Глава 3: Пирог с яблоками

Четыре дня.

Четыре дня Таня просыпалась с одной и той же мыслью — и загоняла её обратно, под одеяло, под подушку, подальше. Саша не звонил. Олег не упоминал его. За ужином говорили о работе, о счетах, о том, что Василию опять задержали зарплату. Обычная жизнь катилась по накатанным рельсам, и только внутри у Тани что-то сломалось.

Она ловила себя на том, что стоит у зеркала дольше обычного. Рассматривает морщинки вокруг глаз. Проводит пальцами по шее, по ключицам, по изгибу талии — там, где платье ещё облегало фигуру, не скрывая её. Она вспоминала Сашин взгляд. Как он смотрел на неё через стол — не отрываясь, не моргая, словно перед ним было произведение искусства, а не уставшая женщина за сорок.

На третий день она поймала себя на том, что надела лифчик. Просто так. Дома. В будний вечер.

Василий ничего не заметил. Он, как всегда, сидел перед телевизором, расстегнув пуговицу на брюках, и пил пиво из банки. Таня постояла в дверях гостиной, глядя на его затылок, на складки жира над воротником, на то, как он отрывисто смеялся над дурацкой комедией, — и вышла.

На четвёртый день она не выдержала.

Олег сидел на кухне, ковырялся в телефоне. Таня вошла, постояла у стола, потом села напротив. Пальцы комкали край полотенца.

— Олежек... — голос дрогнул. Она прокашлялась. — А этот твой... Саша. Он чего не приходит больше?

Олег поднял голову. Внутри у него всё запело.

Она сидела перед ним — мать, примерная жена, женщина, которая ещё неделю назад возмущалась одной мысли о молодом поклоннике. Теперь она спрашивала сама. Губы поджаты, но глаза выдают — в них металось то самое выражение, которое Олег видел у девчонок в школе, когда те ждали внимания парня постарше.

— А что, надо? — он растянул слова, наслаждаясь моментом.

Таня отвела взгляд. Полотенце в пальцах скрутилось в жгут.

— Просто интересно. Познакомились вроде... и пропал.

— Мам, — Олег отложил телефон и облокотился на стол. — Он стесняется.

— Чего? — она подняла брови. — Чего ему стесняться?

— Ну, Саша сказал, что ему показалось, будто ты ему не рада. — Олег пожал плечами. — Что он тебе неприятен.

Таня вспыхнула. Щёки залило краской — не нежной, не розовой, а алой, горячей, от корней волос до ворота платья.

— Это глупости! — она даже привстала. — Кто ему такое сказал? Я была... я была рада. Очень рада. Он хороший мальчик. Вежливый. Воспитанный. И я... почему он вообще мог такое подумать?

Олег смотрел на мать и внутренне улыбался. План удался. Она клюнула. Она сама заглотила крючок вместе с леской и грузилом. Он выждал паузу — как рыбак, дающий рыбине натянуть леску, — и только потом сказал:

— Завтра приведу.

Таня замерла. Руки опустились. Полотенце упало на колени.

— Правда?

— Уже открыто улыбаясь. — Олег и правда улыбнулся, не скрываясь. — Скажу, что ты его ждёшь. Что он дурак, если думает иначе. Придёт. Куда он денется?

Таня выдохнула. Длинно. С облегчением. Поправила волосы — тот самый жест, быстрый, почти нервный, — и поднялась.

— Ну... ладно. Приводи. Я пирог испеку. С яблоками. Ты говорил, он сладкое любит?

— Любит, — кивнул Олег.

Мать кивнула в ответ и вышла из кухни. Уже в коридоре она вдруг остановилась и сказала — тихо, почти про себя:

— Я правда была ему рада.

Олег ничего не ответил. Он сидел и смотрел на то место, где она только что стояла, и представлял завтрашний день.

На следующий день он встретился с Сашей в той же забегаловке, где всё началось. Саша слушал его рассказ и улыбался — медленно, растягивая губы, как довольный кот. Ноготь выбивал дробь по кружке с чаем, но теперь в этом стуке слышался не нервный тик, а предвкушение.

— Я же говорил, — Саша откинулся на стуле. — Я же тебе говорил. Сучке захочется. Четыре дня. Всего четыре дня. А ты боялся.

— Я не боялся, — Олег поморщился.

— Боялся, боялся. Думал, мамочка не такая. — Саша подался вперёд. Голос стал ниже, интимней. — А они все такие, Олег. Все. Им только дай понять, что они ещё кому-то нужны. Особенно таким, как твоя мать — засидевшимся, забытым. Муж её не трахает — я же говорил. Баба с голодухи готова на что угодно.

Олега покоробило. «Сучке захочется». «Баба с голодухи». Слова резали слух. Он хотел возразить — что-то про уважение, про то, что это всё-таки его мать, — но внутри, глубже, под слоем сыновьей почтительности, что-то согласно сжималось. Возбуждение. Грязное. Острое.

Его примерную мать — ту, что пекла пироги по выходным, что проверяла его уроки до полуночи, что ходила в церковь на Пасху — её будут использовать как шлюху. Трахать грубо, без церемоний. И она будет стонать. Кончать. Просить ещё.

Член в джинсах напрягся.

Олег сжал челюсти. Ему не полагалось этого хотеть. Но картинки снова поплыли перед глазами — на этот раз с одним отличием. К Саше в кадре добавлялся кто-то ещё.

Он сам.

Он, Олег, стоит за спиной матери, пока та стоит на коленях перед Сашей. Её рот занят, но тело открыто. Бёдра разведены. Спина выгнута. И он входит в неё — медленно, чувствуя, как внутренние мышцы сжимаются вокруг его члена. Она стонет — приглушённо, с набитым ртом. Саша держит её за волосы и улыбается Олегу поверх её головы. Братство. Сообщничество. Грех на двоих.

— Олег. — Сашин голос выдернул его из фантазии. — Ты уснул?

— Нет. — Он моргнул. — Я просто думаю.

— О чём?

Олег помедлил. Потом сказал:

— О том, что я тоже её хочу.

Саша замер. Ноготь перестал стучать. Он наклонил голову набок — изучающе, с прищуром.

— В смысле?

— В прямом. — Олег встретил его взгляд. — Ты не один будешь её трахать. Я тоже. Понял?

Пауза. Длинная. Затем Саша расхохотался — громко, на всю забегаловку. Пара посетителей обернулась.

— Ну ты и фрукт, — Саша хлопнул ладонью по столу. — Родную мать? А чего не сразу в монастырь?

— Я серьёзно, Саш.

— Да я вижу, что серьёзно, — он отсмеялся и потёр подбородок. — Ладно. Уговорил. Сегодня я первый. Ты смотришь. А потом — как карта ляжет. Может, и вместе. Может, по очереди. Сутки длинные.

Олег кивнул. В горле пересохло. Он отпил чай — холодный, невкусный, — и подумал, что обратного пути нет.

Они вышли из забегаловки. Солнце клонилось к закату, красило панельные многоэтажки в оранжевый. Воздух пах бензином и пылью.

— Во сколько? — спросил Саша, закуривая.

— В семь. Она пирог испечёт.

— Пирог. — Саша выпустил дым. — Пирог — это хорошо. Сладкое перед делом — самое то. Повышает чувствительность. Или мне просто так кажется.

Олег ничего не ответил.

Они разошлись. Олег шёл домой и чувствовал, как внутри всё перестраивается. Моральные перегородки рушились одна за другой, и на их месте вырастало что-то новое — горячее, пульсирующее, нетерпеливое.

Он войдёт в спальню. Он увидит. Сначала — со стороны, как зритель, как режиссёр. Саша будет делать то, что обещал. Мать будет стонать. А потом... потом он сам шагнёт в кадр.

К тому моменту, когда Олег поднялся в квартиру, Таня уже накрывала на стол.

Пирог стоял в центре — румяный, присыпанный сахарной пудрой. Чашки были расставлены по кругу. Салфетки сложены треугольниками — так, как она делала только по большим праздникам. Сама Таня переоделась. Теперь на ней было платье, которое Олег не видел года два, — бордовое, с открытыми плечами и поясом, подчёркивающим талию. Волосы уложены. На губах — помада.

— Ого, — Олег присвистнул. — Ты прям как на свидание.

Таня смутилась. Провела ладонью по бедру, разглаживая несуществующие складки.

— Просто платье. Давно не надевала. Решила, чего добру пропадать.

— Ну-ну. — Олег стянул кроссовки. — Саша будет в семь.

Мать кивнула. Отвернулась к плите. Но он заметил, как её пальцы мелко подрагивают, поправляя и без того ровно стоящие чашки.

Она ждала. Ждала, как не ждала ничего уже много лет.

Олег прошёл в свою комнату и закрыл дверь. Сел на кровать. Посмотрел на часы.

Шесть сорок пять.

Пятнадцать минут.