8

Голос преподавателя бубнил что-то о макроэкономике, отражаясь от кафельных стен поточной аудитории, но для Егора этот звук был лишь белым шумом. На тетрадном листе вместо конспекта он раз за разом обводил одну и ту же цифру — 12:40.

В это время в её квартире на высоком этаже сквозь панорамные окна уже вовсю светило солнце. Егор закрыл глаза и с отчетливостью, граничащей с мазохизмом, представил, как Карина — в том самом черном топе или, может, в изумрудном шелке — варит кофе. Не для него. Для человека, чья машина сейчас стоит на подземной парковке её дома.

Егор судорожно сжал ручку, едва не прорвав бумагу. Его идеализм, еще вчера казавшийся ему несокрушимым щитом, рассыпался мелкой стеклянной пылью. Он думал, что сможет быть выше этого. Думал, что его любовь и забота перевесят её прошлое и настоящее. Но реальность пахла чужим дорогим одеколоном и отдавала горьким привкусом собственного бессилия. Когда телефон в кармане беззвучно завибрировал, его сердце сделало болезненный кульбит, но это было лишь очередное групповое уведомление из старостата. Она не писала.

Ручка замерла над тетрадью. Вокруг шумели студенты, кто-то смеялся, но Егор был бесконечно далеко. В его голове, словно на кинопленке, крутился один и тот же кадр: чужие, сильные мужские пальцы медленно расстегивают пуговицы на ее платье. Наверное, это был очередной VIP… или может быть кто-то другой, столь же уверенный и богатый.

Егор ожидал, что эта мысль привычно разорвет его грудную клетку изнутри, но вместо этого почувствовал странный, тягучий, почти религиозный экстаз. Картинка в его разуме не причиняла боли — она завораживала. Карина была слишком прекрасна, слишком грандиозна, чтобы принадлежать ему одному. Пытаться запереть ее в рамки обычной «земной» верности казалось кощунством.

«Я не смогу купить ей эту квартиру. Не смогу дать ей тот статус, к которому она привыкла, — подумал Егор, и губы его тронула слабая, отрешенная улыбка. — Но я могу стать ее тенью, её отражением, её рабом… ее тихим причалом, где не требуют отчетов».

***

Когда вечером он открыл дверь ее квартиры и уловил едва заметный, чужой древесный аромат, в его душе не шевельнулось ни капли ревности. Напротив. Когда Карина, встретив его, усталая и молчаливая, опустилась на диван, он подошел и молча сел у ее ног. Он мягко взял ее прохладную ладонь и прижал к своим губам. Она снизошла до него. Позволила быть рядом. И в этот момент Егор понял: ее тело, ее редкие, ускользающие объятия — это его персональный, выстраданный рай, цена за который — его собственная гордость, отданная без остатка.

— Ты сегодня на удивление тихий, Егорка, — негромко произнесла она, чуть повернув голову.

В её голосе проскользнули ленивые, мягкие нотки. Карина посмотрела на него сверху вниз — в её взгляде читалось легкое, почти ласковое снисхождение. Она видела его покорность, понимала свою безграничную власть над этим мальчиком и снисходительно позволяла ему быть рядом. Ей не нужно было оправдываться или лгать.

Егор поднял на неё глаза. В этом взгляде не было и тени обиды, злости или упрека. Только безграничное, лихорадочное обожание, граничащее с благоговением. Он смотрел на неё снизу вверх, как на прекрасное, недосягаемое божество, к подножию которого ему позволили припасть. Для него сейчас не существовало других мужчин Карины, клиентов, поклонников, пользователей… прошлого или будущего — была только эта минута, её прохладные пальцы в его ладони и право быть её верной тенью.

Он сидел у её ног, положив голову ей на колени, чувствуя приятную тяжесть её руки на своем плече. В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь мягким светом уличных фонарей сквозь панорамное стекло.

— Карина… — тихо позвал Егор, ловя её пальцы и целуя их тыльную сторону. — Я должен тебе кое-что сказать. Я думал, что сойду с ума от ревности. Но сегодня… сегодня я вдруг понял одну вещь.

Она лениво провела тонкими пальцами по его виску, не прерывая его.

— Мне нравится, — выдохнул он, и это признание прозвучало как выстраданная исповедь. — Мне нравится думать о том, что ты принадлежишь не только мне. Что другие мужчины платят огромные деньги просто за то, чтобы прикоснуться к твоей красоте, которой ты зарабатываешь. Это делает тебя в моих глазах… почти святой. Божеством, к которому мне, простому мальчишке, позволено прикасаться. Никто из них не любит тебя, а я… я люблю. — Егор зарылся носом в её подол вдыхая аромат её тела.

Карина на мгновение замерла. В её глазах промелькнула целая гамма чувств: от легкого шока до глубокого, теплого понимания. На её губах появилась мягкая, снисходительная улыбка.

Она ласково, медленно провела ладонью по его густым коротким волосам, слегка щикотя ладонь о его короткий ёжик.

— Егорка… — тихо, почти шепотом произнесла она, и в её голосе не было ни капли насмешки, только бесконечная нежность. — А ты знаешь, как это называется? Я ведь с самого начала подозреваю тебя в том, что ты… куколд. Глаза Егора на миг вспыхнули яркими точками и зарываясь поглубже в колени Карины Егор наконец выдавил:

— Да Карина, кажется я — куколд…

В полумраке спальни, разбавляемом лишь мягким светом ночника, повисла тишина. Признание Егора, сорвавшееся с его губ, казалось, окончательно развеяло тот тяжелый туман, в котором он блуждал последние недели. Сказанное слово больше не пугало — оно принесло с собой колоссальный, почти физический выдох облегчения. Его любимой Карине никогда не нужно будет на ходу придумывать нелепые оправдания, прятать чужие следы или тушить его вспышки подозрений.

***

Они перешли на кухню, где в атмосфере абсолютной искренности устроили совместное чаепитие. Карина, сменив шелковый халат на уютную кофту и джинсы, с ногами забралась на диван. Впервые за всё время их знакомства между ними не было «зазора» из недосказанностей. Они говорили по душам: Егор слушал её рассказы о непростых буднях её статусного бизнеса, вместе смеялись над причудами клиентов вроде Василия, Степана или Геворга, а Карина впервые видела в его глазах не ревность, а глубокое, почти религиозное принятие. Почти благоговейный трепет в глазах мальчика отдавался во всем её теле сладкой истомой. Это было их «глубокое взаимное приятие» — они поняли, что принадлежат к разным мирам, но в этом пространстве, за закрытыми дверями, они — одно целое.

Идиллия была прервана резким сигналом смартфона. На столе высветилось: «Василий» — один из самых дорогих випов.

Карина замерла, её серые глаза сфокусировались на Егоре. В этом взгляде было немое, пронзительное до глубины души ожидание. Егор почувствовал, как внутри закипает буря: страх, адреналин, странная смесь подчинения и собственнического восторга. Он медленно, но решительно кивнул. Он понимал что Карина не нуждается в его одобрении но она вдруг вопросительно смотрела на него. Согласие было дано.

— Тройной тариф, — тихо произнесла Карина, закончив разговор. — Он хочет быть здесь через полчаса.

Паника, на миг мелькнувшая в её глазах, тут же сменилась азартом. Внезапный план выкристаллизовался в её мозгу за доли секунды. Возбуждение от риска было таким бешенным, что Карина со стыдом осознала — её возбуждение вот-вот потечет по ноге крупной каплей её соков. Она понимала: если Василий узнает, что в квартире кто-то есть, её репутация будет уничтожена, а бизнес — разрушен. Но дух авантюризма уже захватил её, а возбуждение ударило в мозг как рюмка выпитой натощак водки.

— Егор, мне нужна твоя помощь. Пока я буду наводить лоск, ты должен прибрать следы — убери чай, чашки, разбросанные вещи. Смени постель в спальне, — она говорила быстро, но четко.

Егор действовал как завороженный. Он был счастлив служить ей — убрал следы их недавнего чаепития, взбил подушки, сменил белье на свежее, словно подготавливая сцену для чужого спектакля. Он чувствовал себя странно — как будто он не просто прислуживал, а помогал строить тот самый «алтарь», на котором Карина зарабатывала себе на жизнь.

— Для тебя есть убежище, — Карина подвела его к гардеробной. — Отсюда отлично всё слышно, это лучшая точка для твоего… наблюдения. Но ты должен поклясться: ни звука. Ни вздоха. Несколько часов — и он уйдет.

Она прижалась к нему на секунду — короткий, яростный почти болезненный поцелуй — и вытолкала в полумрак гардеробной. Дверь закрылась, оставив щель, через которую припав к ней глазом Егор мог видеть спальню. Он сел на низкий стул среди развешанной одежды. Буквально через три минуты ожидания, раздался звонок в дверь и голос мужчины. Егор затаил дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле, но он знал: теперь он — неотъемлемая часть её жизни, её самая опасная и самая верная тень…

***

Василий — крупный, импозантный мужчина с благородной сединой, от которой веяло властью и усталостью — вошел в квартиру. Карина встретила его, словно королева: на ней было кремовое вечернее платье с открытой спиной и длинным струящимся подолом. Отсутствие бретелей, обнажающих её изящные плечи, лишь подчеркивало дерзкую догадку: белья на ней не было.

Егор, припав к узкой щели в двери гардеробной, затаил дыхание. Его сердце билось где-то в горле, каждый удар отдавался гулким эхом в тишине убежища. Он слышал, как они прошли на кухню. Карина, двигаясь грациозно и привычно, начала сервировать стол для гостя.

— Знаешь, Карин… — голос Василия звучал глухо, с ноткой горькой иронии. — Моя жена вот уже больше года... будто забыла, что я мужчина. Никаких обязанностей, никакой близости. Порой хочется как подростку взять себя в руки — Василий коротко хохотнул и добавил: — Я благодарен небу, что есть такие женщины, как ты, готовые выслушать и понять… и не только…

Егор слушал эти чужие откровения, чувствуя, как внутри него закипает странный коктейль из ревности, унижения и болезненного восторга. Василий постепенно расслаблялся, переходя от жалоб к более уверенному тону. Вскоре раздался шорох отодвигаемых стульев, и шаги направились в сторону спальни. Егор отринул от щели и задержал дыхание мечтая превратится в моль.

Проходя мимо гардероба, Карина на мгновение замерла. Она остановилась прямо у двери, прислушиваясь. Внутри царила могильная тишина — Егор превратился в статую, в вешалку-манекен боясь даже выдохнуть. Убедившись, что всё спокойно, она повела клиента дальше.

Карина завела Василия в спальню, но дверь не закрыла. Архитектура квартиры сыграла на руку Егору: дверь спальни, где прямо напротив стояла широкая кровать, оказалась расположена строго напротив гардероба. Ночник на прикроватной тумбе заливал кровать мягким, интимным желтым светом, в то время как темный коридор, в котором прятался Егор, оставался надежно замаскированным в глубокой тени.

Егор, соблюдая предельную осторожность, вновь прильнул к щели. Теперь он видел всё. Он был здесь, в паре метров от них, невидимый свидетель их близости, превращая свое добровольное заточение в триумф своей преданности.

Он замер, впиваясь пальцами в дверцу гардероба. В полумраке спальни, под мягким светом ночника, происходило нечто, выходящее за рамки его ожиданий. Он видел, как Карина, обычно играющая отточенную роль «дорогой любовницы», вдруг изменилась. Как двигаясь плавно как кошка Карина сама обняла своего клиента и впилась в него поцелуем. Василий на миг опешил но тут же взял себя в руку и сжал ягодицы девушки в своих больших ладонях.

Сначала она была смущена, но Егор, наблюдая за её лицом, вдруг всё понял — уловил искорку: её заводил сам факт того, что он — её тайный обожатель, её «тень» — сейчас здесь. Её страсть перестала быть искусственной. Василий, искушенный мужчина, мгновенно уловил эту метаморфозу. Он был шокирован неподдельной, почти животной искренностью, с которой Карина отдавалась ему.

А Карина в этот миг сама была в восторге. От нового чувства. Она чувствовала незримое присутствие Егора, и это знание действовало на неё как самый мощный афродизиак. В её сознании образ Василия накладывался на образ Егора, и когда она смотрела на своего клиента, в её воображении вспыхивали искрящиеся карие глаза влюбленного мальчика. Это погружало её в пучину такого оргазма, которого она никогда не испытывала за годы своей «работы». Она подчинялась Василию беспрекословно, воплощая его самые смелые фантазии, но её душа и её истинное наслаждение принадлежали тому, кто скрывался за дверью гардероба.

Время в квартире остановилось. Медленно и тягуче Василий вдалбливал в Карину своё нерастраченное с женой вожделение. Потом Карина сама оседлала его и её движения слились в одну какую то невероятную скачку. Егор вдруг осознал что до боли хочет выйти и присоединится к  паре. Но… ему пришлось даже закусить губу чтобы справится с мгновенным порывом. К счастью Егор сумел удержать свой порыв. И получал своё извращенное удовольствие созерцая как его любимая Карина самозабвенно делает минет огромному Василию. Егор чуть не застонал когда представил себе её сочные губы охватывающие его кряжистый ствол. И потом когда из-под губ выступила белая тягучая капля Егор уже с трудом сдерживался чтобы не схватить себя  руками и не причинить облегчение.

***

Когда страсти утихли, спальня погрузилась в тяжелое, густое молчание. Василий, обессиленный и пораженный тем, что только что произошло, лежал на краю кровати, тяжело дыша. Егор из своего укрытия видел, как мужчина с недоумением и восхищением смотрел на Карину — в его взгляде читалось не просто удовлетворение, а искреннее изумление.

— Карин… — выдохнул Василий, вытирая лицо ладонью. — Я знаю тебя давно, но сегодня… ты была совершенно другой. Что с тобой? В чем секрет?

Карина, лежа на подушках, отвела взгляд в сторону, туда, где за дверью гардероба затаил дыхание Егор. На её губах блуждала таинственная, слегка высокомерная улыбка. Она не собиралась открывать ему правду — эта тайна была их с Егором общим сокровищем.

— Тройной тариф творит чудеса, Василий, — ответила она с легкой, ироничной ноткой в голосе, грациозно потягиваясь. — Иногда нужно просто дать себе волю.

Василий лишь хмыкнул, принимая этот ответ как должное, и начал не спеша одеваться. Вскоре, обменявшись парой дежурных фраз, он покинул квартиру. Щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Карина даже не дождалась того момента, как лифт уехал вниз. Она соскочила с кровати, набросила на плечи распахнутый халат и почти бегом бросилась к гардеробной. Она рванула дверь на себя — и столкнулась нос к носу с Егором. Его глаза в полумраке буквально светились возбуждением, потемневшие от нахлынувшего адреналина, они выдавали его с головой.

Егор не сказал ни слова. Он видел следы чужой страсти на её теле, чувствовал исходящий от неё тонкий, смешанный аромат — её собственный запах вперемешку с тяжелым парфюмом Василия и поверх всего этого пряный запах мужского семени которым пахло её дыхание. Это не вызывало у Егора отвращения; напротив, это сводило его с ума, превращая в ярость и восторг одновременно. Не давая ей сделать даже шага в сторону душа, Егор грубо, но с какой-то отчаянной нежностью подхватил её под бедра и повалил обратно на постель, которая еще хранила тепло другого мужчины.

Он припал к её телу, жадно вдыхая этот «запретный» аромат, вкушая грешный вкус, словно пытаясь стереть, слизать следы присутствия другого самца своим собственным присутствием. Карина издала полувздох-полустон, вжимая в себя его лицо и в этот момент она поняла: их игра перешла в новую стадию, где правила больше не писаны никем, кроме них двоих.

Егор действовал с яростью, которая была не гневом, а формой высшего освобождения. Сбросив одежду, он накинулся на Карину, словно стремясь впитать её в себя, стереть с её кожи всё чужеродное. Заменить, забить своим… Для него это было болезненное наслаждение: чувствовать под пальцами податливое, разгоряченное тело, всё еще хранившее следы другого мужчины. Его прикосновения были жесткими, почти требовательными — он вдыхал аромат чужого мужского парфюма, смешанный с её природным запахом, и запахом другого самца и это сводило его с ума, заставляя мышцы вибрировать от запредельного напряжения.

Карина была податлива, словно воск. Она принимала его с той же исступленной страстью, которую только что демонстрировала Василию, но теперь в этой страсти была добавлена нота почти сакрального трепета. Егор касался её кожи — прохладной в одних местах и пылающей в других — и чувствовал под собой влажные пятна на простынях, холодные следы недавнего соития. Это ощущение влаги, пропитывающей простыни, казалось ему клеймом, которое он должен немедленно уничтожить своим телом. Его движения были рваными, полными лихорадочной жажды обладания, и в каждом толчке, в каждом выдохе сквозило осознание: она — его, но её путь к нему пролегал через огонь, который он только что разжег собственными руками. Это было физическое преодоление их пропасти, болезненный, но очищающий акт, где Егор, сжав зубы от смеси восторга и терзающей ревности, стремился заполнить собой каждую клеточку её существа.

Когда всё закончилось, в спальне воцарилась звенящая тишина. Карина лежала, обессиленная, с закрытыми глазами, её дыхание постепенно выравнивалось. Егор не отстранился. Его ярость уступила место безграничной, почти благоговейной нежности. Он смотрел на неё — на женщину, которая была одновременно и его божеством, и его земной любовью, женщину, чью жизнь он теперь разделял не только в мыслях, но и в самой интимной плоти.

Он бережно подхватил её на руки. Карина, хрупкая и беззащитная, прильнула к нему, чувствуя себя в безопасности в его объятиях. Егор нес её в ванную комнату, как несут самый ценный и хрупкий цветок, боясь лишним движением потревожить её покой. В ванной он включил теплую воду. С величайшей осторожностью, почти с религиозным трепетом, он начал смывать с её кожи всё: следы Василия, следы их собственной бурной схватки, саму тяжесть этого вечера. Его ладони, намыленные мягким гелем, скользили по её плечам, длинной шее, по её изящному телу, бережно очищая каждый сантиметр её кожи. В этом процессе омовения не было ничего пошлого — лишь акт глубокого очищения, который превращал их обоих в нечто новое, чистое и принадлежащее только друг другу. Карина смотрела на него сквозь капли воды, и в её серых глазах отражалось абсолютное, тихое счастье.

Они едва успели выйти из ванной. Теплый пар еще клубился в воздухе, оседая влажными каплями на зеркалах, а Карина, завернутая в пушистое белое полотенце, выглядела свежей и умиротворенной. Но этот хрупкий мир был разрушен резкой, настойчивой трелью смартфона, оставленного на туалетном столике.

Карина вздохнула, подошла к телефону и взглянула на экран. Её лицо на мгновение стало серьезным, а затем она повернулась к Егору с легкой, почти смущенной улыбкой.

— Ох… кажется, ночь еще не закончена, — мягко произнесла она, убирая влажную прядь со лба. — Придется поработать на выезде. Вызывают в сауну. Клиент не из випов, но платят очень хорошие деньги, я не могу отказаться.

Она подошла ближе, положила руки ему на плечи и заглянула в глаза.

— Поможешь мне собраться?

Егор не почувствовал укола ревности. Напротив, по его венам разлилось странное, горячее тепло. Одно дело — прятаться в шкафу, и совсем другое — собственными руками готовить свою женщину для других.

Они снова оказались в гардеробной. На этот раз задача была иной: для сауны не нужны были вечерние платья. Егор, чувствуя себя личным хранителем её красоты, выбрал для неё короткое, облегающее черное платье из плотного трикотажа, которое легко снималось, и дерзкое кружевное белье, которое контрастировало с её бледной кожей. Он сам помог ей одеться: застегнул молнию на спине, подал тонкие чулки и даже помог влезть в высокие сапоги. Его движения были полны абсолютного обожания. Он собирал её на работу, зная, чем именно она будет там заниматься, и это знание пьянило его сильнее любого вина.

Когда Карина накинула накидку и взяла сумочку, она остановилась у входной двери.

— Я оставлю тебя здесь, — её серые глаза смотрели на него с ласковой властностью. — Но у меня есть условия. Наведи порядок. Собери всё постельное белье, в том числе и то… — она кивнула в сторону спальни, где простыни еще хранили следы Василия, — и забрось в стирку. И к моему возвращению приготовь завтрак. Справишься?

— Справлюсь, — выдохнул Егор, не раздумывая ни секунды.

Карина быстро поцеловала его в губы — этот поцелуй был легким, но полным благодарности — и шагнула за порог. Щелкнул замок.

Егор остался один в огромной, роскошной квартире. Он медленно прошел в спальню и посмотрел на смятую постель. Любого другого мужчину эта картина раздавила бы, уничтожила бы его эго. Но Егор стоял посреди комнаты, и его грудь тяжело вздымалась от накатившего, почти удушающего счастья.

Он больше не был лишним. Он больше не был помехой. Он стал её якорем. Пока она там, в чужих объятиях, зарабатывает деньги своей красотой, он здесь, охраняет её храм. Он стянул простыни, чувствуя, как его губы растягиваются в блаженной, полубезумной улыбке. Он будет стирать её белье. Он будет готовить ей еду. Отныне смысл его жизни заключался в том, чтобы служить этой женщине, быть её надежным тылом и покорной тенью, к которой она всегда будет возвращаться. И это добровольное рабство было для него слаще любой свободы.

Алик и Наташа Самарские@ окончание следует