Запах типографской краски и разогретого пластика в зале ожидания МФЦ стал для Андрея ароматом свершения. Он никогда не думал, что достижение среднего класса пахнет именно так — смесью дешевого офисного кофе из автомата, чьих-то влажных курток и формальдегида от новой мебели.

В руке он держал плотную папку с документами, которую Марина заботливо обернула в пластиковый файл, чтобы не помялись уголки. Бумаги шуршали, напоминая о том, сколько кругов бюрократического ада они прошли за последние три недели.

— Та-а-ак, гражданин Воронов, — пожилая сотрудница с химической завивкой поправила очки в роговой оправе и неодобрительно поджала губы. Её палец с облупившимся маникюром скользил по строчкам, а Андрей чувствовал, как у него потеют ладони. Марина стояла за его плечом, достаточно близко, чтобы он ощущал тепло её тела сквозь пальто. Она коснулась его поясницы привычным движением. За много лет брака он успел забыть, сколько раз именно это прикосновение возвращало ему способность дышать спокойно — перед похоронами матери, перед операцией, перед первым собеседованием. Сейчас оно снова говорило без слов: мы справимся.

— Договор купли-продажи с использованием кредитных средств. Аккредитив. Страховка. Справка об отсутствии обременений...

Женщина перебирала документы, а Марина тихонько, так чтобы слышал только он, прошептала ему в затылок:

— Помнишь, как мы в первый раз пытались снять квартиру? Ты так трясся, что уронил паспорт в лужу.

Андрей чуть заметно улыбнулся. Та лужа была у метро «Бауманская», а хозяйка квартиры, монументальная тётка с золотыми зубами, отказала им со словами «нервный какой-то». Сейчас, двадцать лет спустя, нервничал он не меньше, но теперь это был азарт охотника, загнавшего дичь.

— С вас госпошлина, — проскрипела сотрудница. — И заявление по форме. Подпишите вот здесь и здесь. Марина Викторовна, вы тоже.

Андрей взял ручку, привязанную к стойке леской. Пластик был тёплым от чьей-то чужой ладони. Он на секунду замер. Эта секунда вместила в себя всё: как они впервые занялись любовью на продавленном диване в той первой съёмной комнате, и Марина шептала «тише, там соседи за стеной»; как она плакала в ванной, когда узнала, что детей не будет, а он держал её, гладил по спине и чувствовал себя беспомощным; как они молча копили, отказывая себе в отпусках и ресторанах. И вот сейчас, одним росчерком пера, всё это должно было окупиться.

Он поставил подпись. Гелевая паста легла на бумагу жирной чертой.

— Теперь вы, Марина Викторовна.

Марина наклонилась. Её грудь на мгновение прижалась к его плечу, и он ощутил, как напрягся её сосок под тонким свитером — от волнения или от холода кондиционера. Она взяла ручку из его пальцев, и нарочно задержала прикосновение дольше необходимого. Их взгляды встретились. В её зрачках плескалось то самое тёмное, голодное предвкушение, которое он впервые заметил у неё при осмотре квартиры. «Мы это делаем, — говорил этот взгляд. — И теперь мы будем жить так, как захотим».

Работница МФЦ что-то застучала по клавишам, распечатала квитанции и выдала им талон с номером. Ждать готовности выписки из ЕГРН нужно было около недели, но по факту регистрации перехода права собственности квартира считалась их.

— Всё, — сказал Андрей, когда они вышли на крыльцо под серое, низкое небо. — Мы теперь официальные заёмщики до шестьдесят пятого года.

— Боже, не напоминай, — Марина поморщилась. — До пенсии ещё дожить надо.

— Доживём. В СВОЕЙ квартире.

Он произнёс это слово с особым смаком, и Марина рассмеялась тем самым смехом, который был ему дороже любой музыки.

Банк «ИнвестКапитал» встретил их прохладой кондиционированного воздуха и запахом денег. Впрочем, запах этот был скорее метафорическим, потому что пахло там всё теми же чистящими средствами и слабым парфюмом консультантов.

Ипотеку одобрили ещё месяц назад, но окончательное подписание кредитного договора было отдельным актом самоистязания. Андрей, как человек, привыкший читать всё, включая мелкий шрифт, провёл за изучением документа два вечера. Марина застала его на кухне в три часа ночи с лупой и экселевской таблицей.

— Ты похож на сумасшедшего бухгалтера, — сказала она тогда, ставя перед ним кружку с ромашковым чаем.

— Я просто не хочу, чтобы через пять лет выяснилось, что мы должны банку ещё и левую почку, — ответил он, не отрываясь от бумаг.

Теперь же они сидели в кабинете кредитного менеджера — молодого человека с голливудской улыбкой и фамилией Гольдберг. Улыбка была настолько безупречной, что казалась искусственной, будто приклеенной.

— Итак, сумма кредита — пятнадцать миллионов рублей, — Гольдберг ловко вбивал цифры в калькулятор. — Срок — тридцать лет. Первоначальный взнос — пять миллионов. Процентная ставка фиксированная на весь срок. Ежемесячный платёж составит примерно двести двадцать тысяч рублей.

— Двести двадцать одна тысяча триста, — поправил Андрей, сверившись со своими расчётами.

Гольдберг на секунду сбился, его улыбка чуть дрогнула, но тут же вернулась на место.

— Совершенно верно. Я вижу, вы подготовились.

— Это диагноз, — вставила Марина, улыбаясь уголками губ. — Мой муж — клинический перфекционист.

— Прекрасное качество для заёмщика, — дипломатично ответил Гольдберг.

Когда дело дошло до страховки, Андрей снова включил режим дотошного клиента. Жизнь, здоровье, титульное страхование, риск потери трудоспособности — каждый пункт он выворачивал наизнанку, а его пальцы тем временем под столом чертили круги на колене Марины. Она сидела с каменным лицом, листая каталог элитных межкомнатных дверей, и только слегка раздвинула бёдра, позволяя его руке проникнуть выше.

— Риск потери работы... — бубнил Гольдберг. — У вас стабильная компания, Андрей Сергеевич?

— Вполне, — ответил Андрей, поглаживая внутреннюю сторону бедра жены сквозь джинсы. — Я там пятнадцать лет.

Марина прикусила губу, делая вид, что изучает шпонированные панели. Её рука под столом накрыла его ладонь и сильно сжала, предупреждая: «Не сейчас, мы в банке». Но это «не сейчас» только раззадорило обоих.

— Отлично, — просиял Гольдберг. — Тогда стандартный пакет. Ежемесячный платёж — двести двадцать одна триста. Первый платёж через месяц после регистрации права собственности.

К концу встречи менеджер протянул им пластиковую папку с документами. Марина встала, поправила сбившуюся юбку — джинсы, чёрт бы их побрал, она надела джинсы, но воображение Андрея дорисовывало именно юбку, которую можно было задрать в лифте, — и обворожительно улыбнулась.

— Спасибо, Александр. Вы нам очень помогли.

— Ключи получите у застройщика послезавтра, — сказал Гольдберг на прощание. — Поздравляю.

Когда дверь за ними закрылась, Андрей прижал жену к стене в коридоре бизнес-центра, прямо рядом с кулером.

— Ты специально меня провоцировала? — прошептал он, утыкаясь носом в её шею.

— Я? — Марина сделала невинные глаза. — Я просто слушала про страховку. А ты что себе напридумывал?

— Я напридумывал, как мы обмываем новоселье. Прямо на полу, потому что мебель ещё не собрана.

— Животное, — констатировала она, но в голосе не было ни капли осуждения.

Ключи.

Это слово звучало как пароль в новую жизнь.

Переезд был спланирован с военной точностью. Андрей набросал схему расстановки мебели в новой квартире, учтя розетки, выключатели и даже направление открывания дверей. Марина посмотрела на эту схему и расхохоталась.

— Ты забыл указать, с какой ноги я должна заходить на кухню.

— С левой. Но это уже мелочи.

Старую съёмную квартиру паковали неделю, и каждый вечер заканчивался тем, что они находили какую-нибудь «капсулу времени» и залипали в воспоминаниях. Андрей откопал коробку с её старыми эротическими фотографиями, которые он снимал на Polaroid в их первый совместный отпуск. Марина, увидев эти снимки, сначала смутилась («Боже, какая я там молодая и худая!»), а потом заставила его пересмотреть их все вместе, комментируя каждую позу. Это закончилось тем, что они второй раз за неделю опоздали с упаковкой посуды, потому что занялись любовью на кипе старых одеял, приготовленных на выброс.

— Мы как подростки, — прошептала Марина потом, лёжа на его плече и глядя в потолок с трещиной. — Скоро у нас будет спальня с идеально ровными стенами, а мы всё равно трахаемся на полу.

— Это потому, что ты на меня так действуешь, — признался Андрей. — Двадцать лет, а всё как в первый раз.

Когда дело дошло до сервиза, подаренного его мамой, Марина сама аккуратно заворачивала каждую чашку в пупырчатую плёнку.

— Она говорила, что этот сервиз для особых случаев, — тихо сказала она. — Мы ни разу не устроили «особый случай».

— Значит, устроим, — Андрей обнял её сзади, прижимаясь к спине. — В новой квартире. Посадим друзей, я надену рубашку, ты — то красное платье, в котором я хочу тебя трахнуть прямо на балконе.

— Андрей! — она шутливо шлёпнула его по руке. — Сервиз всё слышит!

— Может, продадим? — предложил Андрей, кивая на сервиз.

— Это память, — отрезала Марина. — Твоя мама сама выбирала.

Упоминание мамы заставило Андрея замолчать. Анна Сергеевна ушла пять лет назад от инсульта, но до сих пор незримо присутствовала в их жизни. Сервиз поехал в коробке «особо ценных вещей», переложенный пупырчатой плёнкой.

Грузчики приехали в субботу утром. Двое крепких мужчин в грязно-синих комбинезонах оценили объем работы и присвистнули.

— Тут на две ходки, командир, — сказал старший, с татуировкой тигра на предплечье.

— Я доплачу, — спокойно ответил Андрей. — Главное, чтобы ничего не разбили.

Не разбили почти ничего. Только одну кружку, но она была из старого набора, который Андрей втайне ненавидел за неудобную ручку, так что потерю он пережил легко.

Въезд в новостройку был делом отдельным. Консьерж — строгая женщина с пучком на затылке и бейджиком «Тамара Петровна» — долго изучала договор аренды лифта для перевозки мебели. Вообще, пользоваться пассажирским лифтом для грузоперевозок запрещалось, но для новосёлов делали исключение при условии, что лифт будет застелен защитными матами.

— У вас до восьми вечера, — строго предупредила Тамара Петровна. — Потом лифт освобождается для жильцов.

Первое, что бросилось в глаза, когда двери нового жилища распахнулись — свет. Огромные, во всю стену, окна гостиной впускали в помещение столько естественного света, что на мгновение показалось, будто они вышли на улицу. И в этом потоке света пылинки кружились медленным танцем, создавая почти магическую атмосферу.

Квартира пахла ремонтом. Свежей краской, затиркой для швов, новым деревом, но под этим химическим запахом уже угадывался их собственный — аромат Марининых духов, его одеколона, типографской пыли от книг. Это был запах начала.

— Ну вот, — Марина прошла в центр пустой гостиной, скинула туфли и медленно повернулась вокруг своей оси. Пол был прохладным, керамогранит ещё не набрал комнатной температуры. — Теперь это наше. Слышишь тишину? Никакого Игоря, никаких соседей-алкоголиков сверху.

— Только мы и эхо, — Андрей подошёл и подхватил её на руки. Марина взвизгнула. — По традиции, я должен перенести жену через порог.

— Мы уже час как внутри!

— Значит, я опоздал. Наверстаю.

Он пронёс её через всю квартиру — мимо коробок, мимо составленных в кучу стульев — и опустил на столешницу новой кухни. Марина оперлась на локти и смотрела на него сверху вниз.

— На этой кухне мы ещё даже чай не кипятили, — заметила она. — А ты уже хочешь её осквернить?

— В списке моих приоритетов это стоит выше чая.

И он поцеловал её — долго, глубоко, так, как не целовал, наверное, с первых лет брака. Её пальцы запутались в его волосах, колени сжали его бёдра. Андрей уже начал расстёгивать её блузку, когда взгляд его упал на окно.

Дом напротив молчал. Окна были тёмными. Но отсутствие зрителей почему-то не убавило возбуждения, а наоборот — добавило чувства, что это репетиция перед большим представлением.

— Подожди, — выдохнула Марина, отстраняясь. — Давай сначала шампанское. И сыр. Я хочу нормальный человеческий ритуал. А потом — делай со мной что хочешь.

— Договорились. Но бокалы потом можешь не мыть. Я всё равно их перебью, когда буду тебя любить на этой столешнице.

Марина засмеялась и спрыгнула с кухонного островка. Андрей проводил взглядом её бёдра, обтянутые джинсами, и подумал, что ещё никогда не был так счастлив и так возбуждён одновременно.

Грузчики втаскивали коробки, расставляли мебель по Андреевым схемам. К вечеру квартира приобрела жилой вид, хотя часть вещей всё ещё громоздилась в углах, ожидая своего часа. Диван встал идеально в нишу, кухонный гарнитур застройщика оказался на удивление приличным, а сантехника действительно сияла новизной и, главное, надёжностью. Унитаз не шатался. Андрей проверил это первым делом, чем вызвал у жены приступ хохота.

— Ты как кот, который метит территорию, — сказала она, вытирая слезы.

Новоселье решили отметить скромно, только вдвоём. Без гостей, без шума — просто бутылка шампанского, фрукты и сырная тарелка. Марина успела сбегать в ближайший супермаркет, пока Андрей расставлял книги.

— Я обнаружила, что у нас тут целая инфраструктура, — доложила она, выкладывая покупки на новенькую столешницу. — Пекарня, аптека, зоомагазин. И — внимание — салон красоты в двух шагах.

— Опасная близость. Разоримся на маникюрах.

— Не ной. Я двадцать лет экономила.

Они сидели на новом диване, пили шампанское из новых бокалов и смотрели на огни города. С двадцать седьмого этажа Москва (или любой другой мегаполис — в конце концов, какая разница) казалась огромным живым организмом, дышащим и мерцающим тысячами фар и окон.

Марина положила голову ему на плечо. Момент был почти идеальным.

— Знаешь, о чём я жалею? — тихо спросила она.

— О чём?

— Что твоя мама не увидела этого.

Андрей сглотнул комок в горле.

— Она видит, — сказал он, сам до конца не веря в это, но зная, что так нужно сказать. — Где-то там, смотрит и ворчит, что я шторы не повесил.

Марина фыркнула, но в её глазах блестели слезы.

— Ты помнишь, что я сказала в лифте в тот вечер? — вдруг спросила она, отстраняясь.

— Что ты не будешь вешать шторы.

— И я не шутила.

Андрей проследил за её взглядом. Окна дома напротив, того самого дома второй очереди, всё так же притягивали внимание. Сейчас, вечером, когда закат только начинал раскрашивать небо в оттенки пурпура и золота, свет в тех двух окнах ещё не горел. Но квартиры были обитаемы — это угадывалось по каким-то неуловимым признакам: горшок с растением на подоконнике, что-то вроде велотренажера в углу, размытый абрис мебели.

— Странно, что мы их так и не встретили вживую, — заметил Андрей. — Ни в лифте, ни во дворе.

— Город большой, графики разные, — философски заметила Марина. — Но ты прав, это интригует. Мы знаем их окна, но не знаем их лиц.

— Это как «Окно во двор» Хичкока, только наоборот. И мы не прикованы к инвалидному креслу.

— Будем надеяться, — Марина отпила шампанского и вдруг села прямее. — О, смотри. Закат начинается.

Закат действительно был великолепен. Тяжёлые тучи, висевшие над городом весь день, внезапно разошлись на западе, открывая полосу чистого неба. Солнце садилось в эту прорезь, как монета в копилку, и его прощальные лучи заливали город золотисто-малиновым светом. Стекла соседнего дома вспыхнули, отражая закат, и на несколько минут всё вокруг окрасилось в сюрреалистические розовые и оранжевые тона.

— Красота-то какая, — выдохнула Марина, и в её голосе было искреннее, детское восхищение.

Андрей отставил бокал и обнял жену за плечи. Они стояли у своего огромного, чистого окна, два маленьких силуэта на фоне заходящего солнца, и этот момент был достоин того, чтобы запомнить его навсегда. Момент покоя, любви и правильности всего происходящего.

А потом свет в окнах напротив включился.

Вернее, не включился, а медленно, плавно набрал яркость, будто управляемый диммером. Тёплый, янтарный свет залил пространство двух смежных комнат, и штор там по-прежнему не было.

— О, — тихо сказала Марина. — Представление начинается.

Андрей уже открыл рот, собираясь отпустить какую-нибудь банальную шутку про отсутствие штор и чужую наглость. Не успел.

Он поймал себя на мысли, что уже несколько секунд не моргает. Это раздражало его сильнее самого зрелища. Всю жизнь он считал себя человеком, который умеет вовремя отвернуться. Сейчас — не смог.

Словно почувствовав это, к самому окну вышли люди.Все трое.

Двое мужчин и женщина.

Женщина была между ними, и это было первое, что врезалось в память. Она была центром композиции, и держалась она с такой естественной грацией, будто всю жизнь провела на театральных подмостках. Мужчины по бокам от неё были... откровенны. Полностью обнажены.

Марина судорожно вздохнула, и её ладонь, лежавшая на плече Андрея, сжалась в кулак, сминая ткань его рубашки.

Мужчины стояли не двигаясь, просто силуэты в золотом свете. Один — высокий и широкоплечий, с развитой мускулатурой, которая угадывалась в каждом рельефном контуре. Второй — чуть ниже, стройнее, с какой-то кошачьей грацией в осанке. Они были молоды, это читалось даже на расстоянии восьмидесяти метров — в непринуждённости поз, в отсутствии стеснения, в абсолютной, самоуверенной наготе.

Андрей почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было неприлично. Возмутительно. Он должен был отвернуться, увести жену, закрыть шторы — но где взять шторы, если они до сих пор не удосужились их заказать? Да и не собирались, если честно.

Женщина — стройная, с распущенными волосами, в чём-то напоминающем короткий шёлковый халат или пеньюар, который скорее подчёркивал, чем скрывал — подняла руки и обняла обоих мужчин за шеи. Это был жест хозяйки. Жест обладания.

А затем началось движение.

Это был танец. Или нечто, что можно было принять за танец, если бы не откровенность происходящего. Четыре руки скользили по телу женщины, а она запрокинула голову назад, подставляя шею поцелуям. Они целовали её по очереди, то один, то другой, а она принимала эту ласку с закрытыми глазами и блаженной улыбкой, которую можно было угадать даже через расстояние.

— Господи... — выдохнул Андрей.

Он хотел сказать: «Пойдём отсюда, не будем смотреть». Он хотел изобразить праведный гнев, возмутиться падением нравов, поругать современную молодёжь. Но ни одно слово не шло с языка. Потому что глубоко внутри, на каком-то примитивном, животном уровне, он не мог оторвать взгляд.

И, что было ещё более шокирующим, Марина тоже не отводила глаз.

Она стояла чуть впереди него, приоткрыв рот, и в её расширенных зрачках плясали отблески заката и янтарного света чужой гостиной. Она смотрела. С интересом. С жадностью, которую он не видел в ней много лет.

Тем временем женщина в окне напротив одним текучим движением скинула халат, и тот бесшумно опал к её ногам. Теперь она стояла полностью обнажённой, и в ярком янтарном свете её силуэт казался вырезанным из тёмного золота. Даже с восьмидесяти метров было заметно, как пластично изгибается её тело, когда она опирается спиной на грудь одного из мужчин. Четыре мужские ладони заскользили по её талии, бёдрам, плечам — движения были медленными, дразнящими, словно они смаковали каждую секунду обладания. Мужчины по бокам от неё — один мощный и широкий, второй более поджарый, с гибкой, кошачьей пластикой — прижимались к ней с двух сторон, и три силуэта сливались в единую переплетённую композицию.

Женщина запрокинула голову назад, подставляя шею поцелуям высокого любовника, а второй в это время опустился ниже, его тень скользнула вдоль её тела. Теперь его голова оказалась где-то на уровне её бёдер, и хотя детали скрадывало расстояние, красноречивый прогиб женской спины и то, как она вцепилась пальцами в волосы стоящего мужчины, не оставляли сомнений в том, что именно он вытворяет губами. Её бёдра подались вперёд, и весь её силуэт напрягся, будто натянутая струна.

— Боже мой, — выдохнула Марина. Её голос сел, став низким и хрипловатым. Она не отрываясь смотрела, как стройный мужчина окончательно опускается перед женщиной на колени, как разводит её бёдра шире и приникает лицом к самому сокровенному. Даже без деталей было видно, что происходит: плавные, ритмичные движения его головы, судорожные толчки женских бёдер навстречу, запрокинутое лицо и беззвучно открытый рот. Высокий тем временем продолжал ласкать её грудь — его руки безостановочно гладили, сжимали, и издалека казалось, что он просто лепит её тело, как податливую глину.

У Андрея пересохло во рту. Член, и без того успевший отвердеть, болезненно упирался в ширинку джинсов, и он инстинктивно прижался пахом к ягодицам жены. Марина, не оборачиваясь, подалась назад, вжимаясь в него плотнее, и её рука легла поверх его ладони, всё ещё лежавшей на её бедре, направляя её ниже — туда, где ткань джинсов ощутимо нагрелась и стала влажной.

В окне напротив композиция изменилась. Высокий мужчина властно развернул женщину к себе лицом, подхватил её под бёдра и усадил на подоконник. Она обхватила его талию ногами, и их тела соединились в одно. Разглядеть подробности было невозможно — только единый, слитный силуэт, движущийся в гипнотическом, всё ускоряющемся ритме. Женщина запрокинула голову, волосы разметались по стеклу. Второй мужчина встал у неё за спиной, провёл ладонями по плечам, и его тень вплотную придвинулась сзади, так что три фигуры окончательно сплелись в единый, пульсирующий организм.

Это была композиция абсолютной, животной похоти — и в своей размытой расстоянием откровенности она действовала на воображение даже сильнее, чем самая детальная порнография.

— Нам нужно... — начал было Андрей, но осёкся.

Потому что в этот момент Марина, не оборачиваясь, нашла его руку и положила её себе на талию. Чуть ниже, чем обычно. На бедро. Её кожа была горячей, и Андрей почувствовал дрожь, пробегающую по её телу. Это была не дрожь от холода.

— Ты... ты в порядке? — спросил он шёпотом, наклонившись к её уху.

Она кивнула. Медленно, как в трансе. А потом повернула голову и посмотрела на него снизу вверх. В этом взгляде было что-то новое. Что-то такое, чего он никогда не видел за двадцать два года их брака. Там была Марина-жена, Марина-подруга, Марина-любовница — но была и кто-то ещё. Кто-то, кого он не знал.

— Они красивые, — одними губами произнесла она. — Правда?

Андрей не знал, что ответить. Согласиться значило признать то, чего признавать не следовало. Возразить — солгать самому себе. Он просто смотрел на жену и чувствовал, как внутри него поднимается волна, природу которой он не мог определить. Это была не ревность. Не страх. Не злость. Это было что-то тёмное, запретное, что он долгие годы прятал даже от самого себя, но что сейчас, в полумраке их новой гостиной, под аккомпанемент чужого эротического танца, начало поднимать голову.

Фигуры в окне напротив сместились. Женщина опустилась на колени, а мужчины остались стоять по бокам от неё. Композиция стала ещё более вызывающей, ещё более интимной.

— Пойдём, — внезапно сказала Марина. Но она не потянула его в глубину квартиры, как он ожидал. Вместо этого она развернулась к нему всем телом и посмотрела в глаза. — Пойдём в спальню.

В её голосе был тот самый тон, который он помнил по первым годам их брака. Тон, в котором обещание смешивалось с приказом, а нежность — с голодом.

— А... а они? — глупо спросил Андрей, кивая в сторону окна.

— Пусть смотрят, — ответила Марина, и в её улыбке промелькнуло то самое выражение, которое он видел в день покупки квартиры, когда она сказала, что не будет вешать шторы. — Теперь это и наша сцена тоже.

Она взяла его за руку и повела в спальню, где ещё стояли нераспакованные коробки. И Андрей пошёл за ней, чувствуя, как мир вокруг меняется. Их тихая, спокойная жизнь, их уютное гнёздышко, их привычный брак — всё это вдруг наполнилось электричеством.

Последнее, что он увидел через плечо, прежде чем дверь спальни закрылась, — как в чужом окне один из мужчин повернул голову и, казалось, посмотрел прямо на них. Прямо сквозь восемьдесят метров вечернего воздуха, прямо сквозь стекло.

И ухмыльнулся.

Или это просто почудилось в неверном свете сумерек?

Дверь захлопнулась, отрезая их от внешнего мира.

В спальне ещё пахло картоном от нераспакованных коробок, но Марина не обратила на это никакого внимания. Она резко развернулась к мужу, схватила его за ворот рубашки и притянула к себе, впиваясь в его губы жадным, почти агрессивным поцелуем. Их языки сплелись в танце, полном нетерпения, а её руки уже деловито расстёгивали его ремень, пуговицу на джинсах, молнию — быстро, сноровисто, как делала это сотни раз.

— Я хочу тебя... сейчас же, — выдохнула она ему в рот и, не дожидаясь ответа, толкнула его на край кровати. Андрей сел на матрас, ещё затянутый в фабричную плёнку, и с шумом втянул воздух, когда Марина опустилась перед ним на колени прямо на голый пол.

Она смотрела на него снизу вверх, и в её расширенных зрачках всё ещё плясали отблески чужого окна. Её пальцы обхватили его возбуждённую плоть — горячую, пульсирующую, с багровой головкой, на которой уже выступила капля смазки — и медленно, дразняще провели от основания до самой вершины. Андрей застонал, хватаясь за край матраса.

— Ты даже не представляешь, как я завелась, — прошептала Марина, прежде чем склониться и взять его в рот.

Её губы сомкнулись вокруг головки — мягко, но плотно, и горячая влажность её рта обожгла так, что у Андрея поджались пальцы на ногах. Марина начала медленно, почти ритуально: сначала язык описал круг по чувствительной уздечке, собирая солоноватую капельку, затем губы скользнули глубже, вбирая его до половины. Она знала его тело вдоль и поперёк — знала, что он любит лёгкое посасывание и ритмичное давление языком на нижнюю сторону ствола, и сейчас давала ему именно это. Голова её двигалась в такт движениям руки, обхватившей основание члена и слегка сжимающей в такт. Влажные, хлюпающие звуки наполнили полупустую спальню, смешиваясь с его частым, прерывистым дыханием.

Андрей запустил пальцы в её волосы, не направляя — он никогда не давил ей на затылок, — а лишь гладя, зарываясь в шелковистые пряди. Вид жены, стоящей на коленях в их новой спальне, с его членом во рту, был самым эротичным зрелищем в его жизни. Даже то шоу в окне напротив меркло по сравнению с этой интимной, доверительной близостью.

— Марина... я сейчас... — выдохнул он, чувствуя, как в паху нарастает тугая, горячая волна. Оргазм подступал стремительно, яйца поджались, мышцы бёдер напряглись. Он предупредил её, как делал всегда, давая ей выбор.

И она выбрала.

В то самое мгновение, когда первая пульсация сотрясла его тело, Марина резко вытащила член изо рта. Раздался неприличный чмокающий звук, и она тут же заменила губы рукой. Пальцы крепко обхватили влажный от слюны ствол и задвигались быстро, грубовато, вытягивая из него оргазм.

— Извини... я... я не могу, — пробормотала она, слегка отвернув лицо, пока горячие белые струи семени выплёскивались наружу, попадая ей на костяшки пальцев, на запястье, на подол задравшейся блузки. Её рука продолжала двигаться ритмично, до последней капли сцеживая его наслаждение, но в глазах мелькнуло то самое выражение — смесь стыда и брезгливости, которое он так хорошо знал.

Андрей, всё ещё тяжело дыша, накрыл её ладонь своей, останавливая.

— Всё нормально, — сказал он мягко, переводя дух. — Родная, всё в порядке.

Марина подняла на него глаза. Она была смущена, раскрасневшаяся, с припухшими от минета губами, и всё равно невероятно красивая.

— Просто... это, — она кивнула на испачканные пальцы, — для меня до сих пор табу. Знаю, что тебе нравится, если я проглочю, но я не могу. Меня от одной мысли выворачивает. Ты ведь не злишься?

— Марина, — он протянул ей свою футболку, первую попавшуюся, чтобы вытереть руки, и погладил её по щеке, — мы с тобой двадцать два года вместе. Я люблю тебя не за умение глотать. Я люблю тебя за то, что ты вообще хочешь делать это для меня. И то, что ты сейчас сделала... это было потрясающе.

Она улыбнулась — всё ещё смущённо, но уже с явным облегчением — и вытерла пальцы о ткань.

— Соседи-то наши вообще без комплексов, — заметила она с нервным смешком. — А я вот такая старомодная дура.

— Старомодная дура, которая только что довела меня до умопомрачения, — парировал Андрей, поднимая её с колен и усаживая рядом. — К тому же, кто знает, что они там глотают, а что нет. Может, у каждого свои табу. Просто мы о них не знаем.

Марина прижалась к его плечу. Молчание, наступившее в комнате, было наполнено не неловкостью, а спокойной, сытой близостью. За окном, в гостиной, всё ещё горел янтарный свет — но они теперь были здесь, вдвоём, и это было правильно.

Но игра в гляделки, самая опасная игра в их жизни, уже началась. И кто знает, какие табу падут следующими.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555