Понедельник начался с сюрприза, и этот сюрприз пах кофе, свежей выпечкой и чем-то неуловимо новым.

Алексей всегда вставал раньше Марины — привычка, выработанная годами строительного графика. Он любил эти первые полчаса одиночества: тишина в квартире, гул холодильника, свет, пробивающийся сквозь кухонные занавески. Кофе, душ, новости на телефоне. Но в то утро, когда он вышел из ванной с полотенцем на поясе, она уже сидела за туалетным столиком и красила ресницы. На столе уже дымилась чашка свежего кофе — она сварила его сама, что случалось редко, — и пахло не просто утром, а ванилью и чем-то цветочным, как в spa-салоне.

— Ты чего не спишь? — спросил он, застигнутый врасплох. Он привык видеть её сонной, закутанной в халат, с растрёпанными волосами. А тут — полная боевая готовность.

— Выспалась, — ответила она, не оборачиваясь. — Решила собраться не в последнюю минуту, а с толком. И вообще, Лёш, хватит уже бегать по утрам сломя голову. Хочу начать день красиво, а не как курица, которую ошпарили кипятком.

Он замер, прислушиваясь к её голосу. В нём появилась та лёгкая, смешливая интонация, которой не было года три. Будто она снова стала той девушкой, что когда-то просыпалась первой и будила его поцелуями.

Он подошёл ближе, разглядывая её отражение в зеркале. Обычно её утренний макияж ограничивался тональным кремом и быстрой тушью. Сейчас она наносила подводку — чёрную, стрелками, с аккуратными крылышками у внешних уголков глаз. Тени — дымчатые, мерцающие. Губы — не прозрачный блеск, а помада цвета переспелой вишни. Помада лежала на столике рядом с баночкой крема — он не помнил, чтобы она вообще пользовалась такой яркой косметикой.

— Ты куда-то собралась? — осторожно уточнил он. — Может, у вас сегодня корпоратив или семинар?

— На работу, — она усмехнулась, глядя на него в зеркало. — Туда же, куда и всегда. Просто поняла, что у меня есть глаза и губы, и их можно красить не только по праздникам. Она подмигнула ему, и от этого движения у него защемило под ложечкой.

— В таком виде? — Он сам не знал, чего в его голосе больше: восхищения или тревоги.

— А что не так? — она наклонила голову, словно разглядывала его со стороны.

Он запнулся. Внешне — всё было великолепно. Но за двадцать лет он привык видеть её другой. Удобной. Неброской. Такой, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он вспомнил, как она всегда прятала глаза, когда на неё смотрели чужие мужчины. Как натягивала воротник водолазки, если чувствовала чей-то взгляд. А теперь она сама искала этот взгляд.

— Всё так, — сказал он, сдаваясь. — Ты красивая. Очень.

— Я знаю, — спокойно ответила она и повернулась к нему. Её лицо сияло.

Алексей вдохнул, как под воду. Она была в халате — том самом, шёлковом, цвета кофе с молоком. Но халат был расстегнут, и под ним оказалось не привычное бельё. Чёрный кружевной бюстгальтер, почти прозрачный, с глубоким декольте. И крошечные трусики-стринги, едва прикрывавшие ягодицы. На бедре блестела тонкая цепочка — та самая, что он подарил ей на тридцатилетие и которую она ни разу не надела, сказав, что «это слишком пошло».

— Это... новое? — спросил он, сглатывая. Голос сел до хрипоты.

— Давно лежало в ящике, — она пожала плечами. — Ждало своего часа. Он ждал, пока я перестану бояться быть красивой.

Он знал это бельё. Купил два года назад на день рождения, но она тогда скривилась: «Лёш, это слишком вульгарно, я такое не надену». И положила в дальний угол. А теперь оно было на ней, и выглядело так, будто всегда там и было.

Марина встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Алексей ожидал увидеть привычные брючные костюмы, водолазки, строгие блузки. Но она достала короткую юбку — серую, облегающую, выше колена на ладонь. И к ней — блузку из тонкого шёлка, с запахом, без пуговиц. Такая держалась на одной завязке на талии. Ткань струилась в руках, как вода.

— Марина, — осторожно начал он, садясь на край кровати. — Ты уверена? На работе же... На тебя же посмотрят. Будут обсуждать. Люди любят обсуждать, когда женщина меняется.

— Что на работе? — она надела юбку, поправила край. — Сорок лет женщине на ресепшене? Две кладовщицы за пятьдесят? Начальник отдела снабжения с больным сердцем? Кому какое дело, если я надену то, что мне нравится? Или ты думаешь, они перестанут уважать меня из-за юбки короче?

— Ты выглядишь... вызывающе. — Он подбирал слова, чувствуя, как внутри закипает сложный коктейль чувств: гордость, тревога, желание.

— Хорошо, — она улыбнулась и повернулась к нему, завязывая блузку так, что между полами ткани оставалась глубокая V-образная ложбина. — Именно так я и хочу выглядеть. Я хочу, чтобы на меня смотрели. Я хочу чувствовать себя женщиной, а не функцией.

Алексей замолчал. Он вдруг понял, что спорить бесполезно. И что ему, в общем-то, и не хочется спорить. Эта женщина — смелая, уверенная, с помадой цвета вишни — заводила его до дрожи в коленях. Он поймал себя на мысли, что смотрит на неё так же, как смотрел когда-то в институте, когда она впервые прошла мимо него в коридоре. Будто видел в первый раз.

Она подошла к нему, взяла за подбородок, закрыла ему рот поцелуем. От неё пахло новыми духами — терпкими, с нотами пачули и апельсина. Не теми цветочными, которые она носила десять лет. Этот запах ударил в голову, и он понял: она больше не та, что пряталась за ширмой «хорошей жены». Она стала собой.

— Не бойся, — прошептала она. — Я всё та же. Просто чуть больше себе разрешаю. Ты же этого хотел? Ты же сам открыл для меня эту дверь.

— Хотел, — выдохнул он, чувствуя, как его руки сами тянутся к её талии. — Только я не знал, какая ты там, за этой дверью.

— Узнаешь, — она чмокнула его в нос, взяла сумочку и ключи. — Постепенно. Обещаю, тебе понравится.

И ушла на работу, оставив его стоять посреди спальни с открытым ртом. Он слышал, как стук её каблуков затихает на лестнице, и думал только об одном: какая же она красивая. И каким дураком он был, что не видел этого раньше.

Офис, в котором работала Марина, располагался в старом административном здании в центре Заозёрного. Три отдела, курилка на лестничной клетке, пластиковые цветы в кадках. Коллектив — сплошь женщины за сорок, двое мужчин-пенсионеров в охране и молодой замдиректора, лысеющий Вадик, который считал себя звездой корпоратива.

Марина работала экономистом — сводила балансы, заполняла таблицы, переписывалась с контрагентами. Раньше она сидела в углу у окна, задвинув стул подальше в тень, чтобы её не было видно. Пить чай ходила с овсяным печеньем, разговаривала шёпотом, смеялась прикрывая рот. Её стол был завален бумагами так, что коллеги шутили: «Марина, ты прячешься за ними, как за крепостной стеной».

В этот понедельник она вошла в открытую дверь так, будто входила на сцену.

Первой её заметила Надежда Петровна, бухгалтер с сорокалетним стажем. Подняла очки на лоб, протёрла глаза, надела обратно.

— Марина? — голос дрогнул. — Это ты? Боже, что с тобой случилось?

— Я, — Марина улыбнулась и прошла к своему столу, покачивая бёдрами. Прямо, не сутулясь, словно невидимая нить тянула её за макушку вверх. — Хорошо выгляжу? Надежда Петровна, вы бы видели своё лицо!

Короткая юбка обтягивала ягодицы так, что при каждом шаге виднелась тонкая полоска кружева — край трусиков, выглядывающий из-под ткани. Завязанная блузка открывала ложбинку между грудями, и грудь — без лифчика, только в кружевном бюстгальтере — колыхалась при ходьбе.

В комнате повисла тишина. Кто-то закашлялся, кто-то уронил карандаш. Надежда Петровна открыла рот и закрыла его, не найдя слов.

Лена, их секретарша, молодая девушка лет двадцати пяти, присвистнула:

— О-о-о, Марго! На свидание собралась? Или ты в кино после работы?

— На работу, — Марина села на стул, закинула ногу на ногу, и юбка задралась ещё выше, обнажая почти всё бедро. — А что, дресс-код нарушаю? У нас же нет строгого, ты сама в джинсах ходишь.

— Дресс-кода у нас нет, — пробормотала Надежда Петровна, возвращаясь к своим бумагам, но взгляд её всё равно то и дело возвращался к Марине. Она даже очки протёрла дважды, будто сомневалась, что видит правильно.

— Мариночка, ты влюбилась? — спросила тётя Зоя из соседнего отдела, выглянувшая на шум. — Сразу видно: глаза горят, щёки розовые. В кого это ты, а?

— В себя, — ответила Марина, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что все на мгновение замолчали.

Вадик, замдиректора, вышел из своего кабинета за кофе. Увидел Марину, замер с кружкой в руке. Его взгляд прошёлся от её туфель на шпильке (двенадцать сантиметров, Марина купила их на прошлой неделе, но никогда не носила) до причёски — волосы не собраны в пучок, а распущены и уложены в крупные локоны, падающие на плечи. Он невольно сглотнул, и его кадык дёрнулся, как у подростка.

— Марь Иванна, — сказал он, сглатывая. — У вас... вид потрясающий. Прямо как с обложки.

— Спасибо, Вадим, — она посмотрела на него поверх монитора. Смотрела долго, прямо, с лёгкой усмешкой. Она видела, как он смутился, как покраснел, и ей это доставило удовольствие. Вадик покраснел, поперхнулся кофе и скрылся в кабинете. За ним захлопнулась дверь, и сквозь стекло было видно, как он стоит и пытается отдышаться.

Лена хихикнула:

— Ты его угробишь. У него давление подскочит. Вон, даже побелел сначала, а теперь весь красный.

— Переживёт, — Марина пожала плечом и углубилась в таблицы. Но в глазах её плясали смешинки.

Но работа не шла. Она поймала себя на том, что сидит ровно, с прямой спиной, не сутулясь, как делала все предыдущие годы. Ощущение собственного тела было другим — не тяжёлым мешком, а упругим, живым, чувствующим каждое прикосновение ткани к коже. Она вдруг поняла, что ей нравится чувствовать себя красивой. Нравится ощущать на себе взгляды. Нравится знать, что она может вызвать у мужчины дрожь одним лишь видом.

Она вспомнила руки массажистов. Их уверенность. Как они переворачивали её, как она кричала, как сперма заливала рот и влагалище. И по телу прошла тёплая волна — не оргазм, а эхо того, что было в субботу. Она почувствовала, как низ живота наполняется приятной тяжестью, и непроизвольно сжала бёдра.

«Я хочу ещё», — подумала она. И улыбнулась сама себе. И эта улыбка была не стыдливой, а победной.

В обед она не пошла в столовую, а вышла на улицу — прогуляться по скверу за углом. Солнце майское грело плечи, ветер трепал волосы. Несколько мужчин проводили её взглядами — молодой парень из соседнего офиса, водитель фуры, закуривший на лавочке, даже старик с газетой. Она чувствовала их взгляды, как лёгкое прикосновение к коже, и ей это нравилось.

Марина поймала эти взгляды и... ей понравилось. Не самодовольство — а чувство собственной власти. Власти над тем, как её видят. Она вдруг поняла, что всё это время пряталась не потому, что была скромной, а потому, что боялась. Боялась осуждения, боялась быть замеченной, боялась, что мужчины посмотрят на неё как на женщину, а не как на коллегу или соседку. Она вспомнила, как мать всегда говорила: «Не выставляй себя напоказ, люди подумают плохое». Но сейчас ей было всё равно, что подумают люди.

«Пусть смотрят, — подумала она. — Я не кукла и не блядь. Я живая. И мне нравится быть живой». Она подставила лицо солнцу и улыбнулась — широко, свободно, так, как не улыбалась много лет

Вернувшись в офис, она застала совещание в малом конференц-зале. Пришлось сесть за стол напротив Вадика. Он пытался говорить о плане продаж, но взгляд то и дело уходил в вырез её блузки. Марина не прикрывалась, не поправляла ткань. Сидела прямо, положив руки на стол, и слушала с лёгкой улыбкой. Она видела, как он заикается на середине фразы, как его глаза бегают от её лица к груди и обратно. И ей это льстило.

— Так, Вадим, вы говорили о квартальных показателях? — спросила она, и в голосе её прозвучала мягкая насмешка.

— Да-да, о показателях, — он снова сглотнул и взял себя в руки. — Прошу прощения, жарко сегодня.

— Жарко, — согласилась Марина и чуть наклонилась вперёд, открывая ещё больше ложбинку. — Может, кондиционер включить?

Он только кивнул и уткнулся в бумаги, не в силах больше смотреть на неё.

После совещания Лена подошла к ней и тихо сказала:

— Ты сегодня какая-то... другая. Что случилось? Я тебя такой не видела никогда. Ты словно... расцвела.

— Ничего, — Марина улыбнулась подруге. — Просто решила, что жить один раз. И что прятаться больше не буду.

— А муж? Он не против? — Лена смотрела на неё с любопытством и лёгкой завистью. — Если б я в таком виде на работу пришла, мой бы устроил скандал.

— Муж? — Марина задумалась. — Муж меня поддерживает. Он хочет, чтобы я была счастливой.

И это было правдой. Вечером, когда она пришла домой, Алексей стоял на пороге с букетом роз. Он смотрел на неё — на её юбку, на её шпильки, на её помаду — и в его глазах горело то самое: желание, смешанное с ревностью и восхищением. Цветы он держал в руках так, будто они были оружием: белые розы, ещё закрытые, с каплями воды на лепестках.

— Ты сегодня разбила не одно сердце, — сказал он, вручая цветы. Он не шутил. Он сам чуть не разбил себе сердце, когда увидел её на пороге.

— Только одно мне важно, — она взяла букет и понюхала. — Твоё. Она заглянула ему в глаза и улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него подкосились колени.

Она поцеловала его в щёку и пошла ставить цветы в вазу. Она прошла мимо него, и он снова заметил, как она двигается — легко, свободно, будто каждое её движение было маленьким танцем. Алексей смотрел, как она идёт — как покачиваются бёдра под обтягивающей юбкой, как играют мышцы на икрах на высоких каблуках. Член напрягся в брюках. Он чувствовал, что ещё немного — и потеряет контроль, просто глядя на неё.

— Марин, — позвал он. Голос сел до хрипоты.

— М-м-м? — она обернулась, ставя вазу на стол. Она знала, что он смотрит. И ей это нравилось.

— Ты... ты хочешь повторить? С ними? Он сам не знал, зачем спросил. Может, проверял её. Может, проверял себя.

Она замерла на секунду. Потом медленно улыбнулась — той самой улыбкой, которой не было раньше. Секретной, чуть опасной. Она подошла к нему близко-близко, почти касаясь грудью его груди.

— Я хочу, — сказала она. — Но не сейчас. Сейчас я хочу... просто быть красивой для тебя. Посмотри на меня. Вот такой я хочу быть. Твоей. Но не твоей вещью. Слышишь?

Она развязала узел на блузке — ткань разошлась, открывая кружевной бюстгальтер и ложбинку между грудями. Потом, не торопясь, расстегнула юбку, спустила её вниз, перешагнула, отбросила ногой. Юбка упала на пол, как сброшенная кожа змеи.

Осталась в одних чёрных стрингах, туфлях на шпильке и вишнёвой помаде.

— Нравится? — спросила она.

Алексей не мог говорить. Он только кивнул. И шагнул к ней. Его руки сами легли на её талию, пальцы впились в кожу так, что на утро останутся синяки. Но ей было всё равно. Она хотела чувствовать его.

В ту ночь они занимались любовью так, как не занимались много лет — громко, долго, не стесняясь. Она была сверху, она командовала, она брала его так же жадно, как забирала чужие члены несколькими днями раньше. А он смотрел на неё — растрёпанную, с размазанной помадой, счастливую — и понимал: он не ревнует её к тем массажистам. Он благодарен им.

И уже договорился с Рустамом на следующую субботу. Он сделал это, пока она была в душе, и когда вернулся в спальню, она лежала на кровати и улыбалась ему из-под полуопущенных ресниц, как будто знала всё наперёд.

Среда выдалась тёплой, почти летней. Алексей взял отгул, чтобы съездить на стройку — проверить, как идёт заливка фундамента. Вернулся к обеду, заехал за Мариной в офис, и они решили пройтись пешком до гипермаркета за углом, купить продукты к ужину.

Он ждал её у входа, прислонившись к чёрному «Туарегу». И когда она вышла из дверей, на секунду перестал дышать.

Марина была в платье. Лёгком, летящем, цвета тёмной фуксии — почти красном, с глубоким декольте спереди и откровенным вырезом сзади, открывающим лопатки. Длина — чуть выше колена, но при ходьбе подол взлетал, обнажая бёдра. Туфли — бежевые лодочки на шпильке, делающие её выше ростом. Волосы распущены, крупные локоны падают на плечи и спину. Макияж — яркий, вечерний: смоки айс, тушь в три слоя, и главное — помада. Красная. Настоящая, алая, матовая, которая делала её губы похожими на влажный разрез.

Она была прекрасна. И абсолютно, откровенно неприлична для дневного выхода в гипермаркет спального района.

— Ты куда собралась? — спросил он, когда она подошла.

— В магазин, — она улыбнулась, и красные губы раздвинулись, обнажая белые зубы. — За помидорами и огурцами.

— В этом?

— А что не так? — она взяла его под руку. — Идём, солнце уже садится, я хочу пройтись.

Они пошли. И Алексей сразу заметил.

Мужчины оборачивались. Все. Молодой парень с собакой чуть не наступил в лужу, потому что смотрел не под ноги. Продавец из ларька с шаурмой высунулся из окна и провожал её взглядом, пока она не скрылась за углом. Даже старик на лавочке у подъезда поднял голову и, кажется, забыл, зачем вышел.

Алексей чувствовал эти взгляды физически — кожей затылка. И внутри поднималось что-то сложное, многокомпонентное. Ревность? Да, но не та, что требует крови. Скорее гордость. И возбуждение. Чистое, животное, мужское: «Это моя женщина. На неё смотрят, потому что она красивая. И она идёт под руку со мной».

— Тебе нравится, когда на меня смотрят? — спросила Марина, будто прочитав его мысли.

— Не знаю, — честно ответил он. — С одной стороны, я хочу спрятать тебя. С другой — хочу, чтобы все видели, какая ты.

— А с третьей? — она улыбнулась краем губ.

— С третьей — я хочу сорвать с тебя это платье прямо здесь и...

— Ш-ш-ш, — она приложила палец к его губам. — Магазин сначала. Потом — всё что захочешь.

В гипермаркете она вела корзину, и каждое её движение — наклон за йогуртом, потянуться за бутылкой масла на верхней полке — заставляло платье натягиваться на ягодицах. Алексей заметил, как один мужчина застыл с открытым ртом у стеллажа с крупами. Другой, с тележкой, чуть не врезался в витрину.

Марина делала вид, что не замечает. Но Алексей видел: она замечает всё. И ей это нравится. Она чуть больше покачивает бёдрами нарочно. Чуть дольше задерживается у полки, чтобы кто-то мог на неё посмотреть.

Дома, когда они разбирали пакеты, он обнял её со спины, прижался пахом к ягодицам. Она уже знала, чего он хочет. И сама расстегнула молнию на платье, позволив ему упасть на пол.

Они занялись любовью прямо на кухне, на только что вымытом полу. Марина была сверху, и её красная помада размазалась по его губам, щекам, шее. Она двигалась жадно, быстро, шепча: «Сильнее, возьми меня, покажи, что я твоя». И он брал. И кончал с рыком, чувствуя, как она сжимается вокруг него, как стонет, запрокинув голову.

После они лежали на разбросанных пакетах, тяжело дыша.

— Лёш, — сказала она, глядя в потолок.

— М-м-м?

— Я переписываюсь с Рустамом.

Он замер. Сердце пропустило удар.

— Что?

— Ты не ослышался. Он дал мне свой номер после того сеанса, сказал, что можно спрашивать по женскому здоровью. Я сначала просто задавала вопросы. А потом... потом стала писать о себе.

Алексей сел, опираясь спиной о кухонную тумбу. Голова закружилась.

— И что ты ему пишешь?

— Всё, — Марина тоже села, обхватив колени руками. — Как я себя чувствую. Что изменилось в теле. Что я хочу попробовать в следующий раз.

— В следующий раз? — голос его сел.

— Ты же сам договорился с ними. На субботу, — она посмотрела на него прямо. — Ты забыл? Или думал, я не знаю?

Он не знал, что сказать. Действительно, пару дней назад он позвонил Рустаму и подтвердил визит. Но он думал, что это останется между ними, мужчинами. Что Марина не будет втянута в организацию.

— Я не против, — мягко сказала она, видя его растерянность. — Я хочу этого. Хочу повторения. Но хочу, чтобы ты тоже хотел.

— Я хочу, — выдохнул он. И понял, что это правда.

Оставшиеся дни недели превратились в испытание.

Марина продолжала ходить на работу в откровенных нарядах. В четверг — облегающее платье-футляр с разрезом до бедра. В пятницу — блузка с прозрачными рукавами и кожаная мини-юбка, которую Алексей даже не помнил, когда она покупала. И каждый день — красная помада. Она стала её визитной карточкой, её новой кожей. Он ловил себя на том, что ждёт её с работы, как наркоман ждёт дозу: он хотел смотреть на неё, хотел видеть, что ещё она изменит в себе, какую грань своей новой жизни откроет.

Алексей замечал, как она часто смотрит в телефон. Улыбается экрану. Что-то быстро печатает, иногда смущённо, иногда задорно. Сначала он не придавал значения. Но к пятнице ревность набрала критическую массу. Он ловил себя на том, что думает о её переписке, когда ведёт машину, когда пьёт кофе, когда засыпает. Он знал, что она может писать Рустаму. И это знание жгло его изнутри.

В пятницу вечером она ушла в душ, оставив телефон на кухонном столе. Экран лежал экраном вверх, и уведомления появлялись одно за другим. Алексей сидел за столом, смотрел на яркий прямоугольник и чувствовал, как внутри разрастается чёрное, вязкое чувство. Ему казалось, что телефон пульсирует, как живое сердце, и зовёт его.

Экран засветился уведомлением: новое сообщение от «Rustam Massage». У него перехватило дыхание. Он поднял глаза к потолку, но там не было ответов.

Алексей не должен был смотреть. Он знал, что не должен. Но пальцы сами потянулись к экрану, поднесли к лицу — разблокировка по лицу, Марина не меняла настройки, доверяла ему полностью. «Так всегда и начинается, — подумал он, нажимая на чат. — С одного взгляда».

Чат открылся. И он начал читать.

Сначала — профессиональные вещи.

Марина: Рустам, добрый день. После сеанса у меня нормализовался цикл. Месячные пришли без болей, впервые за много лет. Это от массажа?

Рустам: Здравствуйте, Марина. Да, стимуляция внутренних органов улучшила кровоток. Рад, что всё пришло в норму. Продолжайте наблюдать.

Потом — глубже.

Марина: Я заметила, что стала более... как бы сказать... чувствительной. В груди. Прикосновения к соскам теперь отдаются внизу. Раньше такого не было.

Рустам: Это нормально. Мы активировали грудные сегменты спинного мозга. Чувствительность вернётся полностью через 2–3 недели. Вы можете стимулировать себя сами, это полезно.

Потом — откровеннее.

Марина: Я купила новое бельё. Очень откровенное. Муж в восторге.

Рустам: Это хорошо, когда муж поддерживает. Вы счастливая женщина.

А потом — то, от чего у Алексея пересохло во рту. Пальцы дрожали, когда он читал следующие строки.

Марина: Я хочу ещё один сеанс. Но не совсем такой, как в прошлый раз. Я хочу больше. Чтобы они были жёстче. Я хочу, чтобы они делали со мной всё, что захотят. И чтобы вы командовали. Мне нравится, когда командуете вы.

Рустам: Марина, я понимаю ваши желания. Но давайте соблюдать меру. Ваше тело только начинает раскрываться. Резкие переходы могут травмировать психику. Постепенность — залог устойчивого результата.

Марина: Я не хочу постепенно. Я хочу, чтобы меня использовали. Как шлюху. Чтобы я чувствовала себя вещью. Это странно?

Рустам: Не странно. Это один из способов снять контроль. Когда женщина перестаёт отвечать за происходящее, она расслабляется полностью. Мы можем это обсудить в субботу. Но я не могу обещать, что мы перейдём к этому сразу. Сначала контрольная сессия — посмотрим, как вы восстановились.

Марина: Я восстановилась. Я хочу, чтобы они кончили мне в рот и в киску одновременно. И чтобы я лежала в сперме, как в ванне. Чтобы муж видел, какая я грязная.

Рустам: Мы поговорим в субботу. Сейчас отдыхайте. Не перегружайте себя фантазиями — они могут обогнать реальность.

Марина: Мои фантазии — это моя реальность. Спокойной ночи, Рустам.

Рустам: Спокойной ночи, Марина. До субботы.

Алексей закрыл телефон и положил на место. Руки дрожали. В горле пересохло так, что он не мог сглотнуть. Он сидел за столом, глядя на свою пустую тарелку, и внутри него бушевал ураган.

Он не знал, что чувствует. Ревность? Да, ревность жгла внутренности, как кислота. Его жена писала другому мужчине, что хочет быть шлюхой. Что хочет, чтобы её использовали. Что мечтает о сперме, как о ванне. Она писала это с такой лёгкостью, с таким желанием, будто всю жизнь ждала этого момента.

Но рядом с ревностью жило что-то другое. Возбуждение. Чистое, животное, пульсирующее в паху, заставляющее член напрягаться от одной мысли о том, что она это пишет. Она хочет быть грязной. Она хочет, чтобы он это видел. Он понял, что его фантазии оказались реальностью. И эта реальность была страшнее и слаще всего, что он мог вообразить.

«Что со мной не так?» — снова подумал он. И снова ответил: «Всё так. Потому что я люблю её. И я хочу видеть её счастливой. Даже если её счастье — быть шлюхой для других мужчин». Он закрыл глаза и представил картину: она лежит на кровати, вся в белом, а они кончают на неё, а она смеётся и просит ещё. И от этой картины у него встал член.

Он вышел в коридор как раз в тот момент, когда Марина вернулась из душа, завёрнутая в полотенце. Капли воды стекали по её плечам, волосы были мокрыми, и она пахла гелем для душа с ароматом кокоса.

— Ты что-то хотел? — спросила она, вытирая волосы. Она смотрела на него с лёгкой улыбкой, но в глазах её мелькнула тень.

— Нет, — сказал он. — Ничего. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.

Но она заметила его взгляд — настороженный, изучающий. Подошла, взяла за подбородок, заставила смотреть в глаза. Её пальцы были тёплыми и влажными.

— Ты читал мой телефон. Не вопрос. Утверждение.

— Да, — не стал врать он. Он ждал её реакции. Ждал крика, обиды, скандала.

— И что ты чувствуешь? — Она говорила спокойно, даже ласково. Но в голосе её была сталь.

— Не знаю, — честно ответил он. — Злость. Ревность. И... желание. Желание посмотреть, как это будет. Он выдохнул, чувствуя, как вместе со словами уходит часть напряжения.

Она улыбнулась — медленно, удовлетворённо. Она провела пальцем по его губам, потом по своей груди, оставляя влажную дорожку.

— Тогда завтра не мешай. Просто смотри. Договорились?

— Договорились, — выдохнул он. И в этом слове было всё: и страх, и предвкушение, и невероятная, почти болезненная любовь.

В пятницу утром он позвонил Рустаму и сказал:

— Приезжайте. Она готова.

— Мы знаем, — ответил Рустам. — Она написала нам. Будет тяжелая сессия. Вы не передумали? Его голос звучал ровно, но Алексей уловил в нём нотку предостережения.

Алексей посмотрел на Марину, которая сидела за туалетным столиком и красила губы красной помадой. Она перехватила его взгляд в зеркале и подмигнула. Она улыбалась — спокойно, уверенно, словно знала, что он скажет.

— Нет, — сказал он. — Не передумал. И он действительно не передумал. Он хотел этого. Хотел увидеть её свободной. Хотел быть свидетелем её преображения.

И положил трубку. Сердце его колотилось, но в груди было не холодно, а горячо. Как перед прыжком с тарзанки.

Продолжение здесь:

https://boosty.to/admtg555/