Глава 4. Ночной разговор

Даниил так и не мог уснуть, не спасло даже родительское вино в нем.

Он лежал в темноте, уставившись в потолок, и смотрел, как от уличного фонаря по побеленному бетону ползут серые прямоугольники. За окном изредка проезжали машины — далеко, на трассе, их шум был едва слышен, как дыхание спящего великана.

Второй час ночи. Или третий. Он перестал следить за временем.

Тело гудело от усталости, глаза слипались, но мозг отказывался выключаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо отца —такое прям все красное, с выпученными жилами на лбу, с кривым ртом, из которого вылетали слова, как пули. «Слабак. Ничтожество. Сосунок».

И лицо матери. Бледное. С красными, сухими глазами. Её пальцы на его щеке. Её шёпот: «А что я могу...Я могу только его.. любить».

Даниил перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. От мыслей закружилась голова, и картинка в голове, то он дома, то он в общаге... Подушка как-то даже иначе пахла. Как будто пахла пылью и плесенью в старом доме — тем запахом, который не выветривается, даже если проветривать каждый день. Он сжал зубы, зажмурился, попытался провалиться в сон.

Не получалось.

Он сел, спустил ноги с кровати. Пол был холодным — ламинат, который мать застелила пять лет назад, всё ещё хранил утреннюю прохладу. Он нашарил ногами тапки, встал.

В коридоре горел ночник — тусклая жёлтая лампочка у лестницы, которая никогда не выключалась. Её свет был таким слабым, что он почти не разгонял темноту, только обозначал контуры: дверь Алисы, дверь спальни родителей, лестница вниз.

Даниил пошёл на кухню.

Не за водой. Не за едой. Просто — куда ещё идти, когда не спится? В детстве он точно так же бродил по ночам, когда боялся грозы или приснится кошмар. Тогда он шёл к матери, и она брала его к себе в кровать, укрывала одеялом, гладила по голове, пока он не засыпал.

Сейчас ему было девятнадцать. Он не мог прийти к матери в спальню. Но на кухню он прийти мог.

Он спустился по лестнице, стараясь ступать бесшумно. Старые ступени не скрипели — отец недавно менял доски, сам, скандаля с каждым. Даниил помнил, как Виктор тогда орал на строителей: «Вы что, бля, делать не умеете? Мне что, самому за вас всё переделывать?»

На кухне горел свет.

Не верхний, не люстра — маленький светильник над столом, тот, который мать называла «уютным». И при этом свете Даниил увидел её.

Елена снова сидела за столом. Как будто не уходила

Перед ней стоял бокал с вином — уже почти пустой. На столе рядом — бутылка. «Каберне», из ближайшего супермаркета, то самое, которое она пила, когда хотела расслабиться, но не хотела тратить «хорошее из запасов» на себя одну.

На ней был тот же халат. Тонкий, летний, из какой-то скользкой ткани, которая на свету становится почти прозрачной. Даниил видел — даже отсюда, с порога, — как ткань облегает её плечи, грудь, бёдра. Под халатом угадывалось тело. Не голое — наверное, бельё, но такое тонкое, что разницы почти не было ее шикарная грудь по-прежнему выделялась своими формами.

Она не обернулась, когда он вошёл. Сидела, смотрела в стену, водила пальцем по краю бокала.

— Мам, — сказал Даниил. — Ты чего не спишь?

Она медленно повернула голову. Её глаза были влажными — не от слёз, от усталости и вина. Зрачки расширены, губы чуть приоткрыты.

— А ты чего опять пришел? — спросила она. Голос был хриплым, чуть заплетался. — Тоже не спится?

— Не знаю. Мысли.

— Садись, — она кивнула на стул напротив. — Составишь компанию?

Он сел. Между ними на столе стояла бутылка, почти пустая, и свеча, которую мать, видимо, зажгла раньше, но к этому моменту уже потушила. Остался только воск, застывший в лужицу на подсвечнике.

Елена взяла бутылку, налила остатки вина в свой бокал. Потом потянулась к шкафу за вторым — Даниил хотел сказать, что не будет, но она уже поставила перед ним чистый бокал, налила на донышко.

— Выпей еще чуть сын, — сказала она. — Не люблю пить одна. И ночные мысли опять.

Он взял бокал, отпил. Вино было тёплым и кислым, оставляло на языке терпкое послевкусие.

Некоторое время они молчали. Елена смотрела на него через стол, и в её взгляде было что-то новое — не то чтобы оценивающее, но изучающее. Как будто она видела его впервые.

— Дань, — сказала она наконец.

— М?

— Я хочу с тобой поговорить. О важном.

Он поставил бокал, сложил руки на столе.

— Я слушаю.

Она вздохнула. Провела ладонью по волосам — выбившаяся прядь упала на лицо, она убрала её за ухо. Жест был женским, привычным, но в полумраке кухни, при тусклом свете, он казался почти интимным.

— Я хочу помириться с твоим отцом, — сказала она. — Не знаю, получится ли. Но я хочу.

— Он не идёт на контакт, мам. Ты же видишь.

— Вижу, — она кивнула. — Но я не могу так больше. Не могу жить в этом доме, где каждый день — война. Я устала. Правда, устала.

Она говорила тихо, почти шёпотом, и в её голосе не было надрыва — только глухая, давно затаённая боль.

— И вы с ним, — она подняла на него глаза. — Вы тоже должны помириться. Я хочу, чтобы вы помирились. Для меня. Понимаешь?

— Мам, он меня ударил, — сказал Даниил, и эти слова прозвучали как приговор. — Впервые в жизни. Он перешёл черту.

— Я знаю, — Елена сжала бокал так, что побелели костяшки. — Я знаю, Даня. И я не оправдываю его. Но он твой отец. И он... он не умеет по-другому. Его самого так воспитывали. Дед был ещё жёстче. Может, он просто не знает, как показать, что любит.

— Если он меня любит, то у него странный способ это показывать.

— Он любит, — повторила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на мольбу. — Просто... не умеет говорить. Как все мужики в вашей семье.

Даниил хотел возразить, но она вдруг встала. Обогнула стол. Подошла к нему.

Она села на стул рядом — не напротив, а сбоку, так близко, что он чувствовал тепло её тела. Ткань халата касалась его руки. Она пахла вином и духами — теми самыми, «Шанель», которые он помнил с детства. И под этим запахом — ещё чем-то, тёплым, живым, женским.

Её рука легла ему на плечо.

— Помоги мне, Дань, — сказала она тихо. — Помоги мне всё наладить. Я не справлюсь одна.

Пальцы сжали его плечо. Через тонкую ткань футболки он чувствовал жар её ладони — сухой, плотный, почти обжигающий.

— Что я могу сделать? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло.

— То что я говорила тебе уже. Побудь рядом. Не уезжай. Не бросай меня одну с ним.

Она смотрела ему в глаза. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую морщинку у уголков глаз, маленькую родинку над верхней губой — ту, которую он раньше не замечал.

— Ему показалось, что их разговор снова повторяется — Хорошо, — сказал он. — Я не уеду. Пока.

Она улыбнулась — не той дежурной улыбкой, а настоящей, тёплой, от которой у него что-то сжалось в груди.

— Спасибо, — прошептала она.

И не убрала руку.

Так они сидели — мать и сын, наверно уже в три часа ночи, на кухне, при тусклом свете. Её ладонь на его плече. Его руки — на столе, сжатые в кулаки, потому что иначе он не мог.

Она помолчала. Пальцы на его плече чуть сжались.

— Ты стеснительный очень у меня, — сказала она. — Как я в молодости. Всё боялась, что не так посмотрю, не то скажу. А потом поняла — бояться нечего. Жизнь одна.

— Ты не боялась за папу замуж выходить?

Она усмехнулась — горько, одними губами.

— За него — нет. Я его любила тогда безумно. По-настоящему. Знала, он — моя судьба.

— А теперь?

— А теперь, — она убрала руку с его плеча. — А теперь не знаю.

Она встала, подошла к окну, встала спиной к нему. Халат натянулся на бёдрах, и Даниил увидел, как ткань облегает её фигуру — широкие бёдра, тонкая талия, округлость ягодиц. Он отвёл взгляд, но через секунду посмотрел снова.

— Ты прости меня, — сказала она, не оборачиваясь. — Я сегодня много наговорила из-за этого вина. Первый раз и сейчас. Я знаю, я не должна тебе этого говорить. Ты взрослый, ты сам разберёшься. Я не должна лезть.

— Мам, тихо, всё нормально.

— Нет, не нормально, — она повернулась. — Я тебе не подружка. Я мать. И должна вести себя как мать. А я... я сама не своя в последнее время.

Она подошла к нему, взяла со стола бокал, допила остатки вина одним глотком. Поставила бокал, провела ладонью по лицу — жест усталости и отчаяния.

— Прости, — повторила она. — Просто я так устала быть одной.

Она наклонилась, поцеловала его— как в детстве, когда он боялся темноты. Но сейчас её губы задержались дольше, чем нужно. Или ему снова показалось.

— Спокойной ночи, сынок, — сказала она и вышла из кухни.

Даниил сидел, смотрел на пустой бокал, на застывший воск, на полупустую бутылку. Плечо всё ещё горело там, где лежала её ладонь. Все, теперь точно спать. Завтра я все изменю.

Глава 5. Кристина

Я проснулся он около одиннадцати. За окном уже вовсю светило солнце, занавески не спасали, и комната была залита жёлтым, пыльным светом. Голова гудела и нет, не от похмелья, он выпил всего полбокала, а от недосыпа и нервов.

В доме было тихо. Он умылся, оделся, спустился вниз.

На кухне на столе стояла тарелка с остывшими блинами, накрытая полотенцем. Записка от матери: «Мы с Алисой уехали в ТЦ. Блины в микроволновке разогрей. Не скучай». И подпись — сердечко.

Даниил разогрел блины, съел три штуки со сметаной, запил чаем. Потом долго сидел за столом, глядя в окно на петунии, и думал о том, чем себя занять.

Дом давил на него. Стены, которые помнили его детство, теперь казались чужими, враждебными. Ему хотелось выйти на воздух, пройтись, вспомнить — какой была его жизнь раньше еще до Москвы, до пересдачи, до того, как отец влепил ему пощёчину.

Он надел кроссовки, взял ключи, вышел.

Улица была залита солнцем. Летнее тепло уже набирало силу, воздух пах свежей травой, цветами и выхлопом бензина от припаркованных машин. Даниил пошёл в сторону школы — той самой, где он отучился десять лет.

Школа его была старой, ещё советской постройки, из серого кирпича, с облупившейся краской на дверях и покосившимся забором. На стадионе кто-то гонял мяч, пацаны, наверно, лет двенадцати, голые по пояс, с криками и матом. Даниил постоял у ворот, посмотрел, вспомнил, как сам бегал здесь по вечерам, после уроков.

Ничего не изменилось. Только стал взрослее я.

Он пошёл дальше, в сторону парка. Парк был заложен ещё в семидесятых — старые тополя, березы, скамейки, качели, которые скрипели при малейшем ветре. Летом здесь было людно, но сейчас, в субботу утром, народу почти не было — только мамаши с колясками да пара пенсионеров на скамейках.

Даниил сел на лавочку у фонтана. Фонтан не работал — в чаше стояла зелёная вода, плавали листья.

— Даниил? Даниил Ковалёв?

Голос был звонким, молодым, чуть удивлённым. Он поднял голову.

Перед ним стояла девушка. Русые волосы до плеч, большие карие глаза, лёгкий загар — она только начинал ложиться на кожу, оставляя на носу веснушки. На ней было простое хлопковое платье в цветочек, такого же фасона, какие носили все девчонки в их классе. И босоножки на плоской подошве.

Он даже узнал её не сразу.

— О Кристинка? — спросил он, вставая.

— Хаха она самая, — она улыбнулась, и от этой улыбки у него что-то ёкнуло в груди.

Кристина Смирнова. Одноклассница. Сидела через одну парту от меня, всегда тихая, скромная, с косичками и огромными бантами. Он помнил, как в девятом классе она выступала на школьном концерте, когда она читала стихи Цветаевой, и голос её дрожал, и она смотрела куда-то в зал, а он смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Потом она перешла в другую школу, он уже уехал в Москву с отцом. И всё.

— Ты как здесь? — спросил он, чувствуя себя неловко. — Ты же вроде в другом районе живёшь?

— К бабушке пришла, — она кивнула в сторону старых пятиэтажек за парком. — Она здесь живёт, на Комсомольской. А ты?

— Я к родителям. На каникулы.

— А, ну да. Ты же в Москве учишься? На архитектора?

— Откуда знаешь?

— Соцсети, — она улыбнулась шире. — Я за тобой слежу. Ну, в смысле, подписана. Ты классные посты выкладываешь про учёбу.

Даниил не знал, что ответить. Он не считал свои посты «классными» — просто иногда фоткал чертежи и выкладывал в историю.

— Присядешь? — он показал на лавочку.

Она села. Рядом, но не слишком близко — так, что между ними поместилась бы ещё одна.

— Давно не виделись, — сказала она. — Ты, кстати, мало изменился. Только вырос.

— А ты изменилась, — сказал он, и это было правдой.

Она изменилась. Из девочки с косичками превратилась в девушку — стройную, красивую, с той тихой, спокойной красотой, которая не бросается в глаза, но остаётся в памяти. Грудь уже угадывалась под платьем, бёдра округлились — не так, как у матери, по-другому, по-юному, но всё равно заметно.

— О ты мне комплименты сыплешь? — она усмехнулась. — Не ожидала от тебя.

— Я не комплименты говорю, я ж правду сказал.

— Ну ладно-ладно, поверю, — она сложила руки на коленях.

Некоторое время они молчали. Солнце поднималось выше, тени становились короче. Где-то вдалеке лаяла собака.

— А ты где учишься? — спросил Даниил, чтобы нарушить молчание.

— В педагогическом, на филфаке. Третий курс.

— Филфак? Ты же хотела журналистом быть?

— Хотела, — она вздохнула. — А потом поняла, что журналистика — это не про творчество, а про грязь. Решила в учителя пойти. Буду детей русскому языку учить.

— Это благородно и престижно.

— Ага престижно и благородно, но малооплачиваемо, — она усмехнулась. — Но я пока не жалуюсь. Живу с родителями, подрабатываю репетитором. Нормально.

Она повернулась к нему, положила ногу на ногу. Платье приподнялось, открывая колено. Даниил заметил, но быстро отвёл взгляд.

— А у тебя как? — спросила она. — Есть кто?

— В смысле?

— Ну, девушка, — она чуть покраснела. — Или не девушка. В общем, кто-то.

— Нет, — сказал он. — Некогда.

— Врёшь, — она улыбнулась. — Такой красивый парень — и один? Не верю.

Он хотел сказать, что не считает себя красивым, что девушки на него не смотрят, что он вообще не умеет знакомиться. Но вместо этого сказал:

— А у тебя?

Она отвела взгляд.

— Есть, Ну так. Встречаемся уже полгода.

У него кольнуло в груди. Не то чтобы он питал иллюзии — они не виделись три года, она жила своей жизнью, он своей. Но всё равно было обидно. Как будто что-то важное ускользнуло, пока он не смотрел.

— Он хороший? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Нормальный, — она пожала плечами. — Учится на юриста, играет в КВН. Весёлый.

— А ты его любишь?

Она задумалась. Дольше, чем нужно для простого «да» или «нет».

— Наверное, — сказала она. — Не знаю. Я вообще не уверена, что знаю, что такое любовь.

Она посмотрела на него — долгим, изучающим взглядом.

— А ты?

— Что я?

— Ты знаешь, что такое любовь?

Даниил вспомнил мать. Её руку на своём плече, её губы на своей макушке, её шёпот в темноте: «Я могу только любить».

— Тоже не уверен пока что, ну время покажет — сказал он.

Кристина кивнула, как будто ожидала этого ответа.

— Ты в школе всегда был таким, — сказала она. — Задумчивым. Как будто ты где-то не здесь.

— Это плохо?

— Нет, — она покачала головой. — Это интересно. Я всегда считала тебя умным. Не как все пацаны, которые только и думают, как бы под юбку залезть.

Она сказала это с лёгкой усмешкой, но Даниил почувствовал, как у него запылали уши.

— Я тоже думал, — сказал он, и сам не понял, зачем это сказал.

Она засмеялась — звонко, открыто, запрокинув голову.

— Даниил Ковалёв признаётся в нечистых мыслях! Надо же. А я думала, ты святой.

— Я не святой, — он улыбнулся, впервые за день.

— Ну, это радует, — она встала, отряхнула платье. — Мне пора. Бабушка обед ждёт.

Он встал тоже.

— Может, встретимся ещё? — спросил он, стараясь, чтобы это прозвучало не слишком навязчиво.

— Ну напиши, — она показала на телефон. — У тебя есть мой номер?

— Был. Но я его потерял, когда телефон менял.

— Дай свой, я тебе позвоню.

Он продиктовал номер, она набрала, и у него в кармане зажужжал телефон.

— Всё, — она убрала телефон в сумочку. — Пока, архитектор.

Она развернулась и пошла к выходу из парка. Он смотрел ей вслед — на её лёгкую походку, на платье, которое колыхалось на ветру, на волосы, которые она поправила, обернувшись на секунду.

Она помахала ему рукой. Он помахал в ответ.

Он вернулся домой около четырёх. Алиса и Елена уже были дома — на кухне разбирали пакеты с покупками. Алиса что-то рассказывала про новые джинсы, которые померила, но не купила, потому что «дорого и вообще не идёт».

Даниил поздоровался, поднялся к себе, сел за стол.

Достал телефон.

Нашёл Кристину в контактах. Написал: «Приятно было увидеться. Может, сходим куда-нибудь?»

Отправил.

Через минуту пришёл ответ.

Смайлик. Улыбающееся солнышко. И следом: «Ну как-нибудь».

Даниил смотрел на экран и улыбался. Впервые за последние дни — искренне, по-настоящему.

Но улыбка сошла с лица, когда он вспомнил вчерашнюю ночь.

Мать. Её руки на его плече. Её шёпот. Её запах.

Он положил телефон на стол и закрыл глаза.

Глава 6. Сестра

День тянулся медленно, как его пары на не любимых занятиях в универе. Даниил сидел в своей комнате, листал ленту в телефоне, смотрел на фотографии Кристины — она выложила новую фотку, в зеркале лифта, в том самом платье в цветочек. Подпись: «Суббота, солнце, любовь». Он поставил лайк.

Она ответила смайликом через минуту.

Он улыбнулся, но улыбка быстро сошла. В голове всё ещё стояла ночь. Снова мать. Её руки. Её шёпот. Он пытался не думать об этом, но мысли возвращались, как мухи на падаль.

В дверь постучали. Не спросили — сразу открыли.

Алиса вошла без стука, как всегда. На ней были домашние шорты и растянутая футболка, под которой угадывался спортивный лифчик. Волосы собраны в высокий хвост, на ногах — пушистые носки с единорогами.

— Чего кислый? — спросила она, плюхаясь на его кровать. Кровать жалобно скрипнула.

— Не кислый я, — сказал он, откладывая телефон.

— Кислый-кислый, — она поджала губы. — Весь в папашу. Тот тоже вечно с постной миной ходит, если не на работе.

Она откинулась на подушку, закинула ноги на спинку кровати. Носки с единорогами смотрели в потолок.

— Папаша достал? — спросила она, не глядя на него.

— Как обычно.

— Он всех достал. Маму особенно.

Даниил повернулся к ней. Она смотрела в потолок, жуя резинку — беззвучно, одними челюстями.

— Алис, — сказал он. — Что у них с мамой? Расскажи. Я же ничего не знаю, я в Москве был когда все случилось.

Она помолчала. Потом выплюнула резинку в салфетку, села.

— Они уже два месяца нормально не разговаривают, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Совсем. Только скандалы. Он приходит с работы, закрывается в кабинете, она на кухне. Могут весь вечер не перекинуться ни словом.

— А ночью?

— А ночью он спит в кабинете. У него там диван раскладной. Она одна в спальне.

Алиса говорила буднично, как о погоде, но Даниил чувствовал, как у него холодеет внутри.

— Ты уверена?

— Я не слепая, — она усмехнулась. — И не глухая. Ходила как-то ночью в туалет — слышала, как он в кабинете храпит. А утром мама выходит из спальни с красными глазами. Думаешь, она плачет от счастья?

Она отвернулась к окну.

— Он её игнорирует, — продолжила она тише. — Вообще. Как будто её не существует. Только иногда крикнет что-нибудь обидное. Про ужин, про то, что она деньги тратит, про то, что она его достала.

— Она говорила с ним?

— Пыталась. Несколько раз. Он уходил или тупо орал на меня. Теперь она даже не пытается.

Даниил сжал кулаки. В груди поднималась злость — глухая, беспомощная, какая бывает, когда понимаешь, что не можешь ничего изменить.

— Может, нам помочь? — спросил он.

Алиса повернулась к нему. Её лицо вдруг стало серьёзным — не по-детски, взрослым.

— Я думала об этом, — сказала она. — Они же раньше собирали компании. Друзей звали. Игорь с женой приходил, другие. За столом сидели, вино пили, смеялись. А сейчас — никого. Он только работает и не замечает семью.

Она встала с кровати, прошлась по комнате.

— Может, устроим вечеринку? — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ну, типа сюрприз. Позовём их друзей. Игоря, Таню, ещё кого-нибудь. Пусть посидят, выпьют, вспомнят, как раньше было.

— Ты думаешь, это поможет?

— А хуже будет? — она пожала плечами. — Им всё равно хуже некуда.

Она села обратно на кровать, положила руку ему на колено.

— Дань, ну пожалуйста. Я одна не справлюсь. Мама тебя слушается больше, чем меня. Ты для неё — авторитет, любимый сынок.

— Какой из меня авторитет, — он усмехнулся.

— Для неё — большой, — Алиса сжала его колено. — Ты её единственный сын. Она тебя любит.

Эти слова прозвучали странно. «Она тебя любит». В устах Алисы они звучали почти как предупреждение.

— Ладно, — сказал он. — Давай попробуем.

Алиса просияла. Обняла его — порывисто, по-детски, прижавшись щекой к его плечу.

— Ты лучший, — сказала она. — Я всё организую. Только помоги с мамой. Уговори её.

Она выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Даниил остался сидеть, глядя на закрытую дверь.

Он только что согласился на вечеринку, которая должна была спасти брак родителей. И понятия не имел, выйдет ли из этого что-то хорошее.

Где-то глубоко внутри он чувствовал —нет. не выйдет.

Да, понимаю, этот рассказ не для тех кто любит интимность с первых строк😋😘

Продолжение следует…..

Очень признательна буду вашей оценки, то и продолжение выйдет быстрее Всем спасибо!

Больше моих рассказов вы найдёте в моём профиле здесь, на BestWeapon.

А также подписывайся на мой Telegram-канал ОТКРЫТЫЙ ДОСТУП ДЛЯ ВСЕХ, там иногда интересно и полезно:

https://t.me/tvoyamesti_club (скопировать и вставить в поиск или нажать перейти)

😘Я на бусти : boosty.to/etoneporno69

Или пишите мне на почту: tvoyamesti@gmail.com

Личный Телеграмм для связи и вопросов: @tvoyamesti (скопировать и вставить в поиск)