— Мам! Это последний пакет? — Мишка зло пнул мыском ступни забитую до самого верха всякой всячиной авоську от Магнита. — Или будет ещё?

«Мля! Скорее бы все это кончилось! Надо на диск перекинуть пару порнух, а тут родаки... со своей поездкой!»

Парень стоял угрюмый, морщил лоб и старался прикинуть — успеет ли за сегодня вернуться домой и пошустрить с библиотекой фильмов. Там, на даче, ещё и поработать заставят, поди... А встреча с братанами назначена на завтра, с утра!

— Да, сына. Это последний. Можешь нести его в машину.

Мать появилась в проёме двери их общей с отцом спальни. Вверх белой блузки, приталенной в поясе, оттопыривался крупной грудью. Чёрная строгая юбка-карандаш, длиной чуть выше колен, плотно облегала крепкие бёдра, оставляя открытыми взгляду развитые мышцы икр и изящные тонкие щиколотки в чёрных атласных чулках.

Застегивая клипсу на мочке уха, она бросила взгляд на пакет и махнула рукой, дескать, можешь идти.

— Скажи отцу, я уже выхожу!

— Как же, выходит она... — бурчал под нос подросток, вжикая молнией новёхоньких зимних сапог с натуральной овечьей шерстью внутри.

Дела шли хреново. Зимние каникулы не задались сразу. Сначала сорвался Новый год, на празднование которого были потрачены уйма сил, нервов и накопленных финансов. Черт бы побрал эту простуду! Он слег с сильной температурой и друзья отпраздновали без него. С самого утра 31 декабря дразнили забавными фотками и забористыми роликами с собой в главных ролях.

Ну и, конечно, симпатичные девахи на вписке вытворяли такое! Вот уж фантазия у Лехи с Коляном работает, он бы сам до такого ни в жисть не додумался... А что вытворял Юрка со своим нехилым довеском, это уму не постижимо, до лета вся компания будет вспоминать, по-любому! Пока смотрел, член чуть до потолка не вырос, никак не хотел униматься. Пришлось обдрочиться раз пять, наверное, несмотря на слабость и жар во всем теле. Благо под тёплым пушистым одеялом не особо видны его подергивания рукой.

А больше всего покоробило последнее сообщение от Юрца. Он скинул фото улыбающейся голой Маринки, устало раскинувшейся на широком диване с потеками спермы на животе. В кадр попал его полуопавший член, покрытый чем то блестящим влажным. И приписка: «Ну, кто у нас теперь целочкой остался? Как его зовут?»

Миша тогда, с горячим лбом и ломотой в теле, чуть не задохнулся от несправедливости и негодования. Аж зубы заскрежетали. Как же! Он ни чем не виноват, так вышло с этой простудой, будь она проклята! Пообещал себе — в следующий раз у него всё получится!!! Обязательно... А главное — друганам дал слово!

А теперь, походу, накрывается и Рождество! Отец приказным тоном сообщил, что все вместе едут на дачу, отмечать торжество как в «старину, деды и бабки».

После долгих увещеваний сына, смилостивился. Ну, как... Пришлось приврать, что будут мужской компанией и только с пивом. Без крепкого. Ну и, конечно, подтянет учебу, как же без этого...

— Посмотрю на твоё поведение. Помоги матери собраться по-быстрому, да на месте помощь твоя нужна будет. Если все чётко успеем, то отпущу...

Утро было чудесным — небо ясное, без облаков, солнце уже вовсю слало лучи добра. Миша вышел из подъезда, направился к Нивухе отца, скрепя снегом под новёхонькими сапогами. В глазах рябило от бриллиантовых искр пушистых снежинок. Машина стояла не особо далеко, на стихийной парковке во дворах. Он видел, отец копошился в открытом багажнике аккуратно расставляя пакеты и сумки.

«Эх, мама, мама... Сколько тебе ещё краситься, да шмотки примерять! Вот для чего, никак не пойму...» — голова усиленно перебирала возможности остаться дома и не находила.

Мать всегда была такой — копуша, каких стоит поискать. Добрая и мягкая, она всегда во всем соглашалась с отцом. Даже в этом вопросе все свалила на него, дескать, если отец разрешит, то и она не против его встречи с друзьями. Как будто не знает, что он и так пропустил один праздник...

Мороз не то чтобы сильный, но был ощутим. Через десяток-другой шагов защипало уши, а голове стало холодно. Мишка ухмыльнулся про себя — все потому, что не любил ходить патлатым. Не то, что Коляныч, тот стригся раз в три месяца, порою обрастая почти до плеч. Ну и, конечно, без шапки вышел — до машины идти то метров сто, не больше.

— Пап, а че делать бум сегодня? Рождество же завтра? — придерживая крышку багажника, помогал отцу перекладывать банки с компотом и соленьями.

Те никак не хотели стоять на месте, всё норовили упасть на бок или скатиться к центру.

— Сегодня готовимся, а Рождество ночью. А ты чего раздетый? Только же выздоровел! – батя ткнул пальцем в голову Миши.

— Да не, нормально. — Отмахнулся подросток переминаясь с ноги на ногу.

— Мать долго там ещё телиться будет? — в голосе отца слышались нетерпение. — Нам ехать то не ближний свет...

— Сказала, уже идёт. Пап, а ты меня назад успеешь отвезти? Мне до вечера надо успеть...

Буркнув что-то невразумительное, скрывшийся внутри багажника, он звонко гремел ключами и какими-то железками, стукая их об склянки и между собой. Не дождавшись ответа, Миша насупился, хмуро поглядывая на согбенную спину отца.

Морозец уже начинал брать свет, кисти рук подмерзли, кончик носа тоже просился в тепло.

— Бать, я в машину, а то холодно.

Только успел приоткрыть пассажирскую дверь, как услышал:

— А вот и я! Всё уложили? Я ещё сумку набрала, с вещами...

Он обернулся. Так и есть, мать вечно напритащит чего не надо...

В шаге от него стояла женщина с пышной песцовой шапкой на голове, одетая в короткий модный полушубок, на ногах — высокие, чёрные с глянцевым блеском, сапожки-ботфорды на длинном каблуке. Из-за них мать показалась даже выше отца, когда тот выпрямился рядом с ней.

— Ладно, давайте грузиться. Оля, передай сумку и садись с Мишкой сзади. Оба. — отец командовал отрывисто, словно офицер на плацу.

В принципе он и был военным. Служил военпредом на местном заводе по выпуску аккумуляторов для спецтехники.

Мать невольно окинула сына оценивающим взглядом — по-прежнему юношеские тонкие черты лица и... всё-таки он изменился! Стал выше отца на полголовы, хотя и остался таким же худощавым. Возможно, причиной этому были длительные тренировки бразильскому джиу-джитсу. Уже год как он тренировался по три-четыре раза в неделю, стараясь воплотить свою мечту — стать чемпионом по ММА. Глупенький... И характером изменился, стал будто жёстче, суровее что ли.

«Вот повезет девушке, которую выберет для встреч...» — вздохнув, она шагнула к дверце пассажира.

Миша пропустил мать первой, она согнувшись в поясе на миг выставила его взгляду свою попу — круглую и объемную, как два огромных ореха. Он невольно задержал взгляд на этом великолепии. Хмыкнул недоверчиво, потер переносицу.

Забравшись в салон, мать в два приёма передвинулась за сиденье водителя, затем и он сел рядом. Отец подал ему баул, не слабых таких размеров, жёсткий и неудобный.

— Держи у себя. Там мои вещи и документы с работы.

На переднее место пассажира уместился чемоданчик с колесиками.

«Это мама собрала немного, вещей, мля! Вот куда ей столько на пару дней?!»

А когда отец ещё пристегнул ремень безопасности, фиксируя чемодан, Миша мысленно покрутил пальцем у виска. Родичи совсем отсталыми стали...

Наконец, поехали. Батя плавно тронулся, машина выруливала с парковки порыкивая мотором. Снег забавно похрустывал под протекторами шин, словно ехали по гигантскому полю ослепительно-белой яичной скорлупы. Особенно громко звучало на поворотах, из-под днища слышались стреляющие хлопки — видимо, колесо наезжало на ледяную кочку и та лопалась. Через затемненные плёнкой окна медленно проносились улицы: светящиеся гирляндами вывески магазинов, спешащие по делам прохожие, гуляющие пары соседей по микрорайону.

Сначала ехали молча. Мать почти сразу полезла в свою женскую сумочку, достала зеркальце и чего-то там прихорашивалась. Воздух в салоне сразу же пропал её духами — чуть сладкими, с ароматом апельсина и какой-то травы. Приятный запах, Мишка даже несколько раз повёл носом, посматривая на родительницу. Вроде, такой раньше от неё не слышал. Может, подарок от бати на Новый год? Миша искоса поглядывал на неё, старясь не пялиться вот прям в упор.

Мать, сняв пушистые белые варежки, в левой руке держала миниатюрное зеркальце, а пальцами другой, растопырыв их грабельками, поправляла волнистые волосы. Длинные ухоженные ногти покрытые лаком вишнёвого цвета волнорезами впивались в каштановую гриву, равномерно распределяя их по плечам.

Она осматривала себя в отражении, сложив бантиком пухлые напомаженные губки, поочерёдно поворачивая и просматривая то одну щёку, то другую. Никаких изьянов не заметила, удовлетворенно хмыкнула и отложила сумку слева от себя, к борту машины.

Первое время ехали медленно. На удивление машин оказалось много и наддать газу не получалось. Ну и, как водится в России с незапамятных времён, зимой неожиданно выпал снег, а убирать его никто не спешил. Пока добрались до выезда из микрорайона, бате пришлось поюзить по многочисленным колеям, то пропуская встречную вереницу авто, то самому ускоряясь.

— Пап, включи музыку, — попросил Миша перекладывая баул с колен и ставя его справа от себя, уж больно он оказался тяжелым, отдавил обе коленки.

Из-за его габаритов пришлось отодвинуться на середину диванчика, прижавшись к правому бедру матери. Тёплому и приятно округлому...

Отец включил магнитолу, не отрываясь от дороги тыкнул наобум первую попавшуюся клавишу. Получилось вполне удачно, выбор пал на «Юмор ФМ». Из дверных динамиков раздался голос Гарика Харламова, его характерную хрипотцу перепутать было невозможно. Он с полуслова продолжил хохмить.

Мишка видел эту сцену по ТНТ. Гарик, в роли Трампа, язвил над Меркель, Олландом и прочим ЕС. Откинувшись на спинку, подросток прикрыл глаза и воображение услужливо восстановило перед глазами героев миниатюры, в деталях и красках.

Мать слушала рядом, иногда тихонько хихикала, иногда прыскала в голос. Миша тоже улыбался, больше над мамой. Его забавляла её реакция на подковырки «Трампа», на те или иные сюжетные повороты.

Уже прошёл час, а машина еле тащилась в пробке. Печь работала на ура, стало душно, а приспускать окна мать запретила.

— Ты только вчера болел! Какое открою?!

Миша терпел, но не долго. Сначала расстегнул молнию пуховика, а потом все же скинул его совсем. Мать покосилась, вздохнула и последовала его примеру.

— Миш, положи рядом со своей.

Она протянула шубку сыну, касаясь и задевая его плечами в тесноте Нивы. Прикосновения округлых тёплых женских плеч были приятны. А когда он краем глаза увидел как в полуметре от него, под блузкой волнительно колышется её полная грудь, словно желая выпрыгнуть наружу... На лбу подростка выступила испарина.

«Мля, чувак! Это твоя мать, успокойся! Кому сказал!!!»

Однако юному мужскому организму было все равно, кто его рядом подразнивает. Он реагировал однозначно прямо, естественно и не поддавался увещеваниям. Между ног возникло знакомое давящее ощущение, тёплые зимние джинсы отчего-то стали тесны, будто внезапно сели, как частенько бывает после стирки. Мошонка засвирбела и внезапно потребовала перекатать яйца.

В груди почему-то стало жарко, как если бы кожу грел раскалённый горчичник и его никто не убирал. Сердце застучало сильнее, гоняя молодую кровь по венам шустрее чем обычно. Миша снова скосил взглядом влево, стараясь увидеть ещё раз эту потрясающую картину — натянутая до предела колышущейся буйной плотью тонкая ткань блузки. Почти получилось...

В том плане, что грудь была на месте и не малая. Сиськи топорщили ткань. Их округлые бока далеко выпирали и вширь, и вперёд, чем явно волновали юношеский взор. Только уже не колыхались, а еле двигались в такт размеренному дыханию матери.

Миша тяжело и громко сглотнул выделившуюся слюну, с усилием отвернулся, заставляя себя твёрдо смотреть перед собой. Твёрдости хватило не надолго, через несколько секунд голова сама повернулась влево, а глаза уставились на волнительные холмищи.

В этот момент машину встряхнуло на жёсткой кочке — в очередной раз за сегодня — задок мотнуло и его отбросило влево, прижав к телу матери. Взметнувшись вверх левая рука успела приобнять за плечи, а правая скользнула вдоль материного живота, подпирая её сиськи предплечьем.

Кто бы мог подумать, как это приятно ощущать тугую грудь взрослой женщины! Хоть на мгновение. Пусть не ладонями, но все же... Ни в какое сравнение с мелкими и жёсткими прыщиками одноклассниц!

— И-из-звини-и, мам... — Мишка отчаянно покраснел, не решаясь поднять на неё глаза.

Однако вернуться в прежнее положение не спешил, вернее не мог. Тело как будто само замерло в этой позе — полунавалившись на мать, впитывая в себя каждой клеточкой ранее не известное сладостное и притягательное. Нос самопроизвольно ткнулся ей в шею, сладкий коктейль из запаха волос и тонкого аромата парфюма буквально заставил голову закружиться. Миша закрыл глаза, с шумом вдыхая его еще раз.

— Сына! Мне тяжело же... — голос матери вырвал его из объятий нирваны.

— Мам! Это последний пакет? — Мишка зло пнул мыском ступни забитую до самого верха всякой всячиной авоську от Магнита. — Или будет ещё?

«Мля! Скорее бы все это кончилось! Надо на диск перекинуть пару порнух, а тут родаки... со своей поездкой!»

Парень стоял угрюмый, морщил лоб и старался прикинуть — успеет ли за сегодня вернуться домой и пошустрить с библиотекой фильмов. Там, на даче, ещё и поработать заставят, поди... А встреча с братанами назначена на завтра, с утра!

— Да, сына. Это последний. Можешь нести его в машину.

Мать появилась в проёме двери их общей с отцом спальни. Вверх белой блузки, приталенной в поясе, оттопыривался крупной грудью. Чёрная строгая юбка-карандаш, длиной чуть выше колен, плотно облегала крепкие бёдра, оставляя открытыми взгляду развитые мышцы икр и изящные тонкие щиколотки в чёрных атласных чулках.

Застегивая клипсу на мочке уха, она бросила взгляд на пакет и махнула рукой, дескать, можешь идти.

— Скажи отцу, я уже выхожу!

— Как же, выходит она... — бурчал под нос подросток, вжикая молнией новёхоньких зимних сапог с натуральной овечьей шерстью внутри.

Дела шли хреново. Зимние каникулы не задались сразу. Сначала сорвался Новый год, на празднование которого были потрачены уйма сил, нервов и накопленных финансов. Черт бы побрал эту простуду! Он слег с сильной температурой и друзья отпраздновали без него. С самого утра 31 декабря дразнили забавными фотками и забористыми роликами с собой в главных ролях.

Ну и, конечно, симпатичные девахи на вписке вытворяли такое! Вот уж фантазия у Лехи с Коляном работает, он бы сам до такого ни в жисть не додумался... А что вытворял Юрка со своим нехилым довеском, это уму не постижимо, до лета вся компания будет вспоминать, по-любому! Пока смотрел, член чуть до потолка не вырос, никак не хотел униматься. Пришлось обдрочиться раз пять, наверное, несмотря на слабость и жар во всем теле. Благо под тёплым пушистым одеялом не особо видны его подергивания рукой.

А больше всего покоробило последнее сообщение от Юрца. Он скинул фото улыбающейся голой Маринки, устало раскинувшейся на широком диване с потеками спермы на животе. В кадр попал его полуопавший член, покрытый чем то блестящим влажным. И приписка: «Ну, кто у нас теперь целочкой остался? Как его зовут?»

Миша тогда, с горячим лбом и ломотой в теле, чуть не задохнулся от несправедливости и негодования. Аж зубы заскрежетали. Как же! Он ни чем не виноват, так вышло с этой простудой, будь она проклята! Пообещал себе — в следующий раз у него всё получится!!! Обязательно... А главное — друганам дал слово!

А теперь, походу, накрывается и Рождество! Отец приказным тоном сообщил, что все вместе едут на дачу, отмечать торжество как в «старину, деды и бабки».

После долгих увещеваний сына, смилостивился. Ну, как... Пришлось приврать, что будут мужской компанией и только с пивом. Без крепкого. Ну и, конечно, подтянет учебу, как же без этого...

— Посмотрю на твоё поведение. Помоги матери собраться по-быстрому, да на месте помощь твоя нужна будет. Если все чётко успеем, то отпущу...

Утро было чудесным — небо ясное, без облаков, солнце уже вовсю слало лучи добра. Миша вышел из подъезда, направился к Нивухе отца, скрепя снегом под новёхонькими сапогами. В глазах рябило от бриллиантовых искр пушистых снежинок. Машина стояла не особо далеко, на стихийной парковке во дворах. Он видел, отец копошился в открытом багажнике аккуратно расставляя пакеты и сумки.

«Эх, мама, мама... Сколько тебе ещё краситься, да шмотки примерять! Вот для чего, никак не пойму...» — голова усиленно перебирала возможности остаться дома и не находила.

Мать всегда была такой — копуша, каких стоит поискать. Добрая и мягкая, она всегда во всем соглашалась с отцом. Даже в этом вопросе все свалила на него, дескать, если отец разрешит, то и она не против его встречи с друзьями. Как будто не знает, что он и так пропустил один праздник...

Мороз не то чтобы сильный, но был ощутим. Через десяток-другой шагов защипало уши, а голове стало холодно. Мишка ухмыльнулся про себя — все потому, что не любил ходить патлатым. Не то, что Коляныч, тот стригся раз в три месяца, порою обрастая почти до плеч. Ну и, конечно, без шапки вышел — до машины идти то метров сто, не больше.

— Пап, а че делать бум сегодня? Рождество же завтра? — придерживая крышку багажника, помогал отцу перекладывать банки с компотом и соленьями.

Те никак не хотели стоять на месте, всё норовили упасть на бок или скатиться к центру.

— Сегодня готовимся, а Рождество ночью. А ты чего раздетый? Только же выздоровел! – батя ткнул пальцем в голову Миши.

— Да не, нормально. — Отмахнулся подросток переминаясь с ноги на ногу.

— Мать долго там ещё телиться будет? — в голосе отца слышались нетерпение. — Нам ехать то не ближний свет...

— Сказала, уже идёт. Пап, а ты меня назад успеешь отвезти? Мне до вечера надо успеть...

Буркнув что-то невразумительное, скрывшийся внутри багажника, он звонко гремел ключами и какими-то железками, стукая их об склянки и между собой. Не дождавшись ответа, Миша насупился, хмуро поглядывая на согбенную спину отца.

Морозец уже начинал брать свет, кисти рук подмерзли, кончик носа тоже просился в тепло.

— Бать, я в машину, а то холодно.

Только успел приоткрыть пассажирскую дверь, как услышал:

— А вот и я! Всё уложили? Я ещё сумку набрала, с вещами...

Он обернулся. Так и есть, мать вечно напритащит чего не надо...

В шаге от него стояла женщина с пышной песцовой шапкой на голове, одетая в короткий модный полушубок, на ногах — высокие, чёрные с глянцевым блеском, сапожки-ботфорды на длинном каблуке. Из-за них мать показалась даже выше отца, когда тот выпрямился рядом с ней.

— Ладно, давайте грузиться. Оля, передай сумку и садись с Мишкой сзади. Оба. — отец командовал отрывисто, словно офицер на плацу.

В принципе он и был военным. Служил военпредом на местном заводе по выпуску аккумуляторов для спецтехники.

Мать невольно окинула сына оценивающим взглядом — по-прежнему юношеские тонкие черты лица и... всё-таки он изменился! Стал выше отца на полголовы, хотя и остался таким же худощавым. Возможно, причиной этому были длительные тренировки бразильскому джиу-джитсу. Уже год как он тренировался по три-четыре раза в неделю, стараясь воплотить свою мечту — стать чемпионом по ММА. Глупенький... И характером изменился, стал будто жёстче, суровее что ли.

«Вот повезет девушке, которую выберет для встреч...» — вздохнув, она шагнула к дверце пассажира.

Миша пропустил мать первой, она согнувшись в поясе на миг выставила его взгляду свою попу — круглую и объемную, как два огромных ореха. Он невольно задержал взгляд на этом великолепии. Хмыкнул недоверчиво, потер переносицу.

Забравшись в салон, мать в два приёма передвинулась за сиденье водителя, затем и он сел рядом. Отец подал ему баул, не слабых таких размеров, жёсткий и неудобный.

— Держи у себя. Там мои вещи и документы с работы.

На переднее место пассажира уместился чемоданчик с колесиками.

«Это мама собрала немного, вещей, мля! Вот куда ей столько на пару дней?!»

А когда отец ещё пристегнул ремень безопасности, фиксируя чемодан, Миша мысленно покрутил пальцем у виска. Родичи совсем отсталыми стали...

Наконец, поехали. Батя плавно тронулся, машина выруливала с парковки порыкивая мотором. Снег забавно похрустывал под протекторами шин, словно ехали по гигантскому полю ослепительно-белой яичной скорлупы. Особенно громко звучало на поворотах, из-под днища слышались стреляющие хлопки — видимо, колесо наезжало на ледяную кочку и та лопалась. Через затемненные плёнкой окна медленно проносились улицы: светящиеся гирляндами вывески магазинов, спешащие по делам прохожие, гуляющие пары соседей по микрорайону.

Сначала ехали молча. Мать почти сразу полезла в свою женскую сумочку, достала зеркальце и чего-то там прихорашивалась. Воздух в салоне сразу же пропал её духами — чуть сладкими, с ароматом апельсина и какой-то травы. Приятный запах, Мишка даже несколько раз повёл носом, посматривая на родительницу. Вроде, такой раньше от неё не слышал. Может, подарок от бати на Новый год? Миша искоса поглядывал на неё, старясь не пялиться вот прям в упор.

Мать, сняв пушистые белые варежки, в левой руке держала миниатюрное зеркальце, а пальцами другой, растопырыв их грабельками, поправляла волнистые волосы. Длинные ухоженные ногти покрытые лаком вишнёвого цвета волнорезами впивались в каштановую гриву, равномерно распределяя их по плечам.

Она осматривала себя в отражении, сложив бантиком пухлые напомаженные губки, поочерёдно поворачивая и просматривая то одну щёку, то другую. Никаких изьянов не заметила, удовлетворенно хмыкнула и отложила сумку слева от себя, к борту машины.

Первое время ехали медленно. На удивление машин оказалось много и наддать газу не получалось. Ну и, как водится в России с незапамятных времён, зимой неожиданно выпал снег, а убирать его никто не спешил. Пока добрались до выезда из микрорайона, бате пришлось поюзить по многочисленным колеям, то пропуская встречную вереницу авто, то самому ускоряясь.

— Пап, включи музыку, — попросил Миша перекладывая баул с колен и ставя его справа от себя, уж больно он оказался тяжелым, отдавил обе коленки.

Из-за его габаритов пришлось отодвинуться на середину диванчика, прижавшись к правому бедру матери. Тёплому и приятно округлому...

Отец включил магнитолу, не отрываясь от дороги тыкнул наобум первую попавшуюся клавишу. Получилось вполне удачно, выбор пал на «Юмор ФМ». Из дверных динамиков раздался голос Гарика Харламова, его характерную хрипотцу перепутать было невозможно. Он с полуслова продолжил хохмить.

Мишка видел эту сцену по ТНТ. Гарик, в роли Трампа, язвил над Меркель, Олландом и прочим ЕС. Откинувшись на спинку, подросток прикрыл глаза и воображение услужливо восстановило перед глазами героев миниатюры, в деталях и красках.

Мать слушала рядом, иногда тихонько хихикала, иногда прыскала в голос. Миша тоже улыбался, больше над мамой. Его забавляла её реакция на подковырки «Трампа», на те или иные сюжетные повороты.

Уже прошёл час, а машина еле тащилась в пробке. Печь работала на ура, стало душно, а приспускать окна мать запретила.

— Ты только вчера болел! Какое открою?!

Миша терпел, но не долго. Сначала расстегнул молнию пуховика, а потом все же скинул его совсем. Мать покосилась, вздохнула и последовала его примеру.

— Миш, положи рядом со своей.

Она протянула шубку сыну, касаясь и задевая его плечами в тесноте Нивы. Прикосновения округлых тёплых женских плеч были приятны. А когда он краем глаза увидел как в полуметре от него, под блузкой волнительно колышется её полная грудь, словно желая выпрыгнуть наружу... На лбу подростка выступила испарина.

«Мля, чувак! Это твоя мать, успокойся! Кому сказал!!!»

Однако юному мужскому организму было все равно, кто его рядом подразнивает. Он реагировал однозначно прямо, естественно и не поддавался увещеваниям. Между ног возникло знакомое давящее ощущение, тёплые зимние джинсы отчего-то стали тесны, будто внезапно сели, как частенько бывает после стирки. Мошонка засвирбела и внезапно потребовала перекатать яйца.

В груди почему-то стало жарко, как если бы кожу грел раскалённый горчичник и его никто не убирал. Сердце застучало сильнее, гоняя молодую кровь по венам шустрее чем обычно. Миша снова скосил взглядом влево, стараясь увидеть ещё раз эту потрясающую картину — натянутая до предела колышущейся буйной плотью тонкая ткань блузки. Почти получилось...

В том плане, что грудь была на месте и не малая. Сиськи топорщили ткань. Их округлые бока далеко выпирали и вширь, и вперёд, чем явно волновали юношеский взор. Только уже не колыхались, а еле двигались в такт размеренному дыханию матери.

Миша тяжело и громко сглотнул выделившуюся слюну, с усилием отвернулся, заставляя себя твёрдо смотреть перед собой. Твёрдости хватило не надолго, через несколько секунд голова сама повернулась влево, а глаза уставились на волнительные холмищи.

В этот момент машину встряхнуло на жёсткой кочке — в очередной раз за сегодня — задок мотнуло и его отбросило влево, прижав к телу матери. Взметнувшись вверх левая рука успела приобнять за плечи, а правая скользнула вдоль материного живота, подпирая её сиськи предплечьем.

Кто бы мог подумать, как это приятно ощущать тугую грудь взрослой женщины! Хоть на мгновение. Пусть не ладонями, но все же... Ни в какое сравнение с мелкими и жёсткими прыщиками одноклассниц!

— И-из-звини-и, мам... — Мишка отчаянно покраснел, не решаясь поднять на неё глаза.

Однако вернуться в прежнее положение не спешил, вернее не мог. Тело как будто само замерло в этой позе — полунавалившись на мать, впитывая в себя каждой клеточкой ранее не известное сладостное и притягательное. Нос самопроизвольно ткнулся ей в шею, сладкий коктейль из запаха волос и тонкого аромата парфюма буквально заставил голову закружиться. Миша закрыл глаза, с шумом вдыхая его еще раз.

— Сына! Мне тяжело же... — голос матери вырвал его из объятий нирваны.

***

Уже час как он махал колуном. Участок двора вокруг него, с утоптанным снегом, почерневшим от щепок и разбросанной коры, напоминал заготовительную лесосеку. С каждым ударом злость росла и чурбаки разлетелись в разные стороны мелкими поленцами.

«Как же, мля! Отвезу, отвезу, сын... Только сделай это, сделай то, потом дорожки прочисть, затем дров наколи про запас... А теперь свалил один!»

Пару часов назад отцу позвонили. Первый раз... Он долго отнекивался, спорил, утверждал «это не его проблемы». Но после звонка генерального директора предприятия, скривив лицо и зло сверкая глазами, прыгнул за баранку, с силой захлопнув дверцу. Буркнул матери, что вызвали на работу и был таков!

Вытерев пот со лба, Миша глянул на часы. Ну, так и есть! Уже начало пятого, не зря вон стало темнеть...

— Сын, идём в дом! Хватит на холоде железкой махать! — мама выскочила на крыльцо, кутаясь в старый отцовский бушлат.

— Да... Сейчас уже, иду... — буркнул себе под нос, занося колдун над головой.

Этот чурбан, широкий и сучковатый, не желал поддаваться праведному молодецкому гневу и потому разрубить его было делом чести. Подобравшись, Миша хекнул и резко, с приседом, нанёс рубящий удар вниз.

Дачу отец купил прошлым летом. Когда-то, лет тридцать назад, здесь было большое богатое село. Теперь — полуубогая деревня, переживающая второе рождение. Насытившись городской жизнью, получив под попу современный транспорт, кое кто по смекалестей обзаводились недвижимостью здесь.

Купить дом и участок в элитном коттеджном посёлке в пригороде, с охраной, коммуникациями, кучей минимаркетов под боком было дорого. А огромадный земельный надел, да ещё с более-менее добротными постройками — это уже другой коленколор. Ну и пусть, что от города километров сорок...

Отец, вращавшийся среди богатеньких мира сего, имел ушки на макушке. Да и с головой дружил, вовремя учуял куда ветер дует. Прикинул хрен к носу и на семейном совете постановил — даче быть!

«А мне теперь отдуваться! — Беспокойные мысли так и лезли в голову, накручивая себя, заставляя страдать и мучиться от вопиющей несправедливости. — Почему не Ленке?! Почему ей можно с друзьями тусить, а мне хренушки!»

Старшая сестра Лена, на три года старше Миши, училась на втором курсе универа, выбрав стезю учителя математики. Ещё в конце декабря, на обязательном еженедельном созвоне по выходным, она предупредила родителей — на праздники не ждите, готовлюсь к сессии. И они даже не заикнулись!

Зато вот теперь отыгрываются на нём... Мишка всхлипнул, утирая нос рабочей перчаткой, стало жалко себя до слез. Ну почему такая несправедливость?! Побросал разрубленные поленья в сарайчик, даже не стал укладывать их поленницей. Притворил скрипнувшую на не смазанных петлях дверь, потопал к дому.

— Миша, приводи себя в порядок и за стол! Пора бы уже начать...

Мать не договорила, ушла вглубь домика. Она успела снять рабочую одежду в которой наводила порядок по дому, облачившись в наряд в котором приехала. Только волосы были чуть растрепанней и на щеках проступил розовый румянец. То ли от работы, то ли от морозца с улицы. Выглядела просто сногсшибательно, уж он то успел оценить...

— Будем без отца?.. Он что, не приедет?! — Мишка застыл, успев скинуть один сапог, смотрел в сторону комнат.

— Да, начнём без него. Он звонил полчаса назад. Говорит, сейчас будет принимать партию своих этих... аккумуляторов.

Мама выглянула из-за проема двери на кухню. Голубые глаза сверкали, как два аметиста.

— Давай скорее! Я уже на стол накрываю.

— И что, это у него надолго? — он наконец справился с другим сапогом, опираясь рукой о дверной косяк.

Прошёл дальше по коридору. Пол неприятно холодил ноги, даже термоноски с Озон не спасали. Или он просто перемерз во дворе?

— Сказал, может затянуться надолго и чтобы мы начинали без него. Иди скорее в ванную, воду тебе нагрела. Два ведра должно хватить. Купайся шустрее и идём кушать.

«Короче, сегодня домой не судьба... Блин, ну что за фигня пошла?!»

В расстроенных чувствах юноша поплелся в импровизированную ванную.

***

Блин, как же было холодно! Растерев кожу жёстким сухим полотенцем, быстро напяливал шмотье. Мать не зря собрала целый багаж с собой, теперь он это оценил. Аляска с начесом, тёплые толстые трикошки, шерстяные носки — оказывается, можно не дрожать.

Миша вышел из ванной, прошёл в центральную комнату, своеобразную гостиную. Центр комнаты занимал стол, он настолько уверенно врос ножками в пол, что походил на матёрый каменище-булдыган, на котором расстелили скатерть-самобранку. А там было на что посмотреть!

Отварная картошка уложенная горкой, жёлтая, рассыпчатая исходила клубами густого тёплого пара. Сверху почти каждая картофелина обсыпана рубленным свежим укропчиком. На отдельных тарелочках нарезанные колбаска и сыр, в мисочках домашние соления — дольки огурчиков и шары ярко-красных помидоров.

Не успел он окинуть все это великолепие взглядом, как сзади послышались шаги и мамин голос произнёс, торопливо и с внутренним напряжением:

— Сын, шаг в сторону! Передвинь корзинку с хлебом от картошки, мешает...

Он обернулся. В руках мать держала огромное блюдо с запечённой курицей, обложенной по краю сморщенными, влажно блестевшими, крупными плодами чернослива. Пока мама ставила его на стол, он успел разглядеть темно-коричневую зажаренную корочку на кожице птицы, ещё местами пузырившуюся от внутреннего жара. Сквозь лопины на грудке и у окорочков вытекал прозрачный пахучий сок.

Запах еды вызвал такое обильное слюноотделение, что все слова негодования о поступке отца провалились в желудок. Вместе с проглоченной слюной. Оказывается, он такой голодный!

— Принеси из кухни вина. В пакетике посмотри...

Миша послушно потопал, скрипя холодными половицами. Белый магнитовский пакет, наполовину полный разнообразными вкусностями, лежал в углу возле стула.

«Ого! Да тут упиться можно!» — он рылся внутри, просматривая содержимое и считая бутылки.

Насчитал три с красным вином и одно с белым. Ни пива, ни чего покрепче родители не взяли...

Схватив первое попавшееся, крикнул, отвернув голову к двери:

— А где штопор? Его брали ваще?

— Здесь, на столе уже.

Ужин начали в молчании. За окном уже было темно. Мать поставила с краю стола бог весть откуда взявшуюся «летучую мышь», её закопчёные стекла давали вполне себе полумрак. Отсвет пламени плясал на скатерти красивыми ярко-оранжевыми всполохами. В стороне у стены, чуть поодаль от стола, мерно гудел и потрескивал камин.

Мишке было не до разговора — очень сильно хотелось есть. Пока мать накладывала в тарелки позвякивая ложкой о края, кромсала ножом курочку, аккуратно взрезая шипящую корочку, он успел слопать кусок хлеба с сервелатом. Как единственному здесь мужчине было доверено разлить полусладкое — мама молча протянула ему штопор и кивнула на бутылку. Справился неплохо, пролив на белоснежную скатерть всего пару мелких ярко-красных капель когда вытаскивал пробку.

— Мама, за тебя! — тостуя, потянулся к ней через стол пожирая её глазами.

Та сидела напротив него, чуть откинувшись на спинку стула. Накинутая на плечи шаль не могла скрыть от внимательного юношеского взора женские прелести. Такие задорные и притягательные...

Поленья, трещавшие в камине и обнятые жадными всполохами огня, потихоньку грели комнату, отдавая жар и растворяя скованность тел от холода. Температура в доме не спеша поднималась, делая комфортным нахождение таких редких гостей.

— М-м-м... Вкусно! — Мишка поднял на мать восхищенные глаза, откусив кусочек сочного куриного мяса. — Понимаю, чем ты покорила папу.

— Это чем же? — мать улыбнулась, аккуратно цепляя вилкой пласт сыра.

— Ну как чем... Так вкусно готовишь!

Мать смешно сморщила нос, откинула с глаз чёлку.

— А я думала, тем, что симпатичная...

Миша смутился, опустил глаза в стол.

«Вот балда, сделал комплимент, на...» — чувствовал, как начинают краснеть щеки.

Решил исправить ситуацию — подскочил к матери, чуть не опрокинув свой стул, доверху налил её бокал новой порцией вина. Вернулся к себе.

— Нуу... Ясное дело, что сначала красотой! А потом уже добила его готовкой...

Мама засмеялась мягким тихим смехом, чуть наклонив голову набок.

— Выкрутился... Ты скажи, у тебя были планы на сегодня?

Помрачнев, сдвинув брови к переносице, Миша ковырял вилкой в тарелке.

— Ну, ты же знаешь... Да, были. Хотел с чуваками посидеть. Сегодня и завтра... Типа, отметить праздник.

О том, как именно они планировали отпраздновать этот день он решил умолчать. Никак это не вязалось с тематикой торжества, уж слишком было приземлено и подразумевало плотские утехи... Парни писали — снова будут Маринка и Людка, те, с Нового года. И еще какую то кралю должны были привести... А теперь он опять в стороне, дома сидит... Пока пацаны девок щупают и... не только щупают!

«Ну, что я за лузер такой!» — шмыгнул носом, зло впиваясь зубами в куриное крылышко.

Одно радовало. Сидящая напротив мать. Было приятно смотреть на ее красивое лицо, обрамленное гривой тёмно-каштановых волос. На её движения, мягкие и неспешные, на то, как она кусала белыми зубками куриную мякоть — от этого в голове рождались совсем другие картины. Но больше всего приковывало внимание колыхание объёмных грудей, налитых, размерами не меньше самых больших гранатов. Как зуделась рука протянуть, облапить эти прелести! Почувствовать под ладонью тяжесть этой сладкой плоти...

Он протянул руку к бокалу, чтобы смочить вмиг пересохшее горло и в голову ворвалась мысль. Простая и дерзкая настолько, что ладошки сразу же вспотели, едва он вообразил — а что, если получится?! Сердце замерло на миг, забыв каково это — биться в груди, и тут же пустилось в галоп, подпрыгнуло почти до горла.

«На кухне целых четыре ствола еще... Тут на донышке есть. А если мать подпоить и... Так, братуха, стоп... Стоп! Думай спокойно, спокойно»

Бросив на неё быстрый взгляд из-подо лба, он удивился своей собственной смелости. Удивился и тут же пришла другая мысль, простая и обескураживающая.

«Зачем мне вообще эти Людка и Маринка конопатая?! Когда тут, рядом сочная милфочка... Но, мама...»

Цинизм по отношению к матери ушёл на задний план, когда он взглянул на неё под другим углом зрения. И поразился, насколько глупым и недальновидным был ранее. Зачем строить, выдумывать какие-то идеи и замыслы вокруг угловатых, глупых сверстниц, когда рядом, абсолютно рядом такое!.. Только руку протяни!

Ещё раз бросил взгляд по ту сторону стола. Увидел, как чувственные пухлые губки приоткрылись, обняли вилку, смахивая вкусный кусочек. Как вилка заскользила назад между ними, теперь уже плотно сомкнутых. Судорожно сглотнул, опустив голову...

Что можно ожидать от тех пиздюшек? Виться вокруг них юлой, угадывать и выполнять желания, чтобы что? Помацать за лифчик, да ущипнуть за тощий зад?! Тратить деньги на это сомнительное удовольствие... А их вечно не хватает, сколько ни строчи посты, сколько ни рисуй нейронкой, платят почти копейки! Это хорошо перед Новым годом нашёл заказик выгодный.

Другое дело, мать... Миша ещё раз взглянул на родительницу. Не как на родственницу, а по-другому, как на женщину. Зрелую женщину. Постороннюю, взрослую, красивую. Дыхание перехватило спазмом, щёки запылали, а между ног, в трико, зашевелилось юношеское естество.

«Так... так... что же делать? Ну, налью ещё, а дальше?»

А что делать дальше он представлял смутно. Что уж греха таить, из небольшого личного опыта Миша мог разве что похвастать несколькими поцелуями с девчонками его возраста. Ну, руки ещё распускал, пока те хихикали, да делали вид, что ничего не происходило. Всё его «умение» ухаживать почерпнуто из кинофильмов взрослого жанра, а там «уроки» специфические.

Поерзал на стуле ища удобную позу. Откинулся на спинку, ощущая, как её жёсткие деревянные ребра впивается в бок. Мысленно махнув рукой решил начать, а там будь, что будет...

***

Он успел разлить половину второй бутылки, когда мама, раздвинув пухлые губки в мягкой улыбке, заметила :

— Сын, ты сейчас споишь меня...

— Да, ну... С чего тут пьянеть? Это же так, столовое. Значит, безвредное.

Обойдя стол обратно, Миша уселся на свое место, поднял бокал наполненный вишнёвый компотом. Руки мелко подрагивали.

— Ма, за твоё терпение ко мне, оболтусу! — голос почти сорвался на фальцет, переживал, а коли мать откажется пить.

Мама кивнула, смотря на Мишку добрыми глазами, в уголках которых были едва заметный мелкие морщинки. Милые такие морщинки. Они так шли ей...

Когда с ужином было покончено, на столе стояла початая третья бутылка. Мама, хмельная и весёлая, пересела на диван. Её личико раскраснелось от выпитого, глаза ярко блестели. Она снова хихикнула Мишкиному анегдоту о хулиганистом преподавателей и юных студентах.

— Нашёл тоже, что матери рассказывать!

Юноша ухмыльнулся — всё шло по плану, не спеша, но и не стопорилось.

В комнате уже было уютно и жарко — камин нагрел здорово. Не зря отец его летом задумал на месте старой русской печи. Вызывал даже какого-то мастера, по рекомендациям от коллег.

Вечер шёл своим чередом. Мишка, в авральном режиме перебирая в памяти всё, что знал, видел или слышал от друганов о соблазнении. Придумал затею как, с виду вполне прилично, пресечь интимное пространство матери.

Его глаза шныряли от тугих полушарий грудей еле удерживаемых тонкой тканью блузки, до аппетитных округлых коленок обтянутых черными чулками, чтобы через миг вернуться обратно. Зрелище могло дать фору любой порнухи на его ноутбуке. Чтобы мать не увидела бушующий стояк в паху трико, прошлось заложить ногу на ногу, незаметно от неё поправляя топорщащийся холм.

Облизнув пересохшие от волнения губы, он бочком привстал со стула, намереваясь пересесть к ней — пора приступать к более активной фазе. Однако, та опередила его, кое что придумав свое.

— А давай-ка мы наберём Леночку! Узнаем, как её дела. Она сегодня ни разу ещё не позвонила...

Мать держала в одной руке бокал с красным вином. На пузатом боку тусклой дрожащей звездой отражалось пламя «летучей мыши». Потянулась к столу, изгибаясь в пояснице. Крепкие бёдра натянули ткань черной юбки, казалось, она вот-вот лопнет...

«Вот черт! — не скрываясь, Мишка пялился на неё, чуть не пуская слюни. — Ну как же не вовремя ты, мама...»

— Ну, садись рядом. — В руке мамы вспыхнул экран смартфона, ноготки заклацали по стеклу, набирая видеовызов.

Усевшись справа от неё, Миша откинулся назад, незаметно вытер тыльной стороной ладони испарину со лба. Пододвинулся ближе, ощущая жар материнского тела.

— Алло, доча, привет!

На экране высветилось лицо сестры. Судя по картинке, она была на своей съёмной квартире, в областном центре.

— Привет, мам. Ты где? Плохо тебя вижу...

— Мы на даче, вдвоём с Мишей. — Мать мотнула головой в сторону сына. — Отмечаем Рождество.

— Ааа... Не вижу Мишки... А почему без отца?

Мама стала объяснять что и как, подросток не стал прислушиваться. Он сидел стиснув зубы от разочарования — его план срывался. Треп матери и сестры мог длиться часами, уж он то знал. Но не зря его считали смекалистым и друзья, и домашние...

Посидев, надувшись, пару минут, в голове само собой родилось понимание, как использовать ситуацию в свою сторону.

— Ленка-пенка, привет! — как можно добродушнее вставил в их паузу. — Че как гранит науки, грызешь?

Придвинувшись вплотную к матери сзади так, что его грудь плотно уперлась ей в спину, он обнял её за талию обеими руками, сложив кисти в замок на её животе таким образом, чтобы оба предплечья упёрлись в её сиськи. И не просто упёрлись, а чуть приподняли, как бы взвешивая каждую на себе.

— Ма, разверни чуть экран, плохо вижу Лену. — Положил подбородок ей на правое плечо, наваливаясь телом и сильнее прижимая к себе руками.

Мать чуть слышно охнула, попыталась повернуть голову к нему, щекоча нос шелковыми прядями волос. И тут же уперлась взглядом в его глаза. Мишка, затаив дыхание и весь подобравшись, не мигая твёрдо смотрел на неё, слыша её прерывистое дыхание. Дуэль взглядов продолжалась секунд пять и закончилась победой юноши — мама отвернулась к экрану смартфона.

— Эй, чего вы там?! — голос Лены порвался сквозь гром ударов сердца в ушах. — Говорю же, сдала на отлично два зачёта.

Дальше пошёл обычный разговор двух женщин, обе хвасталась и распрашивали друг друга, Миша не вслушивался. Его занимала мамина грудь. Он неё, от всего тела матери исходило тепло, мягкое, согревающее. Уткнувшись носом ей в затылок он вдыхал сладкий запах волос и кожи, сдобренный тонким ароматом нежных духов. От него кружилась голова, заставляя вдыхать глубже и чаще.

Кровь прилилась к мужскому органу, делая его твёрдым, похожим на стальной прут. Хотелось поправить его рукой, развернуть под другим углом, чтобы головка не упиралась так прямо в жесткий шов. Но убрать ладони от мамы даже на миг, на самое малое мгновение, хотелось ещё меньше.

В какой-то момент голову накрыло совсем и он решился на следующий шаг, дерзкий и отчаянный. Тем более мама не подавала признаков недовольства... Ещё сильнее прижав её тело к своей груди словно вжимая в себя, Миша привёл ладони в движение. Медленно они обняли тяжёлые груди мамы, пятерни обхватили их как смогли, словно каждая держала по грозди винограда.

Уткнувшись лицом в волосы матери, часто и горячо дыша ей в шею, он откровенно тискал её внушительные полушария, пробуя их вес, раздвигая в стороны и снова сдвигая вместе. Упругая плоть зрелой женщины, горячая и поддатливая сводила с ума, разрушая последние барьеры благоразумия.

Он почувствовал, как при первых его поползновениях мать крупно вздрогнула, напряглась, выпрямилась в пояснице, будто старалась отодвинуться дальше. Но куда там ей! Пальцы вцепились в свою добычу крепко, как кольца удава удерживают долгожданную трепещущуюся жертву. Даже крепче, чем старатель сжимает свой первый долгожданный килограммовый слиток золота.

Ольга повела плечами, словно пытаясь сбросить с себя сына. Безрезультатно. Повторила попытку, вильнув уже всей спиной.

— Ма, сиди спокойно, — тихий шепот сына проскрипел, заставил вздрогнуть от неожиданности, его горячее дыхание коснулось уха. — Там Ленка на связи...

Дочь всё щебетала о своей учёбе, о том, какая рассеянная её соседка. Голос её звучал как далекая птичья трель — мило, но бессмысленно. Ольге было не до её слов. Она сидела уставившись поверх экрана, в точку на скатерти, чувствуя, как внутри разрастается что-то тяжёлое, вязкое.

Боялась шелохнуться, даже моргнуть, замерев в ступоре от наглых, непристойных действий сына. Чувствовала себя невинной бабочкой неосторожно коснувшейся крылом липкую паутину, а теперь висит, обессиленная, зная — чем сильнее дернешься, тем плотнее станут эти шёлковые нити смерти.

Ладони Мишки, по-юношески узкие, сильно сжимали грудь, казались горячими, как будто только что отлитые из расплавленного металла. Даже сквозь ткань блузы и лифа она ощущала их горячечность и жадность.

«Ещё ожоги мне поставит...» — не к месту прищла мысль.

Первый шок от его наглючих деяний проходил, уступая место другим, новым чувствам и ощущениям. Дыхание сына возле уха было прерывистым, частым. Она слышала — он возбужден до предела, как это бывает у юных мальчиков. Возбужден настолько, что решился на этот отчаянный шаг и это почему-то её... взволновало. Не рассердило, не заставило вскочить и в праведном гневе топать ногами, а... взволновало.

Она ощутила, как губы сына прижались к шее, такие сухие и жаркие, что, казалось, сейчас оцарапают кожу. Хмель от вина, приятно туманящий голову, постепенно уходил, уступая место чему-то другому. Запретному, но такому же пьянящему.

— Мама, ко мне пришли. Давай, пока... — сквозь вату в ушах услышала далёкий голос Лены.

Телефон загорелся отбоем видеозвонка, через секунды экран потух. Безвольная рука только что державшая смартфон, словно чужая, тяжелая, с облегчением опустилась на бедро, будто ждала разрешения. Ладонь ощутила плотную ткань юбки, а сквозь неё живое, горячее напряжение собственного тела. Ослабевшие пальцы разжались, не удержав гаджет, и он выпал, лениво шлепнувшись на тапчан.

— Миша... Что ты... делаешь, — выдохнула она и собственный голос показался чужим, тихим испуганным шепотом, будто звучал из глубокого колодца.

Сзади донеслось сдавленное, до нельзя низкое ворчание и от этого звука по спине пробежали мурашки. Крупные, они долго топтались вдоль позвоночника. А затем его руки, неожиданно сильные и крепкие, настойчиво потянули её назад, превозмогая вялое, почти сонное сопротивление, мягко заваливая на спину.

Ольга едва успела приоткрыть рот, явно намереваясь что-то сказать, но словам не суждено было вырваться наружу. Воздух застрял в груди. Она успела заметить над собой лицо сына, искажённое гримасой похоти, с блестящими от возбуждения глазами. А потом его губы — сухие, дрожащие — накрыли её рот, грубо и неумело.

В этот миг Ольга перестала дышать. Она только чувствовала его нос у себя на щеке, как её коснулось чужое дыхание — дыхание сына, влажное и частое. Тяжесть его тела придавившее её сверху, а где-то глубоко внизу живота — зарождающуюся предательскую, горячую волну, от которой стыло в затылке.

Закрыв глаза, она покорно отдалась его воле, не находя сил прервать этот неумелый, но долгий поцелуй. Соски предательски набухли и когда его пальцы, жадные и грубые, коснулись их, она протяжно застонала Мишке в рот.

Она сама не поняла, как её рука легла ему на затылок — не оттолкнуть, а придержать, притянуть ближе, словно тонущая хватается за единственное тёплое тело в ледяной воде. Пальцы скользнули по его волосам

, коротким, жёстким, чуть влажных от пота. И сквозь этот жест, такой стыдный, такой предательский, обухом пробило осознание — она не хочет, чтобы он останавливался... Не сейчас.

Его рот был неловким, сбивчивым. Неумелые губы сына мяли её губы, путались, кусали нижнюю, потом снова вжимались в уголок рта — но в этой неумелости была такая отчаянная, пьяная жажда, что Ольга забыла, как дышать через нос. Ей пришлось оторваться на секунду, хватая воздух короткими, всхлипывающими глотками и в этот миг его язык — горячий, настойчивый — ворвался внутрь, нашёл её язык, обвил, потянул к себе.

Из её горла вырвался низкий, протяжный стон — не тот, что она издавала когда-либо при муже, а другой, животный, вырвавшийся откуда-то из самой глубины.

Пальцы Миши, грубые, дрожащие, тем временем мяли её грудь — сжали слишком сильно, почти до боли, потом ослабили хватку и начали гладить большими пальцами набухшие соски. Круговыми движениями, нервно, неуклюже. Но от этой неуклюжести каждый нерв женского тела натягивался, как струна, готовая лопнуть.

Ольга выгнулась дугой, сама подаваясь в его руки и чувствуя, как низ живота наливается тягучим, горячим жаром. Там, между бёдер, стало влажно — предательски, нестерпимо влажно и она сжала ноги, пытаясь унять это позорное, сладкое напряжение.

А сын всё целовал не переставая, как одержимый, не находя сил оторваться. Её лицо, горло, ямочку у ключицы, спускаясь ниже, оставляя мокрые дорожки. И когда его губы наконец накрыли сосок — вот так, через одежду, втянули, обожгли влажным жаром, Ольга вскинула бёдра, впилась длинными ногтями ему в шею и застонала — громко, не скрывая, не стесняясь.

— Ми-иша-а!

Словно в ответ, в камине хрустнуло и переломилось полено, звонкий звук метнулся по комнате. Вверх взметнул сноп искр и языки ярко-красного пламени на миг ярко осветили происходящее, чтобы тут же скрыть от внешнего взора. Сын лишь сильнее сжал пальцы, впиваясь в плоть тяжёлых полушарий, заставляя их трепетать и просить, требовать ещё...

— Миша-а... Что ты делаешь, сын? ! Прекрати... — голос Ольги, едва слышный, срывался.

Пересохший язык едва ворочался во рту. Она судорожно сглотнула воздух, открытым ртом жадно схватила следующую порцию. Между ног, под трусиками словно расцвёл огненный бутон — так стало горячо. И хорошо...

Тело юноши под ней шевельнулось, казалось, сын немного отодвигается. Он, ерзая попой, ни на миг не отпускал её из плена своих рук, даря приятные ощущения тяжестью ладоней. Ольга закрыла глаза, расслабив мышцы и не пытаясь отстраниться, не в силах сопротивляться охватившей её неге.

— Миша... сынок, что ты...

Она не успела договорить, как тело рядом с ней, громко сопя и чертыхаясь, снова пришло в движение. Руки отпустили грудь, было слышно какое-то шуршание. Затем её лицо снова коснулись губы. На этот раз мягко, нежно. Целовали лоб, нос, щёки, искали её рот.

Тело юноши под ней шевельнулось. Скользнуло, перекатилось, будто сын попытался отодвинуться. Он ёрзал попой по тапчану диванчика, но ни на миг не отпускал её из плена своих рук, и тяжесть его горячих ладоней оставалась на её полушариях — приятная, давящая, как тёплый мешок с песком, намертво привязывающий к месту.

Ольга закрыла глаза. Мышцы сами собой обмякли, веки стали свинцовыми, и она не пыталась отстраниться — не могла, не хотела, утопая в этой странной, тягучей неге, которая растекалась от затылка до кончиков пальцев ног.

— Миша... сынок, что ты... — прошептала она запёкшимися губами, но договорить не успела.

Тело рядом зашевелилось резче, сбивчивей. Донеслось громкое сопение, сдавленное «чёрт», шорох ткани о ткань. Его руки, только что лежавшие на её груди тяжело и собственнически, вдруг исчезли, оставив на набухших сосках прохладный след от испарившегося жара.

Ольга услышала какое-то возню, щелчок пуговицы или молнии — звук, от которого внутри всё сжалось в тугой, тревожный узел. А затем его губы снова коснулись её лица. На этот раз мягко, почти невесомо, с какой-то новой, пугающей нежностью. Он целовал её лоб — долгим, влажным прикосновением, потом переносицу, щёки, уголки губ, словно искал что-то, блуждал вслепую.

И в тот же миг его кисть — тёплая, шершавая, чуть влажная от молодого пота — накрыла её ладонь. Сжала её бессильные пальцы, а затем потянула куда-то в сторону — книзу, в жаркую темноту между их телами.

Миг — и её пальцы коснулись чего-то твёрдого, гладкого, обжигающе-горячего. Голова Ольги дёрнулась назад, глаза широко распахнулись, ноздри раздулись, ловя воздух, которого вдруг стало катастрофически мало. Понимание пришло не умом, всем телом разом — животом, который свело судорогой, бёдрами, которые непроизвольно сжались и влажной, предательской пульсацией в самом низу.

Член! Мужской напряжённый член под её ладонью. Живой, тугой, пульсирующий... И такой неестественно горячий, будто внутри него тлели угли!

Ольга замерла. Шок ударил наотмашь, обдав холодной, липкой волной от макушки до пяток. Дыхание перехватило, мышцы живота напряглись, но где-то на дне этой волны, будто наперекор первой, уже зарождалась другая, встречная, горячая, как расплавленный воск.

Она не убрала руку. Не смогла. Пальцы сами собой легли плотнее, ощутив под подушечками жесткую, налитую плоть — бархатистую кожу натянутую, как барабан, а под ней твёрдость деревянного чурбачка, на вроде того, что она подкладывала в камин пару часов назад.

— О господи, — выдохнула она беззвучном, одними губами.

В висках застучало — глухо, тяжело, в такт того пульса, который передавался ей прямо в ладонь. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а низ живота, вопреки всему, наливался тягучим, запретным жаром, будто кто-то разжёг там костёр и подкладывал хворост. Ольга чувствовала, как становятся влажными трусики — липко, стыдно, нестерпимо. Она закусила губу чтобы не застонать, не выдать себя. Но из груди всё равно вырвался короткий, сдавленный всхлип.

Миша, не говоря ни слова, накрыл её ладошку своей и сжал — сильнее, настойчивее, заставляя её скользить по его стволу. И Ольга, сама не веря себе, подчинилась. Её пальцы, дрожащие и неуклюжие, словно в первый раз в жизни, обхватили этот жар, сжали — и тут же инстинктивно, древним, животным движением, начали двигаться. Медленно, не решительно вверх-вниз, чувствуя, как под ладонью набухает каждая жилка.

Сзади послышался его прерывистый, хриплый стон — совсем близко, у самого уха — и этот звук, низкий и мужской, ударил Ольгу ниже пояса, заставив выгнуться и прижаться упругими ягодицами к грубой ткани дивана. В голове гремело и шумело, как шумит прибой разбивая волны о берег.

«Что я делаю? Что мы... делаем?! » — пронеслось откуда-то издалека, но тут же потонуло в горячей, сладкой тяжести, которая расползалась внутри, требуя одного — не останавливаться, ни за то не останавливаться.

— Мама... Ма-ама-а... — стон сына заставил Ольгу повернуться на его голос.

Он полулежал рядом, взъерошенный и растрёпанные. Красивый... Смотрел на неё. От выражения удовольствия на его лице у Ольги перехватило дыхание. Никогда она не видела сына таким...

— Мама... давай побыстрее... прошу, — снова полустон-полупросьба.

Он нетерпеливо двинул бёдрами ей навстречу. Она перевела взгляд вниз, туда, где её рука впервые коснулась твёрдой мужественности собственного сына. Глаза широко распахнулись от увиденной картины.

Сын сидел приспустив зимние спортивные трико почти до колен. Сильные мускулистые бёдра, покрытые тёмными редкими волосами, выделялись на фоне тёмной одежды белыми пятнами. Между ними, там, где была её ладонь, она увидела кожаный мешочек. Темно-розовый, туго натянутый, в нем явно угадывались два крупных овала, один чуть выше другого.

Вид семенников, их мелкое подрагивание, словно они были живыми, привёл её в восторг. Сама того не ожидая, громко сглотнув внезапно выступившую слюну, Ольга протянула вторую ладонь, коснувшись кончиками пальцев это произведение мужской красоты.

Она услышала как Мишка застонал, громко, сквозь зубы, стоило ей провести острыми ноготками по коже мошонки, снизу вверх, до корня члена. Который был во власти её второй руки... Пальцы обхватывали юношескую плоть, которая, надо отдать должное, имела таки внушительный вид. Двинув кистью вниз, она наблюдала, как неохотно, будто в замедленной съёмке, натянувшись до предела крайняя плоть освобождает из своего плена головку члена её сына.

Затаив дыхание, она наблюдала за плотью кожи, тугим кольцом опоясывающей бугристое навершие члена. Под нажимом её руки она отступала, неохотно выпуская наружу багрово-красное, что так долго прятала от всех. Сначала из укрытия показался туповатый кончик, похожий на округлую сливу. На вершине, из шрама уретры, выступила капля предспермы, размером с крупную горошину, прозрачная как слеза.

Закусив губу до лёгкой щиплящей боли, Ольга судорожно втянула глоток жаркого, спертого воздуха — такого густого, что им можно было давиться. Взгляд упал на раскрасневшееся лицо сына. Мишка сидел откинувшись на спинку дивана, словно его только что выбросило на берег после долгого шторма. Глаза зажмурены до белых морщинок в уголках, на правом виске пульсирует извилистая жилка. Рот приоткрыт в томной, почти стонущей, ухмылке, губы влажно блестят в отсвете камина. Тонкие ноздри подрагивают от возбуждения, а грудь ходит ходуном, часто, пытаясь насытить горячую кровь кислородом. Руки, только что пышущие силой, безвольно распластались вдоль тела, пальцы нервно подрагивают, будто перебирают невидимые струны.

«Бедненький мой! Это... сколько же он терпит! — пронеслось в голове Ольги с такой острой, почти болезненной нежностью, что свело низ живота — Вот почему он весь день сам не свой... Ходил злой, губы кусал, два слова мне не сказал!»

Как любящая мать, она должна помочь ему. Обязана! Забота о сыне — её прямая, святая задача. Только сейчас эта задача пахла мужским возбуждением, мускусным и пряным, и от этого запаха у Ольги кружилась голова. Она снова перевела взгляд туда, к его орудию, которое покоилось в её ладонях, такое живое, горячее...

Она оголила головку полностью, медленно, с нарочито садистским удовольствием, наблюдая как крайняя плоть соскальзывает с багрового купола, как он выскальзывает из своего укрытия. И беззвучно ахнула в немом, почти детском восторге.

Стрельнула глазами на лицо сына и сразу же обратно. Даром что молоденький, а уже выростил! Мордаха его члена действительно напоминала сливу, не зря ей сразу на ум пришло такое сравнение. Она внушительно смотрелась на и без того не маленьком органе. Багровая, покрытая глянцевой нежной кожей, даже на вид казалась каменной от прилившейся крови. Широкий венец на оконцовке, по всей окружности, широко выходил за размеры пениса. Казалось, природа наградила сына специально, для долгой томной любовной игры...

Ольга провела большим пальцем по венчику — там, где кожа переходит от головки к стволу, и почувствовала под подушечкой мелкую ребристую бахрому, от которой Мишка дёрнулся всем телом, как от удара током.

Сам ствол, с небольшой горбинкой посередине, был гладкий, как ствол платана. Ни единой лишней складки, только сеть голубоватых вен, пульсирующих в такт его сердцу. Ольга провела пальцем от корня до середины — и там, под кожей, перекатывался тугой жгут, твёрдый и живой.

«А у мужа он бугристый... и жилка понизу идёт» — автоматом возникло сравнение, такое некстати, таким непрошенным гостем, но от этого ещё более острым. — «И головка поменьше, не такая... мясистая, что ли...»

И перед глазами, словно наяву, всплыло мужнино хозяйство — знакомое до каждой морщинки, изученное до нельзя за двадцать лет брака. Там было всё иначе: ствол чуть изогнутый влево, как спелый огурец, с шершавой кожей внизу. А здесь — гладко, молодо, упруго — так и просится в ладонь.

И головка... у мужа она похожа на желудь — вытянутая, с острой макушкой. А у Мишки — овальная и крупная, налитая, с широкой юбочкой венчика, которая, наверное, будет так сладко растягивать её изнутри, если...

Ольга резко выдохнула, даже не заметив, что задержала дыхание. От этих сравнений между ног стало горячо и влажно — по-настоящему, будто кто-то разлил там тёплый мёд. Она явно почувствовала, как тягучая капелька просочилось сквозь срамные губки и трусики жадно впитали её, как впитывает влагу горячий песок пустыни.

А затем пришло осознание — острое, почти пугающее своей дерзостью. Ведь она может сравнить, практически напрямую, мужские хозяйства мужа и сына! В боевом положении, так сказать... Кто из её подруг может похвастать таким?! Ни Людка с её вечным хвастовством, ни длинноногая Ирка из соседнего подъезда. Только она, Ольга, видела в живую два орудия — одно, с которым прожила половину жизни и другое, которое сама и произвела на свет. И это другое сейчас, именно сейчас, она держит в руках!

Жар укутал её лицо, будто она наклонилась над раскалённой печью. Кровь прилилась к щекам — Ольга чувствовала, как кожу покалывает тысячей мелких иголочек, а в голове нарастала решимость, тяжёлая и необратимая, как лавина, которая уже сорвалась с горы. Грудь перестала подниматься, замерла, только сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках и в кончиках пальцев, которые сжимали член сына.

— Миленький мой... сейчас, сейчас... Мама поможет тебе, — пробормотала чуть слышно, почти одними губами.

Голос звучал хриплым, низким, с влажным придыханием, от которого у неё самой мурашки побежали по затылку. Она сжала пальцы сильнее — ощутила, как под ладонью твёрдая плоть отвечает упругой пульсацией, как бьётся внутри главная жилка, толстая и горячая.

Мишка вздрогнул — всем телом, от пяток до макушки. Его бёдра напряглись, ягодицы сжались. А затем он обмякла, весь и сразу — выдохнул шумно, с присвистом, расслабляясь, будто растворяясь в диванных подушках. Глаза его приоткрылись — мутные, затянутые влажной пеленой, но в их блеске, в том, как зрачки расширились, она прочла его мольбу... да, продолжай, мама, ты на верном пути!

Ольга громко сглотнула — комок вязкой, густой слюны с трудом прошёл по пересохшему горлу, оставив за собой сладковатый привкус выпитого вина. Она двинула кистью, скользя кулачком вдоль напряжённого пениса. Медленно, очень медленно — снизу вверх, до самого основания головки, но не заходя на неё, и сразу обратно, к корню.

Каждое движение её пальцев казалось почти жестоким в своей нарочитой неторопливости. Она чувствовала, как под её рукой напрягаются и расслабляются его мышцы, как с каждым разом его член становится твёрже, наливается, подрагивает в нетерпении.

Большим пальцем другой руки она накрыла уретру — там, где из узкой щёлочки выступила прозрачная, тягучая капля. Прижала сильнее, ощущая под подушечкой влажное, пульсирующее тепло. Мишка издал длинный, протяжный стон — низкий, горловой, от которого у Ольги внутри всё сжалось и сразу же растаяло в сладкой, тягучей истоме. Она почувствовала, как внизу живота, где-то глубоко, отозвался спазм — ритмичный, короткий, и снова на губка выступило мокрое и тягучее.

А затем настала очередь следующей интимной ласки — той, от которой муж всегда был без ума, и которую она сейчас, сама не веря себе, репетировала на сыне.

Круговыми движениями, медленно, она начала растирать подушечкой большого пальца выступившую предсперму по навершию головки. По спирали — от центра, где была влажная ложбинка, к краям, захватывая гладкий купол всё больше и больше. Скользко, липко, со слабым, едва уловимым, солоноватым запахом.

Мужское амбре, первобытное, пряное ударило в ноздри и Ольга прикрыла глаза на секунду, втягивая его в себя, запоминая, смешивая со своим возбуждением, которое теперь сочилось из неё ручьём. Влаги хватило на треть — уж очень массивная была мордочка этого красавца. Оставшаяся часть головки оставалась сухой, требуя новой смазки.

Ольга отняла палец, поднесла ко рту. Бросила взгляд на сына из-под полуопущенных век, с притворной невинностью, от которой самой стало жарко между ног. Мишка смотрел на неё сквозь узкие щёлки глаз — не моргая, затаив дыхание, заворожённый. Блеск в его глазах был маслянистым, лихорадочным, как у зверя, который замер перед броском.

Улыбнувшись уголками губ, она раскрыла их — медленно, демонстративно — и выпустила наружу кончик розового язычка. Миг, и он коснулся подушечки пальца, потерся, смахивая остатки мужской влаги. Сын замер, смотрел не отрывая взгляда...

Язык слизнул солоноватую, чуть пряную предсперму и спрятался обратно в рот. Ольга проглотила — чувствуя, как вкус растекается по нёбу, оставляя лёгкое, щиплющее послевкусие. Её собственная слюна стала густой и сладкой в ответ, будто тело потребовало добавки.

Мишка охнул коротко, всхлипнув — дёрнулся всем телом, инстинктивно шире расставляя колени, приглашая, умоляя. Его член дёрнулся в её руке, багрово-красная головка, блестящая от его смазки, стала ещё жёстче. Ольга почувствовала, как у неё самой низ живота наполнился тяжёлой, пульсирующей теплотой — и где-то там, глубоко, зародилось едва уловимое, ритмичное сокращение, которое она знала слишком хорошо.

Губы матери снова приоткрылись. На этот раз язычок коснулся пальца целенаправленно, нанося на подушечку порцию слюны — блестящей, вязкой, с мелкими пузырьками воздуха, которые искрились в нервном свете фонаря. Мишка, как заворожённый, смотрел на этот медленный, почти ритуальный жест. Ольга нарочито не спеша поднесла руку к обнажённой головке и начала размазывать слюну по всему куполу — справа и слева, круговыми движениями, покрывая сначала один бок, потом другой, заставляя купол блестеть равномерно, как полированный бочок яблока.

Она чувствовала под пальцами его кожу — до странного нежную, бархатистую, несмотря на каменную твердыню внутри. Каждое её прикосновение заставляло Мишку вздрагивать — и она видела, как его яйца подтянулись вверх, напряглись, покрылись мелкой дрожью. Из уретры выступила новая капля — прозрачная, тягучая, повисла на самом краю и медленно потекла вниз, к венчику головки, смешиваясь со слюной.

— Мама... — прошептал Мишка осипшим, чужим голосом. — Пожалуйста...

Ольга знала, чего он просит. И поняла, что не сможет отказать. Ни себе, ни ему...

Она подалась вперёд — медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление воздуха, которое вдруг стало вязким, склонилась над пахом сына. Её волосы скользнули по щеке и упали вперёд, щекоча его живот. Ольга видела, как кожа его пресса напряглась, покрылась мурашками от этого прикосновения. Замерла на секунду, чувствуя запах его тела — тёплый, с нотами мускуса и чего-то сладковатого, детского, что пряталось под взрослыми феромонами.

Её губы разомкнулись. Язык показался наружу, розовый, влажный, чуть шершавый от тысяч крошечных сосочков. Она коснулась им навершие головки — сначала кончиком, просто чтобы попробовать.

Вкус оказался сложным: соль, сладость, какая-то терпкая горчинка, как у кедрового ореха, и мускус, от которого кружилась голова. Ольга прикрыла глаза, позволяя себе привыкнуть, запомнить, прочувствовать это знакомство с новым... мужчиной. Со своим сыном...

Внизу живота судорожно сжалось и отпустило — влажно, горячо. Она ощутила, как по внутренней стороне бедра не торопливо скатилась тонкая вязкая струйка, остывая на голой коже, не успевая добежать до резинки чулок.

Приоткрыла глаза, любуясь блестящей багровой головкой нацеленной на неё. А затем взяла её в рот — медленно, по сантиметру, чувствуя, как тугой купол упирается в нёбо, скользит по языку, лаская его гладкой поверхностью. Пухлые губы плотно сомкнулись у основания венчика, создавая вакуум, от которого Мишка застонал — глухо, отчаянно, выгнувшись дугой и вцепившись пальцами в её волосы, но не отталкивая, а притягивая, прижимая ближе.

Ольга качнула головой вниз — насколько могла, чувствуя, как головка тычется в глубину нёба, как язык вылизывает снизу тугую жилку. Её слюна смешивалась с его предспермой и рот наполнялся горячей, вязкой влагой, которую всё труднее было глотать. Она застонала, вибрируя в горлом прямо на его член, и почувствовала, как он дёрнулся, набух ещё больше, как под пальцами, которыми она сжимала основание, прошёл мышечный спазм, предвестник финала.

Она оторвалась на секунду, только чтобы глотнуть воздуха — и взяла его снова. Глубже. Почти до корня, давясь, смахивая слезы, которые выступили от напряжения. Но останавливаться не хотелось. И она продолжала — ритмично, настойчиво, словно спасая сына от страшной напасти.

Хватило несколько длинных качков головой. И в какой-то момент — она не поняла, когда именно — Мишка резко сел, обхватил её голову руками и с громким, рваным стоном, похожим на крик, вошёл в неё ртом до самого упора. Замер на несколько ударов сердца, а затем его член начал вздрагивать крупной, судорожной дрожью.

Ольга почувствовала, как в горло, горячими, густыми толчками, ударила его сперма — солоноватая, чуть сладкая, с лёгким привкусом корицы. Ей пришлось глотать, давясь и захлебываясь — её было очень много, но она не отрывалась, лишь плотнее сжимала губы вокруг его члена, пока последняя капля не стекла по языку.

Только тогда она не спеша, словно смакуя каждую жилку, осторожно освободила его, вытерла губы тыльной стороной ладони и подняла глаза. Мишка сидел, обессиленный, с мокрыми дорожками на щеках — то ли пот, то ли слёзы. Он смотрел на неё с таким благоговением, что у Ольги внутри что-то оборвалось и срослось заново, по-другому, как у человека открывшего в себе новое, запретное, но такое сладкое...

— Спасибо, мама, — прошептал он одними губами.

Ольга ничего не ответила. Она, не выпуская член сына из рук, только прикрыла глаза и рухнула рядом, чувствуя, как между её бёдрами пульсирует собственная, никем не утолённая жажда.

Уважаемые Читатели!

На моём Бусти https://boosty.to/shopping64 действует выгодное предложение - по удивительным условиям можно получить доступ ко всем историям в полной мере!

Сейчас в блоге опубликованы полные версии:

Рождество - 1 и 2 главы

Сестра жены теперь моя любовница - с 1 по 8 части включительно.

Первые месяцы после замужества - с 1 по 7 часть включительно.

Приглашаю каждого посетить мой книжный клуб Ratibor64 и насладиться изысканым чтивом!