не записывала. Теперь вот навёрстываю.

Она подчеркнула «ВТ» двумя жирными линиями и обвела кружком. На кухне висел запах остывшего ужина — они так и не поели толком, только чай да бутерброды на скорую руку. Под потолком жужжала муха, билась о плафон, и этот монотонный звук раздражал, как невыключенный телевизор в пустой комнате. Андрей подумал, что сейчас бы трахнуть Марину прямо на этом столе, разложив её среди блокнота и хлебных крошек, чтобы хоть на минуту перестать думать о соседях. Но вместо этого он лишь сжал кулаки.

— Если я права насчёт её профессии, — продолжала Марина, постукивая кончиком ручки по столу, — она может бывать там не только для секса, но и для работы. Мастер приходит на дом — почему нет? Стрижка, укладка, маникюр. У неё и сумка была специфическая, помнишь? Здоровенная, из кожзама, с карманами.

— Смутно, — признался Андрей. Он опустился на табурет, взял со стола холодный бутерброд, надкусил, но есть не хотелось. — Я вообще последние дни смотрю на всё, как в тумане. Не могу отличить, что реально видел, а что додумал.

Он снова представил ту женщину: вот она стоит на коленях перед высоким, вот её голова мерно двигается вперёд-назад, вот сперма стекает по её подбородку. И рядом, на том же диване, он вообразил Марину — голую, с раздвинутыми ногами, и стройный между её бёдер. От этой картинки член встал так резко, что пришлось сунуть руку в карман и поправить, надеясь, что Марина не заметит.

— Вот поэтому я и записываю, — Марина наконец подняла на него глаза, и в них было что-то от врача, который объясняет пациенту диагноз: собранность, граничащая с усталостью. — Память — хуёвый помощник, когда ты на нервах. А бумага не врёт. Нам нужны факты, а не ощущения.

— А может, нам нужны как раз ощущения? — тихо спросил Андрей, глядя на неё в упор. — Может, мы слишком долго жили фактами, а теперь нас накрыло этими... ощущениями. И мы не знаем, как с ними быть.

Марина отложила ручку, посмотрела на него долгим взглядом, в котором читалась борьба между желанием и страхом.

— Я знаю, что ты чувствуешь, — сказала она. — Я сама каждую ночь просыпаюсь мокрая, после снов, где эти двое... где они делают со мной то же, что с той женщиной. И мне стыдно, Андрей. Но и возбуждает. И я не могу остановиться.

— Мы оба не можем, — ответил он и накрыл её ладонь своей. — Поэтому и идём туда. Чтобы либо сгореть, либо наконец перестать бояться.

Андрей отодвинул тарелку и потёр переносицу. Мысль о том, что его жена превращается в какого-то доморощенного аналитика, была одновременно смешной и пугающей. Он узнавал в ней ту самую Марину, которая двадцать лет назад, когда они только открывали свадебный салон, ночами сидела над сметами и выстраивала маркетинг. Та Марина умела добиваться своего. И эта, нынешняя, судя по блеску в глазах, — тоже.

— И как это нам поможет? — спросил он, хотя уже догадывался.

— Я должна вычислить, когда она появляется в доме, — Марина откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди. — Вторник, скорее всего. Или среда. Если она приходит к ним как специалист, у неё должно быть что-то вроде расписания. Постоянные клиенты, ты же знаешь, как это бывает: причёска раз в неделю, окрашивание раз в месяц.

— И что дальше? — Андрей подался вперёд. — Ты собираешься её караулить? Как шпионка в подъезде?

— Не караулить. Перехватить. В лифте, в холле, во дворе. Где угодно. Завести разговор. Сказать, что я видела её в доме и подумала, не работает ли она стилистом. Что мне, мол, нужен мастер на выезд. — Марина говорила спокойно, но пальцы её крутили ручку, как сигарету. — Это будет естественно. По-соседски. По-женски.

Андрей хмыкнул, но внутри у него всё сжалось. Он представил, как Марина стоит у лифта с дежурной улыбкой, как заводит беседу с той самой женщиной, которую они видели голой, стонущей под двумя мужчинами. И от этой картинки стало тошно. Но вместе с тошнотой поднялась и знакомая тёмная волна — любопытство, смешанное с возбуждением. Он гнал её, но она не уходила.

— А если она тебя пошлёт? Или вообще не поймёт, о чём речь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Тогда я извинюсь и отступлю. Никакого криминала. Обычный разговор двух тёток в лифте. — Марина пожала плечами. — Хуже, чем сейчас, не будет.

— Будет, — тихо сказал Андрей. — Сейчас мы хотя бы не влезли к ним в дом. А если ты с ней заговоришь, мы уже не просто наблюдатели. Мы — участники. И обратного хода не будет.

Марина отложила ручку, обхватила ладонями кружку с остывшим чаем и долго смотрела в тёмное окно. За стеклом горели редкие огни, и в одном из них, возможно, прямо сейчас сидел тот высокий, один, и смотрел в их сторону. Или не смотрел. Или смотрел в телефон, ковыряя в зубах. Чёрт его знает.

— А обратного хода и так уже нет, — сказала она наконец, не оборачиваясь. — Мы переступили черту в тот день, когда ты увидел меня с биноклем и ничего не сказал. Или в тот, когда я его купила. Или в тот, когда мы решили не вешать шторы. Мы всё время делали вид, что играем, а на самом деле просто боялись признать: нам это нравится. Хотя бы вполовину.

Андрей не ответил. Он смотрел на её профиль — усталый, но решительный, — и понимал, что спорить бесполезно. Да и не хотелось. Потому что она снова была права. И от этой правоты у него саднило где-то за грудиной, как от старых шрамов, которые зажили, но ноют к дождю. Они просидели так ещё час, обсуждая детали, прикидывая, где лучше подкараулить ту женщину, что сказать, как одеться. И с каждым словом их план обрастал плотью, как снежный ком, катящийся под горку. К полуночи оба вымотались, но ни один не предложил пойти спать. Наконец Марина закрыла блокнот, потянулась, хрустнув шеей, и сказала:

— Завтра вторник. Если я права, она придёт. Я попробую.

— А я?

— Ты пока посидишь дома. Один у окна. Понаблюдаешь. Если увидишь её — звони. — Она улыбнулась краем губ, но улыбка вышла нервной. — Будешь моим наводчиком.

— Как в кино, — буркнул Андрей, но в груди что-то ёкнуло. Ему не нравилась эта затея, но ещё больше не нравилось чувство, что он снова плетётся следом, а не идёт рядом. Он опять представил, как Марина, смеясь, входит в ту квартиру, а он остаётся смотреть в бинокль, как её раздевают. От этой мысли у него скрутило живот — не то от ревности, не то от острого, извращённого желания. Он хотел быть там. Хотел видеть, как эти двое мнут её грудь, как она стонет, запрокинув голову. И одновременно ненавидел себя за это.

Он подошёл к Марине сзади, обнял её за плечи, уткнулся лицом в волосы, пахнущие дымом — она опять курила на балконе, хотя бросала. Она напряглась, но не отстранилась, только накрыла его ладонь своей. Её зад прижался к его паху, и он почувствовал, как его член снова твердеет, упираясь в мягкую плоть. Марина тихонько вздохнула и чуть подалась назад.

— Мы справимся, — шепнула она, и её голос был томным, не вязавшимся с серьёзностью момента. — Как всегда.

— Ага, — ответил он, чувствуя, как в горле першит от недосказанности, а руки сами скользят вниз, на её бёдра. — Как всегда.

Он прижался губами к её шее, вдохнул запах дыма и пота, и впервые за долгие дни возбуждение не было смешано с отвращением. Ему хотелось её. Прямо здесь, у окна, чтобы те, кто смотрел в телескоп, увидели, как он берёт свою жену, как она стонет под ним, и как он, возможно, однажды поделится ею. Эта мысль, постыдная и острая, как лезвие, окончательно снесла остатки самообладания. Он развернул Марину к себе, впился в её губы, и она ответила с неожиданной жадностью.

Они целовались долго, яростно, словно пытаясь выпить друг друга. Руки Андрея уже задирали её юбку, а её пальцы расстёгивали его ремень. Шторы были открыты, свет в гостиной горел, и дом напротив был как на ладони. Но им было всё равно. Или наоборот — именно поэтому хотелось ещё сильнее.

— Пусть смотрят, — прошептала Марина между поцелуями, но голос её дрогнул, и в этом шёпоте слышался скорее испуг, чем вызов.

Андрей подхватил её за бёдра, прижав к себе, его руки судорожно сжали её тело, а губы впились в её губы. На секунду ему действительно захотелось толкнуть её к подоконнику, сорвать одежду, выставить всё напоказ — сжечь мосты раз и навсегда. Но, взглянув поверх её плеча на тёмное стекло и на янтарный свет в окне напротив, он будто очнулся. Холодный пот прошиб спину: что они делают? Ещё один кадр, ещё одна запись — и у тех людей появится прямой компромат, от которого уже никогда не отмоешься.

«Господи, мы же сами лезем в петлю, — пронеслось у него в голове. — Они только этого и ждут. Если мы дадим им хотя бы зацепку, нас зажмут в угол окончательно».

Марина на мгновение обмякла в его руках, отвечая на поцелуй с той же горячечной жадностью, но в её голове мысли неслись с такой же пугающей отчётливостью. Свозь пьянящую волну возбуждения пробился липкий страх: «Нельзя. Какое же безумие... Они же сфотографируют. Запишут. И тогда мы потеряем всё — салон, репутацию, уважение. У них будет на нас всё, а у нас на них — ничего».

— Нет, — выдохнул Андрей, осторожно разрывая поцелуй и увлекая Марину назад, в глубь комнаты, прочь от залитого светом окна, в тень. — Никаких подарков для них. Никакого компромата.

Марина тяжело дышала, прижавшись лбом к его груди. Лихорадочный румянец ещё горел на её щеках, но взгляд прояснился.

— Ты прав, — шепнула она, поправляя смятую одежду и отступая ещё дальше от окна, где их не могли достать чужие объективы. — Ни одной детали. Ни одной улики. В эту игру мы будем играть только по своим правилам.

Они стояли в полумраке комнаты, тяжело дыша и глядя друг на друга. Опасный порыв угас, уступив место холодной, собранной решимости. Завтра им предстояло надеть маски приличных соседей и шагнуть в эту неизвестность, но сейчас главный рубеж был удержан — они не дали чужим глазам получить то, за чем они наблюдали.

Эмоциональная вспышка отняла последние силы. Навалилась дикая, свинцовая усталость, скопившаяся за последние дни. Андрей подошёл к выключателю и гасил свет в гостиной, погружая квартиру в полную темноту, чтобы дом напротив больше не видел даже их силуэтов.

Молча, почти на ощупь, они прошмыгнули в спальню. Не было ни сил, ни желания снова что-то обсуждать — всё уже было сказано и внесено в блокнот. Марина расстелила кровать и, сбросив одежду, сразу югнула под одеяло. Кожа её всё ещё хранила остатки утренней лихорадки, но глаза слипались сами собой: сказывались те самые три часа беспокойного сна накануне.

Андрей лёг рядом, привычно обняв её со спины и притянув к себе. Она не отстранилась, наоборот — крепко прижалась к нему, ища защиты от собственных мыслей. Перевозбуждение уступило место тяжелому, бессознательному забытью. Они провалились в сон мгновенно, без сновидений, словно отключились от перенапряжения.

Вторник с самого утра был пропитан тем же липким, неотвязным ожиданием, какое бывает у курильщика, который знает, что сигарета в кармане, но достать её можно только после работы. Андрей провёл день как в полусне: на совещании тупо чертил в блокноте квадратики, в обед не пошёл в столовую, потому что кусок в горло не лез.

Домой тянуло магнитом, и одновременно от этого тянуло тошнотой. Он понимал: сегодня Марина попробует. И от мысли, что его жена сейчас, возможно, стоит внизу и заводит разговор с той самой бабой, которую они видели голой, у него перехватывало дыхание.

В квартире было не убрано: на кухне гора посуды, в гостиной на диване скомканный плед, шторы раздвинуты настежь, как будто они уже перестали скрываться. Марины не было — значит, ещё в салоне. Андрей скинул ботинки, бросил портфель в угол, прошёл к окну.

Дом напротив стоял серой стеной, и окна четырнадцатой квартиры были темны. Он налил себе виски, хлебнул прямо из стакана, не закусывая, и сел на подоконник, тупо глядя на улицу.

Марина вернулась около восьми. Вошла, не разуваясь, сразу к окну, схватила бинокль, вскинула к глазам. Андрей наблюдал за ней сбоку: как напряглась её спина, как побелели костяшки.

— Она там, — бросила Марина, не оборачиваясь. Голос был сухой, как наждак. — Та самая. Коротко стриженная, татуировка на плече. Сидит с обоими.

— Дай гляну, — Андрей подошёл, взял бинокль. Прильнул.

В гостиной напротив действительно были все трое. Сегодня никакой обнажёнки: женщина в кресле, закинув ногу на ногу, в узких джинсах и каком-то чёрном топе, мужчины на диване — один в футболке, другой с голым торсом, видимо, только из душа.

На столике чашки, по виду кофе. Смеются, жестикулируют. Обычная дружеская посиделка, каких тысячи. Но Андрей смотрел и чувствовал, как в паху медленно, неотвратимо тяжелеет. Он вспоминал эту женщину в других ракурсах: вот она на коленях, вот стонет, запрокинув голову, вот выгибается под высоким. И от этих картинок во рту пересохло.

— Похоже на обычные посиделки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но вышло хрипло.

— Да. И она одета по-уличному. Либо только пришла, либо скоро уйдёт. — Марина перехватила бинокль, снова припала. — Сумка у неё там, видишь? В прихожей валяется. Здоровая. Значит, точно не живет.

— И что ты предлагаешь?

Марина вдруг резко опустила бинокль, сунула его Андрею в руки и метнулась в прихожую. Через минуту она уже натягивала пальто, завязывала шарф.

— Ты куда? — Андрей встал, всё ещё сжимая бинокль.

— В холл. Пока она там, есть шанс перехватить, когда будет уходить. Посижу внизу, на скамейке. Скажу, жду доставку.

— Марин, уже десятый час. Это будет выглядеть странно. Соседи решат, что ты караулишь.

— А я и караулю, — она обернулась, глаза горели. — Странно — это когда у тебя есть запись того, как ты мастурбируешь у окна, а ты сидишь и ждёшь, пока её сольют в сеть. А посидеть в холле — это нормально. Люди вечно там торчат с собаками, детьми, пакетами.

— Марин, давай не сегодня. Мы не готовы. Вдруг она тебя узнает? — Андрей шагнул к ней, попытался взять за руку, но она выдернула.

— Узнает — и что? Мы же хотим, чтобы узнали. Для того и затеваем. Всё, я пошла.

Она выскочила за дверь, громко хлопнув. Андрей остался один. В квартире резко стало тихо, только тикали часы на кухне да гудел холодильник. Он прошёл к окну, поднёс бинокль, чтобы видеть ту троицу, но перед глазами всё плыло. Внутри боролись злость и какая-то унизительная, дрожащая надежда: а вдруг у неё получится? Вдруг та женщина и правда выйдет, они разговорятся, и всё завертится?

Он опустился на диван, не выпуская бинокля, и уставился в потолок. В голову лезли картинки одна хлеще другой. Он представлял, как Марина сейчас стоит в холле, нервно теребя пояс пальто, а из лифта выходит та самая троица. Высокий смотрит на его жену, задерживает взгляд. Стройный улыбается. А коротко стриженная — подходит, что-то спрашивает.

И вот они уже вчетвером едут в лифте, и воздух там такой плотный, что можно резать ножом. Андрей явственно видел, как высокий кладёт ладонь Марине на поясницу, как она не отстраняется, как её щёки заливает тот самый предательский румянец. А дальше — дверь в их квартиру открывается, и его жену ведут в гостиную, туда, где бархатный диван и красный абажур. И она идёт, покорная, и оглядывается на него, а он стоит в дверях и не может пошевелиться. И эти двое начинают её раздевать, медленно, смакуя, а та женщина садится рядом с ним и кладёт руку ему на ширинку.

Андрей мотнул головой, отгоняя наваждение. По спине стекал пот, член в брюках стоял так, что было больно. Он выругался сквозь зубы, бросил бинокль на диван, прошёл на кухню, открыл кран, плеснул в лицо ледяной водой. Хуже всего было то, что фантазия не отпускала. Она не вызывала такого отвращения, какое должна была. Наоборот, внутри всё скручивалось в тугой узел желания, смешанного со стыдом. Он вдруг поймал себя на том, что трёт ладонью пах, и резко одёрнул руку.

Марина вернулась через полчаса. Щёлкнул замок, в прихожую ввалилась она — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, злая. Волосы растрепались, шарф сбился набок.

— Ничего, — выдохнула она, сбрасывая пальто прямо на тумбу. — Она не вышла. Или вышла через чёрный ход. Или осталась на ночь. Я просидела внизу, как дура, на виду у консьержки, делая вид, что читаю новости. Ни одной живой души из их парадного.

— Может, они спят вместе? — осторожно предположил Андрей, протягивая ей стакан с чаем. — В смысле, она там живёт? Или осталась?

— Да чёрт их знает. — Марина залпом выпила, поморщилась. — Но я не могу торчать в холле каждый вечер. Это подозрительно. И унизительно.

— Значит, надо менять тактику, — сказал Андрей, усаживаясь за стол. — Не ждать, пока она выйдет, а наладить контакт иначе.

— Как? — Марина опустилась на табурет, потёрла виски. — Позвонить в их дверь и сказать: «Здрасьте, мы ваши поклонники»?

— Можно подойти, когда они снова все вместе выйдут. Или когда та женщина придёт. Выследить её заранее. Ты же видела, во сколько она обычно появляется?

— Да то во вторник, то в пятницу. Нет системы. — Марина вздохнула. — Но надо что-то делать. Иначе я свихнусь.

Они замолчали. Каждый думал о своём. Андрей — о том, как бы выдержать эту гонку и не сорваться. Марина — о том, как подобраться к соседям. И оба чувствовали, что с каждым днём затягиваются всё глубже, и обратного пути уже нет.

Среда и четверг не принесли результатов. Миниатюрная женщина с татуировкой больше не появлялась. В среду в окнах была длинноволосая с обоими мужчинами, в четверг — только высокий, читающий на диване. Никаких следов той, что была нужна Марине.

— Может, она приходит раз в неделю? — размышляла Марина в четверг вечером. — Или вообще не по расписанию, а по настроению?

— Или она не имеет к ним прямого отношения, — добавил Андрей. — Может, она просто подруга, которая заходит иногда.

— С которой занимаются сексом?

— У них, судя по всему, это и есть дружба.

Марина фыркнула, но в её глазах была тревога. Время шло, а они не приближались к решению проблемы ни на шаг.

В пятницу всё изменилось.

День с самого начала не задался: Андрей трижды переделывал отчёт, который утром казался готовым, потому что цифры расплывались перед глазами, а мысли были совсем не о работе. Он то и дело поглядывал на телефон, ожидая, сам не зная чего. Внутри сидело липкое, тошнотворное предчувствие, какое бывает перед прыжком в холодную воду: знаешь, что будет больно, но назад уже не отыграешь.

Марина позвонила в обед, когда он как раз тупо мешал ложкой остывший суп в столовой бизнес-центра. Вокруг шумели коллеги, но её голос в трубке прозвучал так отчётливо, будто она стояла рядом. Странный голос — взволнованный, но с какой-то новой, звонкой, почти истерической ноткой.

— Я её нашла, — сказала она без предисловий, и у Андрея внутри всё оборвалось.

— Что? Где? — Он поднялся, едва не опрокинув поднос, и отошёл к окну, где было тише.

— В кафе. Рядом с моим салоном. Она сидит здесь, пьёт латте и листает журнал. Одна. — Марина говорила быстро, глотая окончания, и он слышал, как она идёт — каблуки цокают по тротуару, дыхание срывается. — Андрей, я должна подойти к ней. Сейчас.

— Прямо сейчас? — Он почувствовал, как сердце заходится в груди, а ладонь, сжимавшая телефон, стала влажной. — Может, не надо... может, сначала обсудим, подготовимся...

— Если я упущу этот момент, другого может не быть, — перебила она, и в её голосе он услышал не только страх, но и азарт, который пугал его больше всего. — Я столько дней её караулила. Надо действовать.

Он хотел сказать «будь осторожна», хотел напомнить, что они не знают эту женщину, что всё это может быть опасно, что она может поднять её на смех или, хуже, сразу позвонить тем двоим. Но слова застряли в горле, а вместо них вырвалось жалкое, беспомощное:

— Держи меня в курсе.

— Обязательно. Всё, я пошла. — И в трубке воцарилась тишина. Только короткие гудки.

Андрей стоял у окна, сжимая телефон, и смотрел на серую улицу, не видя её. Перед глазами стояла картинка: Марина входит в кафе, подходит к столику, садится напротив той самой женщины, которую он столько раз видел голой, стонущей под двумя мужиками. И его жена сейчас будет говорить с ней, врать, изображать из себя раскованную шлюху, которой нравится, когда её мужа унижают. А он, Андрей, сидит тут, в душной столовой, жрёт холодный суп и не может ничего изменить.

Марина положила телефон на стол и глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле, а ладони вспотели так, что она вытерла их о юбку. Через стеклянную витрину кафе она видела свою цель — женщину, которая сидела за столиком у окна.

В реальной жизни, без янтарного света и без искажений расстояния, она выглядела иначе. Старше, чем казалась в бинокль — Марина дала бы ей около тридцати пяти. У неё было интересное лицо: острые скулы, темные глаза, короткий ежик волос, выкрашенных в платиновый блонд. Татуировка на плече — теперь Марина могла разглядеть её вблизи — оказалась сложным геометрическим узором, напоминающим мандалу.

Одета она была стильно, но неброско: черный свитер, узкие джинсы, массивные серебряные украшения. На спинке соседнего стула висела большая рабочая сумка из мягкой кожи — та самая, которую Марина заметила в бинокль.

Марина одернула пиджак, поправила волосы и вошла в кафе. Колокольчик над дверью звякнул, и женщина за столиком подняла взгляд. Их глаза встретились — и Марина почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Простите, — она подошла к столику. — Мы с вами, кажется, соседи? Я живу в доме напротив, в первой очереди. Видела вас пару раз в нашем районе.

Женщина посмотрела на неё оценивающе. Не враждебно, но и не приветливо — скорее, с профессиональным любопытством, как рассматривают потенциальную клиентку.

— Возможно, — ответила она нейтрально. — Я действительно часто здесь бываю. Работаю неподалеку.

— Вы стилист? — Марина рискнула. — Я заметила вашу сумку... и вообще, у вас очень стильный образ. Я работаю в свадебном салоне «Белый лотос», мы часто ищем мастеров для сотрудничества.

Женщина чуть заметно улыбнулась. Лед тронулся.

— Да, я стилист-визажист. В основном фриланс. Присаживайтесь, если хотите.

Марина села, стараясь скрыть дрожь в коленях.

— Меня зовут Марина. Марина Воронова.

— Алиса, — женщина протянула руку, и её пожатие было крепким и сухим. — Приятно познакомиться.

Они проговорили около получаса. Марина профессионально, с знанием дела обсуждала условия сотрудничества, расценки, портфолио. Алиса оказалась действительно хорошим специалистом — она показала в телефоне свои работы, и это были не любительские снимки, а качественные, стильные образы. Где-то к середине разговора Марина почти забыла, зачем она здесь на самом деле. Почти.

— Я часто работаю с невестами на выезде, — говорила Алиса, помешивая остывший латте. — Но в последнее время больше занята частными клиентами. У меня есть постоянные заказчики, которым я делаю образы для... особых мероприятий.

— Особых? — переспросила Марина, чувствуя, как внутри холодеет.

— Ну, вы понимаете, — Алиса улыбнулась уголками губ. — Закрытые вечеринки, тематические съемки. Всякое такое.

Повисла пауза. Марина понимала, что сейчас — тот самый момент. Сейчас или никогда.

— Знаете, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я, кажется, знаю ваших постоянных клиентов. Двое мужчин и женщина с длинными волосами. Они живут в доме напротив нас. В четырнадцатой квартире, кажется?

Лицо Алисы изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, глаза сузились, и она посмотрела на Марину уже совсем иначе — изучающе, холодно, оценивающе.

— Откуда вы знаете? — спросила она тихо.

—— Мы... видим их окна, — Марина решила говорить полуправду, и тут же почувствовала, как фальшь царапает горло, словно она глотнула битого стекла. Пальцы под столом сжали чашку так, что костяшки побелели. — У нас панорамное остекление, и наши гостиные выходят друг на друга. Мы с мужем иногда... замечаем, что у них бывают гости.

Она запнулась на слове «замечаем», потому что внутри всё кричало: «Замечаем? Да мы пялимся на них каждую ночь, как два маньяка!» Но вслух произнесла именно так, и от этой полуправды стало ещё гаже.

Алиса откинулась на спинку стула и несколько секунд молчала. Её взгляд, до этого дружелюбный, стал острым, как скальпель.

— Вы наблюдали, — сказала она наконец. — Не просто замечали. Наблюдали.

— Это трудно не заметить, когда шторы не задернуты, — Марина попыталась пожать плечами, но вышло деревянно. Она чувствовала, как под блузкой проступает испарина, как липнет к телу синтетика.

— Они никогда их не задергивают, — Алиса криво усмехнулась. — Это часть их... философии, можно сказать. Им нравится, когда на них смотрят.

Марина почувствовала, как кровь приливает к лицу, и не только к лицу — к шее, к груди, даже к ушам. Ей казалось, что Алиса видит её насквозь, что все её потуги выглядеть спокойной рассыпаются, как сухая штукатурка.

— Послушайте, я не осуждаю, — быстро сказала Алиса, заметив её смущение. — У каждого свои развлечения. Но если вы подошли ко мне только для того, чтобы обсудить моих клиентов...

— Нет, — перебила Марина. — То есть, да, но не только. Мне действительно нужен стилист. Но есть и... другая причина.

Алиса молча ждала.

— Мы с мужем... — Марина глубоко вздохнула, но воздух застрял где-то в груди, как будто лёгкие сдавило обручем. Она облизнула пересохшие губы и почувствовала, как дрожат колени под столом, хотя сидела она неподвижно. — Мы в некотором роде... разделяем их интересы. Ну, вы понимаете.

«Господи, как глупо, как жалко это звучит», — пронеслось у неё в голове. Она не могла поднять глаза, уставилась на молочную пенку в чашке, на развод от губной помады на краю. Пауза затянулась, и тишина звенела в ушах.

— Не понимаю, — ровным голосом произнесла Алиса, и от этого равнодушия Марину передёрнуло.

Она заставила себя вскинуть взгляд, и слова вырвались раньше, чем она успела себя остановить:

— Мы свингеры, — выпалила она. Голос сорвался, вышел выше, чем надо, почти писк. — Муж и я. Мы практикуем открытые отношения. И когда мы увидели ваших клиентов... мы подумали, что, возможно, мы могли бы... познакомиться.

Каждое слово падало, как камень в пропасть. Марина физически ощущала, как её щёки горят, как на лбу выступает холодный пот, как сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Хотелось провалиться под землю, вскочить, убежать, но она продолжала сидеть, вцепившись ногтями в ладони, и смотреть Алисе в глаза, потому что отвести взгляд значило бы признать, что всё это — враньё.

— Мой муж... ему нравится роль куколда, — добавила она тихо, слыша, как собственный голос будто доносится со стороны. Ей казалось, что эти слова выходят из неё вместе с кровью — так больно было их произносить. — Он любит смотреть, как другие мужчины... со мной. А те двое, они показались нам... подходящими.

Последнее слово она почти прошептала и тут же почувствовала, как желудок скручивает спазмом. Отвращение к себе захлестнуло волной. Она только что выставила своего мужа извращенцем, а себя — шлюхой, и всё это перед незнакомой женщиной, которая, возможно, сейчас поднимет её на смех.

Алиса молчала долго. Очень долго. Марина уже успела мысленно похоронить себя, представить, как её вышвыривают из кофейни, как Алиса звонит Антону и Давиду, и те ржут над ней, как она ползёт домой, чтобы сказать Андрею, что всё провалилось. Сердце заходилось, в висках стучало.

А потом Алиса вдруг расхохоталась — звонко, искренне, запрокинув голову так, что короткие волосы качнулись. Марина вздрогнула, не понимая.

— О боже, — сказала Алиса, отсмеявшись, и вытерла уголок глаза. — Вот это поворот. Вы знаете, я ведь заметила вас в окне однажды. Вы стояли и смотрели. Я ещё подумала — интересно, эта женщина осуждает нас или завидует?

Марина сглотнула, чувствуя, как в горле опять пересохло. — И что вы решили?

— Что вы завидуете, — Алиса улыбнулась, но теперь её улыбка была другой — теплее, дружелюбнее. — И, кажется, не ошиблась.

Марина выдохнула, но облегчение было каким-то рваным, как будто из лёгких выбили пробку, и воздух вышел со свистом. Она почувствовала, как руки начинают дрожать уже не от страха, а от нахлынувшей слабости. Первый барьер был пройден, но впереди было ещё столько всего, и она понятия не имела, хватит ли у неё сил.

— Так вы... вы могли бы нам помочь? Познакомить?

— Я не сваха, — Алиса пожала плечами. — Но я могу передать им ваше предложение. Антон и Давид — они ребята открытые. Им нравятся новые знакомства. Особенно с такими... интересными соседями.

Антон и Давид. Теперь у них были имена. Эта мысль ударила Марину под дых.

— Они говорили о нас? — спросила она, не удержавшись.

— Конечно, — Алиса усмехнулась. — У них там оборудование получше, чем у вас. Они вас прекрасно разглядели. И вы им... понравились. Особенно вы.

Марина почувствовала, как краска заливает лицо.

— А... а женщина, которая с ними? Длинноволосая?

— Света? — Алиса пожала плечами. — Она бисексуальна и очень открыта к экспериментам. Но она не всегда с ними. Она скорее... постоянная гостья. Как и я, в каком-то смысле.

— Вы тоже с ними...?

— Сплю? — Алиса усмехнулась. — Иногда. Когда настроение есть. Но в основном я просто делаю им прически перед вечеринками. У них, знаете ли, высокие стандарты.

Марина не знала, что на это ответить. Вся ситуация была настолько сюрреалистичной, что ей казалось — она спит и вот-вот проснется.

— Хорошо, — Алиса вдруг стала серьезной. — Я поговорю с Антоном и Давидом. Дам им ваш номер, если вы не против. Они сами решат, связываться ли с вами.

— Да, конечно, — Марина быстро продиктовала номер. — Спасибо.

— Не за что, — Алиса встала, собирая сумку. — И знаете что? Вы мне нравитесь. Вы честная. Пусть даже врете немножко — но честно врете. Это редкое качество.

— Вру? — Марина похолодела.

— Ну, насчет свингерства, — Алиса подмигнула. — Не думаю, что вы так уж давно это практикуете. Скорее, это недавнее решение. Но это не мое дело. Удачи вам, Марина. И мужу вашему удачи. Он у вас, кстати, симпатичный.

И ушла, оставив Марину в полном смятении.

Дома Марина выложила всё Андрею, стараясь говорить спокойно, но её голос предательски дрожал, а пальцы теребили край скатерти. Андрей слушал, не перебивая, и по мере того, как она рассказывала, его лицо менялось — от удивления к тревоге, от тревоги к чему-то, похожему на страх, а потом и вовсе окаменело.

— Ты сказала им, что мы свингеры? — переспросил он, когда она закончила. Голос его прозвучал хрипло, как после долгого молчания. — Что я куколд?

— Это был единственный способ! — Марина всплеснула руками, и в этом жесте было столько отчаяния, что Андрею стало её почти жаль. — Если бы я просто попросила познакомиться, она бы спросила — зачем? А так у нас есть легенда. Мы свои. Мы такие же, как они.

— Но мы не такие! — Андрей вскочил с дивана, едва не опрокинув журнальный столик, и заходил по гостиной, как зверь в клетке. Внутри у него всё клокотало: от унижения, от злости, от какого-то липкого, тошнотворного стыда, который поднимался откуда-то из солнечного сплетения. — Мы не свингеры. Я не куколд. Мы просто... мы просто подглядывали. Как два идиота.

— А теперь мы должны стать ими, — тихо сказала Марина, не поднимая глаз. — Хотя бы на время. Чтобы попасть к ним в квартиру. Чтобы узнать про записи. Чтобы защитить себя.

— Защитить? — он резко обернулся, и в его голосе зазвенела ярость. — Ты называешь это защитой? Притворяться тем, кем мы не являемся? Лгать? Вступать с ними в... — он не договорил, словно само слово обожгло ему губы.

— В что? — она подняла глаза, и в них блестели слёзы. — В сексуальные отношения? Я не говорила, что мы будем с ними спать. Я только создала предлог для знакомства. Остальное зависит от нас.

— Ты не понимаешь! — он почти кричал, и голос его срывался. — Если мы войдём в эту игру, выхода не будет. Они захотят продолжения. Они предложат нам участвовать. И что тогда? Мы скажем: «Извините, мы на самом деле не свингеры, мы просто хотели проверить, записываете ли вы нас»? Они же в порошок нас сотрут! Или, что хуже, заставят участвовать по-настоящему. А я не смогу! Я не смогу смотреть, как они тебя... — он осёкся, потому что перед глазами встала картинка: Марина, голая, между двумя мужиками, и его, Андрея, заставляют на это смотреть. От этой картинки его бросило в жар, и он сам испугался, что в этом кошмаре есть доля возбуждения.

Марина замолчала. Она понимала, что он прав. Но иного пути она не видела. Она встала, подошла к нему и положила ладони ему на грудь.

— Андрей, — сказала она после долгой паузы, и голос её был почти умоляющим. — У нас нет выбора.

— Выбор всегда есть, — процедил он сквозь зубы, но уже не так уверенно.

— Какой? Жить в страхе? Гадать каждый день, существует ли запись? Смотреть на соседей и думать — а не смотрят ли они сейчас на нас? Это не жизнь. Это паранойя. Я так больше не могу.

— А то, что ты предлагаешь — это жизнь? Притворяться, лгать, втираться в доверие к чужим людям? Это же дно, Марин.

— Да! — она встала вплотную, так что он почувствовал её дыхание. — Потому что если мы не сделаем этого, мы никогда не будем спокойны. Мы должны узнать, что у них есть. Должны убедиться, что записи удалены. И единственный способ сделать это — попасть в их квартиру и увидеть всё своими глазами.

— А если записей нет? Если мы зря паникуем? — он отвернулся, чтобы не видеть её лица.

— Тогда мы просто познакомимся с интересными людьми и на этом всё закончится. Но если они есть — мы сможем что-то сделать. Хоть что-то, понимаешь? Сейчас мы как кролики в норе, ждём, пока нас сожрут.

Андрей покачал головой, и это движение вышло тяжёлым, как будто ему на шею повесили мельничный жернов.

— Я не могу, — сказал он глухо. — Я не могу притворяться куколдом. Это... это унизительно. Меня от одной мысли тошнит. Ты хоть понимаешь, что ты там про меня рассказала? Что я, твой муж, получаю кайф от того, что другие мужики тебя трахают?! Да после такого я сам себя уважать перестану!

— Это не по-настоящему! — Марина схватила его за руки, вцепилась, как в спасательный круг. — Это роль. Как в театре. Ты же можешь сыграть роль? Мы с тобой столько лет друг другу подыгрывали — на свадьбах, на похоронах, перед начальством. Ну, вот ещё одна роль.

— Роль мужа, который смотрит, как его жена спит с другими? — в его голосе была такая горечь, что самому стало больно. — Нет, Марина. Я не могу. Я не хочу. Это противно.

— Даже ради нас? Ради нашего спокойствия? Ради того, чтобы спасти нашу репутацию, нашу карьеру, всё, что мы строили двадцать два года? — Она почти кричала, слёзы текли по щекам, размазывая тушь. — Если это видео выплывет, нам обоим конец! Ты этого хочешь?

Он молчал. Марина видела, как на его лице сменяют друг друга эмоции — гнев, страх, сомнение, и снова гнев. Ей казалось, что она теряет его, что он сейчас развернётся и уйдёт, и тогда всё действительно рухнет.

— Ты просишь слишком многого, — сказал он наконец, и голос его был пустым, как выпитая бутылка.

— Я прошу довериться мне, — она сжала его ладони, чувствуя, какие они ледяные. — Я не собираюсь спать с ними. Клянусь тебе. Я только хочу попасть в их квартиру и найти записи. Всё остальное — спектакль. Мы просто сыграем, и всё закончится.

— А если они захотят большего? — он посмотрел на неё с такой болью, что она едва не отшатнулась. — Если они полезут целоваться, трогать, раздевать? Что мы будем делать, а?

— Мы придумаем что-нибудь. Скажем, что передумали. Что решили пока не торопиться. Что у нас кризис в отношениях — что угодно. Я выкручусь, слышишь? Я умею выкручиваться. Просто доверься мне.

Андрей отошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу. За окном сгущались сумерки, и в окнах напротив уже зажигался янтарный свет — тот самый, что стал для них и ядом, и лекарством. Он смотрел на дом, в котором жили люди, знавшие о них то, чего они сами о себе не знали. Люди, которые, возможно, смотрели сейчас на него. И от этого взгляда, воображаемого, но почти физического, ему хотелось провалиться сквозь пол.

— Ты понимаешь, что если мы начнём это, обратного пути не будет? — спросил он тихо, не оборачиваясь.

— Понимаю, — ответила Марина, и её голос прозвучал как-то отстранённо, будто она уже перешагнула через собственные страхи.

— И ты готова на это? — Он наконец повернулся, и в полумраке комнаты её лицо казалось белым пятном.

— Да, — в её голосе не было колебаний. — Я готова на всё ради нас. Ради тебя. Ради того, чтобы мы снова могли спать спокойно.

Она говорила, а он смотрел на неё и думал: «Вот она, моя жена, которую я знаю двадцать два года. Она только что продала нас, как товар, и при этом верит, что делает это для нас. И, может быть, она права. Но от этого не легче. Потому что теперь мы не просто супруги, мы — соучастники, и я не знаю, что страшнее: быть униженным или узнать, что унижение тебя заводит».

— Хорошо, — сказал он наконец, и это слово вышло у него не как согласие, а как приговор. — Я согласен.

Марина подошла к нему и обняла, крепко, будто хотела передать свою уверенность. Андрей стоял, не отвечая на объятие, и смотрел в окно. На дом напротив. На янтарный свет в знакомых окнах. Ему казалось, что оттуда сейчас смотрят на них, и что они всё знают — про их ложь, про их страх, про эту жалкую попытку притвориться теми, кем они никогда не были.

— Мы справимся, — прошептала Марина куда-то ему в плечо, и её дыхание обожгло сквозь рубашку. — Мы всегда справлялись.

Он не ответил. Потому что впервые за двадцать два года не был в этом уверен. А ещё потому, что где-то глубоко, под слоем стыда и злости, он уже начинал представлять, как это будет — сидеть в чужой гостиной, смотреть, как Антон и Давид смотрят на его жену, и притворяться, что ему всё равно. И, чёрт возьми, часть его хотела, чтобы это поскорее началось.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555