ГЛАВА XI

Anno Domini 1348, двенадцатый день от начала хроники.

Виолетта ушла на рассвете.

Корзина в одной руке, пять дукатов в кошельке на поясе, платок на голове, лицо спокойное, как у крестьянки, которая идёт за утренним хлебом. Никто бы не догадался, что эта женщина вчера ночью стонала под четырьмя парами рук. Она шла, и бёдра её качались мерно, тяжело, как маятник, и коса лежала на спине, как чёрная верёвка, и я смотрел ей вслед из окна скриптория и думал: вот она, сила. Не в золоте, не в мечах, не в молитвах. В женщине с корзиной, которая идёт через чумной город, потому что нужно.

— Вернётся к полудню, — сказал Гвидо. Он стоял за моей спиной. Голос ровный, но я слышал в нём натяжение, как струну, которую перетянули.

— Вернётся, — подтвердил я.

Мы ждали.

Михаэль копал. Траншея вокруг монастыря была наполовину готова, глубокая, насколько позволяла каменистая земля. Он работал методично, как крот, без устали, без жалоб, и грязь летела из-под лопаты, и дождь её размывал, и вода стояла в траншее жёлтой жижей, но он копал. Я вышел к нему.

— Зачем ров, Михаэль?

— Не ров, — ответил он, не поднимая головы. — Дренаж. Земля мокрая. Вода подмывает фундамент. Если не отвести, стена обрушится. Через месяц, через два. Но обрушится.

— Ты копаешь дренаж?

— Я копаю, чтобы не сойти с ума. А дренаж — повод. — Он выпрямился. Спина хрустнула. Лицо его было серым от грязи и усталости, но глаза — светлые, водянистые — были ясны. — Лука, сколько тебе лет?

— Сорок три.

— Мне шестьдесят один. Я пережил два голода, одну войну и три эпидемии. Лихорадку в двадцатом году, дизентерию в тридцать втором, теперь вот это. — Он показал лопатой на город, на дым, на трупы. — Каждый раз я думал: это конец. Каждый раз — нет. Люди выживают. Не все. Но достаточно. Достаточно, чтобы продолжить.

— Продолжить что?

— Быть. Просто быть. — Он воткнул лопату в землю. — Иди. Пиши. Я покопаю.

Я вернулся в скрипторий. Клара сидела за столом, читала. Не мою хронику, нет. Она нашла в углу свиток, который валялся там, наверное, лет двадцать. Трактат какого-то монаха о природе ангелов. Глупость, пустословие, схоластика. Но она читала, и лицо её было сосредоточенным, и губы шевелились, повторяя слова.

— Зачем ты это читаешь? — спросил я.

— Потому что это глупо, — ответила она. — А глупость утешает. Когда читаешь о том, сколько ангелов помещается на острие иглы, забываешь о том, сколько трупов помещается в общей яме. — Она подняла глаза. — Ты не согласен?

— Не знаю. Я разучился думать о ангелах.

— А о чём думаешь?

— О Лючии. О Виолетте, которая ушла в город. О епископе, который пришлёт людей. О том, что будет завтра.

— Завтра будет то же, что сегодня, — сказала Клара. — Смерть снаружи. Жизнь внутри. И мы между.

Изабелла вошла бесшумно, как кошка. Лицо её было напряжённым, глаза тёмные, блестящие.

— Там, за стеной, — сказала она. — Всадники. Трое.

Мы вышли. Михаэль уже стоял у ворот, с лопатой, как с мечом. Гвидо рядом, с топором, который нашёл в сарае. Мы смотрели через стену.

По дороге, ведущей к монастырю, ехали трое всадников. Латы, плащи с гербом епископа, мечи. Один впереди, два позади. Лошади шагали медленно, осторожно, обходя тела, которые лежали на дороге, как мешки с мусором. Всадник впереди держал в руке свиток.

— Епископские, — сказал Михаэль. Голос ровный. Без страха. Без удивления. — Раньше, чем я думал.

— Что делать? — спросил Гвидо.

— Ничего, — ответил Михаэль. — Я поговорю. Откройте ворота.

— Михаэль...

— Откройте.

Ворота скрипнули. Всадники въехали во двор. Первый, крупный, с красным лицом и усами, как у моржа, спешился. Посмотрел на нас: на старого монаха с лопатой, на сапожника с топором, на меня в рясе, на двух женщин за спиной. Глаза его скользнули по Кларе, по Изабелле, задержались на мгновение, потом вернулись к Михаэлю.

— Брат Михаэль? — спросил он. Голос грубый, военный.

— Да.

— Капитан Бернардо, стража епископа. — Он не поклонился, не перекрестился. Протянул свиток. — Указ епископа Флорентийского. Все монастыри, поражённые мором, подлежат очистке. Братья, способные к труду, являются в Санта-Мария-Новелла. Больные изолируются. Имущество описывается и передаётся епархии.

Михаэль взял свиток. Прочитал. Медленно, шевеля губами, как старик, который разучился читать про себя. Потом свернул, аккуратно, и положил за пазуху.

— Приор Антонио мёртв, — сказал он. — Братья Томазо, Джованни, Бенедикт, двое послушников из Сиены. Мертвы. Я — брат Михаэль, единственный оставшийся. Брат Лука, — он показал на меня, — писарь. Здоров.

— А эти? — Капитан кивнул на Гвидо и женщин.

— Беженцы. Приютили по христианскому милосердию.

— Беженцев — вон. Монастырь — собственность Церкви.

— Монастырь — дом Божий, — сказал Михаэль. Голос его не изменился. Тихий, ровный, как река, которая течёт по ровной земле. — И дом Божий принимает страждущих. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Капитан посмотрел на него. Потом на нас. Потом на траншею, которую Михаэль копал.

— Вы не понимаете, — сказал он. Голос мягче, но не добрее. — Я не враг. Я исполняю приказ. Через неделю, может, через две, придут другие. Не с указом. С факелами. Епископ приказывает выжигать заражённые здания. Если найдут здесь беженцев, женщин, которые не монахини, — монастырь сожгут. С вами внутри.

Тишина. Дождь стучал по латам, по шлемам, по мордам лошадей. Вода стекала по лицу капитана, как слёзы.

— Сколько у вас времени? — спросил Михаэль.

— Неделя. Может, десять дней. Потом придёт комиссия. Опишут. Очистят. — Он помолчал. — Я могу задержать их на три дня. Не больше. Доложу, что монастырь пуст, братья мертвы, беженцев нет. Но через три дня...

— Понимаю.

Капитан кивнул. Взял поводья. Сел в седло.

— У вас есть золото? — спросил он. Внезапно, тихо, как вор.

Михаэль не ответил. Капитал усмехнулся.

— Вопрос снят. — Он повернул лошадь. — Три дня, монах. Используй их.

Всадники уехали. Мы стояли в воротах, мокрые, молчаливые. Три дня. Семьдесят два часа. Столько осталось у монастыря Святого Августина, который стоял на холме триста лет и пережил войны, наводнения, голод. Три дня.

— Что будем делать? — спросил Гвидо.

— Уходить, — сказала Клара. — В город. К Медичи. В палаццо. Там подвалы, тайники, запасы. Я знаю каждый камень.

— В город, где чума? — спросила Изабелла.

— А здесь не чума? — ответила Клара. — Здесь чума и епископ. В городе хотя бы нет епископа.

— А мародёры? — спросил Гвидо. — Банды?

— Мародёры не заходят в палаццо Медичи. Слишком толстые стены. Слишком много слухов о проклятии. — Клара усмехнулась. — Отец всегда говорил: страх — лучшая стража, чем собаки.

— Михаэль? — спросил я.

Старый монах стоял, опираясь на лопату. Лицо его было спокойным, как всегда. Спокойствие камня, который видел столько дождей, что перестал их замечать.

— Я остаюсь, — сказал он.

— Михаэль...

— Я остаюсь. Это мой монастырь. Мои братья — здесь, в земле. Я не уйду. — Он посмотрел на меня. Глаза светлые, водянистые, но за водой — огонь. — Лука, забери хронику. Забери пергаменты, чернила, всё. Неси в город. Пиши. Продолжай. Это — единственное, что имеет значение. Не золото, не стены, не жизни. Слова. Слова остаются, когда всё остальное гниёт.

— Ты умрёшь.

— Может быть. Может, нет. — Он улыбнулся. Впервые за все дни, что я его знал. Улыбка была кривой, горькой, как незрелый виноград. — Я стар, Лука. Я пережил три эпидемии. Может, переживу и четвёртую. А если нет — что ж. Я выкопал достаточно ям, чтобы заслужить одну.

Я хотел спорить. Хотел кричать, убеждать, тащить за руку. Но смотрел на него и понимал: бесполезно. Он решил. Как решают старики, которые знают, что молодость — это иллюзия, а выбор — единственное, что остаётся, когда всё остальное отнято.

— Хорошо, — сказал я. — Три дня. Готовимся. Уходим в город. В палаццо Медичи.

Виолетта вернулась к полудню. Корзина была полна: соль, масло в глиняном кувшине, горсть сушёного инжира, полкаравая хлеба, головка сыра. Она потратила три дуката из пяти. Лицо её было бледным, но спокойным.

— Город — ад, — сказала она, ставя корзину на стол. — На Понте-Веккьо[1] лежат тела, мостики провалились. Вода в Арне — жёлтая, густая, с пятнами. На рынке — три прилавка, не больше. Продавцы — все в масках, набитых травой. Воняют так, что тошнит. Один кашлял кровью прямо на сыр, который продавал. Я не взяла.

— Мародёры? — спросил Гвидо.

— Видела. Трое, на углу Сан-Лоренцо. С дубинами. Снимали кольца с мёртвых. Не тронули меня. — Она пожала плечами. — Служанка с корзиной. Невидимая.

— К палаццо Медичи дойдёшь? — спросила Клара.

— Дойду. Виа Ларга[2], прямо, мимо Сан-Марко. Двадцать минут. Но ворота заперты, и двор пуст. Я заглянула в окно. Тела в зале. Трое. Слуги, наверное. — Виолетта помолчала. — Но подвал, о котором ты говорила, вход с переулка. Дверь дубовая, замок железный. У тебя есть ключ?

— Нет. Но я знаю, как открыть. Отец показал. Штифт, поворот, нажим. Готово.

— Тогда сегодня, — сказала Клара. — Ночью. Возьмём всё, что нужно. Уйдём утром.

Мы готовились. Молча, деловито, как солдаты перед отступлением. Гвидо собрал инструменты: топор, нож, верёвку, два крюка. Изабелла упаковала еду в мешки. Виолетта собрала одежду: рясу Джованни, две рубахи, плащ. Я собрал пергаменты. Все. Мою хронику, свитки блаженного Августина, даже трактат об ангелах, который читала Клара. Чернила, перья, свечи. Всё, что имело вес, — не физический, а другой. Вес памяти. Вес свидетельства.

Михаэль сидел во дворе, на каменной скамье, и смотрел на небо. Дождь кончился. Солнце пробилось сквозь облака, бледное, больное, но солнце. Свет упал на его лицо, и я увидел, что он стар. Не просто стар, а древен, как камень, как дерево, как холм, на котором стоял монастырь. Кожа его была морщинистой, как пергамент, и глаза, светлые, водянистые, смотрели куда-то мимо нас, мимо города, мимо неба, в то место, куда уходят те, кто видит достаточно.

— Михаэль, — сказал я. Сел рядом.

— Лука.

— Я оставлю тебе еду. Воду. Вино.

— Не надо. У меня достаточно. — Он помолчал. — Когда придут, я скажу: монастырь пуст. Беженцы ушли. Братья мертвы. Я — один. Старый монах, который копает дренаж. Они посмотрят, увидят старика, и уйдут. Стариков не боятся.

— А если не уйдут?

— Тогда я встречу их с лопатой. — Он улыбнулся. Та же кривая, горькая улыбка. — Лука. Послушай. Я хочу, чтобы ты записал.

— Что?

— Всё. Но одно — особенно. Запиши: я, брат Михаэль, августинец, шестьдесят один год, в anno Domini 1348, в разгар мора, в монастыре Святого Августина, не потерял веры. Не в Бога. В людей. В людей, которые ебутся в подвалах, пока город гниёт. В людей, которые делят хлеб и сыр с незнакомцами. В людей, которые копают ямы для мёртвых девочек из камышей. В людей, которые пишут хроники вместо молитв. В этом — вера. Не в небесного Бога, который молчит. В земного человека, который не замолкает.

Я записал. Слово в слово. Здесь, в этой главе. Прочти, кто найдёт.

Прочти и знай: брат Михаэль, шестьдесят один год, не потерял веры.

Ночью мы ушли. Все пятеро. По одному, по двое, через заднюю калитку, которую Михаэль открыл ключом, который висел у него на шее, на верёвке, как крест. Мы шли по тропинке, мимо ямы, где лежала Лючия, мимо стены, за которой были трупы, мимо колодца, мимо сада, где яблони гнили на ветру. Шли вниз, к городу, к Арно, к мостам, к палаццо Медичи, к новой жизни, которая ждала нас в грязи и крови чумного города.

Последним шёл я. Обернулся. Михаэль стоял у калитки, маленький, сгорбленный, с лопатой в руке. Фигура на фоне тёмного неба, как крест на холме. Он поднял руку. Я поднял в ответ.

Потом он закрыл калитку. И я не видел его больше.

Записывай, Лука. Записывай о Михаэле, который остался. О Кларе, которая знала тайные двери. О Виолетте, которая ходила через ад с корзиной. О Гвидо, который нёс топор и верёвку. Об Изабелле, которая несла мешок с хлебом и молчала. О себе, который нёс пергаменты и чернила, потому что слова — единственное, что переживёт чуму.

Мы шли в город. В ночь. В чуму. Навстречу тому, чего не знали. Но мы шли. Вместе. Живые.

Чума подступала. Но мы шли.

[1] Понте-Веккьо — старейший мост через Арно во Флоренции, существующий с римских времён. В XIV века на мосту располагались лавки мясников и кожевенников. Свою знаменитую форму мост приобрёл после реконструкции 1565 года. В 1348 году мост уже существовал, но был деревянным, предыдущий каменный был уничтожен наводнением 1333 года.

[2] Виа Ларга — ныне Виа Кавур, одна из главных улиц Флоренции. Палаццо Медичи, построенное Микелоццо для Козимо Медичи в 1444 году, находилось именно на этой улице. Однако в 1348 году семейство Медичи уже проживало в этом районе в более скромном здании, предшественнике знаменитого палаццо.

Продолжение следует.