Последнее задание

Последний курс строительного колледжа тянулся медленно, как вязкий кисель. Но вот наступил апрель, и запахло дипломами. Четыре диплома — для Кати, Сони, Ленки и Даши. И один — мой.

— Артём, — Катя вызвала меня в пустой кабинет после пар, — мы решили. Ты делаешь наши дипломы. Полностью. Чертежи, пояснительные записки, расчёты. Всё.

Я стоял на коленях у её ног. В этот раз она была в грубых армейских ботинках на толстой подошве — дань моде, как она сказала. Я поцеловал носок левого ботинка и поднял глаза.

— Госпожа, но это очень большой объём. Четыре диплома — это сотни страниц, десятки чертежей. У меня останется время на свой?

Катя нахмурилась и наступила мне на пальцы — не сильно, но ощутимо.

— Ты ставишь под сомнение моё решение?

— Нет, Госпожа. Я просто уточняю.

— Уточняй на коленях и с опущенной головой. Твой диплом — в последнюю очередь. Выполнишь наши — тогда и подумаешь о себе. Мы должны получить пятёрки. Все четыре. Ты понял?

— Понял, Госпожа.

Соня, сидевшая на подоконнике, добавила:

— И, если кто-то из нас получит четвёрку, мы пожалуемся твоей маме. Ты же знаешь, чем это грозит.

Я знал. За прошедшие полгода мама выпорола меня ещё семь раз. Каждый раз — по запискам девчонок. Каждый раз — розги, берёзовые или ивовые, иногда — ремень. Я привык к боли. Я даже начал ждать её — странное, тягучее предвкушение, когда в субботу утром мама брала с полки пучок прутьев и говорила: «Иди в комнату, Артём. Сегодня у нас работа».

— Я сделаю всё, Госпожи, — сказал я.

Дипломная лихорадка

Апрель, май, июнь в бешеном темпе. Девчонки приносили мне свои дипломные материалы — кто что нашёл в интернете, кто скачал готовую работу с изменениями. Я переделывал всё с нуля. Считал нагрузки, подбирал сечения, чертил узлы.

По ночам я сидел над ватманами. Ленка требовала, чтобы её диплом был «самым красивым» — с цветными вставками и золотым тиснением на обложке. Соня хотела, чтобы в её работе было «поменьше формул, побольше картинок». Катя — чтобы всё было строго, по ГОСТу, без единой помарки.

Даша попросила скромно:

— Сделай, как у тебя самого получится. Я тебе доверяю.

Я работал по 16 часов в сутки. Спал урывками. Мама не мешала — она видела, что я служу. Но однажды, в середине апреля, она зашла в мою комнату в два часа ночи. Я сидел за столом, чертил узел фермы для Катиного диплома. Но при её появлении я встал на колени.

— Артём, — сказала она. — Встань.

Я встал с колен.

Мама подошла, взяла меня за подбородок.

— Ты бледный. У тебя круги под глазами. Ты плохо ешь.

— Мама, я справлюсь.

Она вздохнула и отошла к двери.

— Однако твои Госпожи прислали мне записку. Вчера вечером. Вот она.

Мама протянула листок. Я прочёл:

«Уважаемая мама Артёма! Ваш сын работает над нашими дипломами медленно. Катя уже три раза переделывала титульный лист. Ленка недовольна качеством чертежей — линии не везде ровные. Соня считает, что Артём слишком много спит (по 6 часов в сутки!) и мало работает. Даша не жаловалась, но мы настаиваем на наказании. Просим выпороть Артёма для повышения производительности труда. Ваши Госпожи».

Мама посмотрела на меня.

— Шесть часов сна — это много? Ты спишь шесть часов?

— Иногда пять, мама.

— А надо четыре. Раб не имеет права отдыхать, когда работа не сделана. Ложись.

Я лёг на живот на кровать, спустил штаны. Мама взяла ремень — широкий, кожаный, которым она пользовалась в последние два месяца для «особых случаев».

— Двадцать ударов, — сказала она. — За медлительность. За то, что твои Госпожи недовольны. За каждую жалобу — по пять ударов. Четыре жалобы — двадцать.

Она ударила. Ремень был тяжелее прутьев, он не резал, а дробил боль, превращая ягодицы в сплошной синяк. Я терпел, закусив подушку, считал про себя: раз, два, три...

На десятом ударе я заплакал — не от боли, от несправедливости. Я работал как проклятый, я не спал почти, а меня наказывали за то, что я делаю недостаточно быстро.

— Ты плачешь? — спросила мама, занося ремень для одиннадцатого.

— Немного, мама, — прошептал я.

— Хорошо. Раб имеет право плакать. Но не останавливаться.

Она ударила ещё девять раз. После двадцатого удара я лежал и слушал своё дыхание. Мама обработала ягодицы кремом — уже привычно, почти машинально.

— Завтра работаешь быстрее, — сказала она. — И спи четыре часа. Не больше. Я буду проверять.

— Слушаюсь, мама.

Я ужал сон до четырёх часов. Кофе пил литрами. Руки дрожали от усталости, но чертил я теперь в два раза быстрее. Катина тушь ложилась ровнее. Ленкины линии стали прямыми. Сонины формулы заняли положенное место.

Даша пришла ко мне домой в начале мая, когда мамы не было. Я сидел на коленях за столом и переплетал её диплом.

— Артём, — сказала она тихо. — Я знаю, что тебя выпороли из-за нас. Из-за Катиной жалобы.

Я поднял голову. Даша стояла в дверях моей комнаты, босая, в лёгком платье. Щёки у неё покраснели.

— Я не жаловалась, Артём. Я сказала, что ты делаешь хорошо. Но Катя написала про меня, чтобы увеличить число ударов. Ей нравится, когда тебе больно. А мне... мне нет.

— Спасибо, Госпожа, — прошептал я.

— Не называй меня так. Сейчас — не надо.

Она подошла ближе, села на край кровати.

— Ты устал. Ты можешь отдохнуть пять минут?

— Моя мама сказала спать четыре часа, Госпожа... то есть Даша.

— Твоя мама не узнает. Ложись головой мне на колени. Я посижу с тобой.

Я не поверил своим ушам. Даша — самая тихая из четверых, самая застенчивая — предлагала мне отдых. Я осторожно лёг, положил голову ей на колени. Она погладила меня по волосам.

— Ты хороший, — сказала она. — Ты слишком хороший для них. Но ты мой, в том числе. И я не хочу, чтобы ты сломался.

Она поцеловала меня в лоб и ушла. А я заплакал — в третий раз за месяц, но теперь от благодарности.

Защита

Первая неделя июня. Государственная экзаменационная комиссия. Белые рубашки, дрожащие руки, указки и ватманы.

Я защищался первым. Мой диплом — «Проектирование стального каркаса одноэтажного промышленного здания» — я делал в последнюю очередь, за десять дней до защиты. Не спал трое суток, чертил, считал, писал. На ватманах остались следы кофе и слёз.

Я вышел к комиссии, разложил чертежи. Голос не дрожал — я был слишком измотан, чтобы бояться.

— Ваш проект, молодой человек, — сказал председатель, пожилой профессор, — один из лучших, что я видел за последние пять лет. Откуда у вас такая подготовка?

— Служение, — ответил я. — Я служу женщинам. Они учат меня быть лучше.

В комиссии засмеялись, приняв это за шутку. А я не шутил.

Поставили пятёрку.

Я сел на место и выдохнул. Теперь — девчонки.

Катя защищалась следующей. Она вышла уверенно, но, когда начались вопросы, поплыла. Профессор спросил про расчётную нагрузку на ригель, а Катя не могла вспомнить, где она брала цифры. Я подсказывал с места — шёпотом, жестами, но комиссия заметила.

— Девушка, вы сами делали диплом? — строго спросил профессор.

— Да, — Катя покраснела. — С помощью консультанта.

— Консультанта? Это вон тот молодой человек, который вам подсказывает?

Катя опустила глаза.

— Да.— Диплом хороший. Но ваши знания — четвёрка.

Катя вышла из аудитории белая как мел. Соня и Ленка смотрели на меня с ненавистью. Даша — с тревогой.

Соня защищалась через два часа. Её диплом был красивым — цветные схемы, голограммы на титуле. Но на вопросы она отвечала ещё хуже Кати. Профессор спросил про марку стали, а Соня назвала бетон.

— Четвёрка, — сказала комиссия. — Внешний вид — отлично. Содержание — слабовато. Но вы старались, видно.

Соня вылетела из аудитории в слезах.

Ленка защищалась на следующий день. Ей поставили пятёрку — профессор оказался в хорошем настроении, а Ленка была обаятельной и всё время улыбалась. Но пятёрка была «с натяжкой», как шепнул мне потом один из преподавателей.

Даша защищалась последней. Она вышла на кафедру, разложила чертежи — мои чертежи, сделанные с любовью и болью, — и начала рассказывать. Голос её дрожал. Но она говорила правду: «Диплом помогал делать мой друг Артём. Он очень много работал. Я знаю, что это хороший проект, потому что в него вложена душа».

Комиссия замолчала. Профессор снял очки, протёр их.

— За честность, — сказал он, — пятёрка. Но в следующий раз, Дашенька, учите матчасть.

Даша кивнула и вышла. В коридоре она подошла ко мне, взяла за руку.

— Спасибо, Артём. Ты лучший.

Я опустил глаза.

— Я раб, Госпожа. Не лучший. Твой.

Гнев Госпожей

Вечером после защиты девчонки собрались у Ленки дома. Меня поставили на колени в центре комнаты. Катя ходила вокруг, как тигрица в клетке.

— Четвёрки, Артём! — кричала она. — У меня и у Сони — четвёрки! Это позор! Мы требовали пятёрки!

— Я сделал всё, что мог, Госпожа, — прошептал я.

— Ты сделал недостаточно! Ты плохо нас подготовил! Ты не объяснил нам материал! Ты думал только о своих чертежах, а мы плавали на защите как котята!

— Катя, — тихо сказала Даша, — он же не виноват. Мы сами не учили.

— Молчи, Даша! Ты получила пятёрку только потому, что он вложил в твой диплом душу, как ты выразилась. А в мою душу он не вложил? В Сонину? Он нас не любит так, как тебя?

— Я всех люблю, Госпожа, — сказал я.

— Тогда почему Даше — пятёрка, а нам четвёрки?

Я молчал. Что я мог ответить? Что Даша была единственной, кто не жаловался маме? Единственной, кто пожалел меня? Единственной, кто погладил по голове и сказал «ты хороший»?

Катя остановилась передо мной, поставила ногу в кроссовке мне на плечо, надавила.

— Мы пишем твоей маме. Записку. Сейчас. Соня, диктуй.

Соня достала телефон, включила диктофон.

— «Уважаемая мама Артёма! Ваш сын провалил наши дипломы. Катя и Соня получили четвёрки вместо пятёрок. Ленке пятёрку поставили случайно, она не заслужила. Только Даша получила пятёрку, но это потому, что Артём к ней неравнодушен. Мы требуем строгого наказания. Не менее сорока ударов розгами. За то, что он плохо нас подготовил и не объяснил материал. Госпожи».

Ленка кивнула.

— И добавь: «Если мама не накажет его достаточно сильно, мы накажем сами, хотя он запретил. Но мы найдём способ».

Катя посмотрела на меня с холодной улыбкой.

— Раб, ты отнесёшь эту записку маме. А послезавтра — придёшь к нам и отчитаешься. Мы хотим видеть полосы. Все сорок полос. Понял?

— Понял, Госпожа, — сказал я.

Последняя порка

В субботу утром мама прочитала записку. Я стоял перед ней на коленях, опустив голову. Она молчала три минуты — вечность.

— Артём, — сказала она наконец. — Ты меня разочаровал. Я думала, ты лучший студент. А твои Госпожи получили четвёрки.

— Мама, я сделал для них всё. Я не спал, не ел, чертил ночами. Но они сами не учили материал. Я не мог сдать экзамены за них.

— Мог. Ты должен был заставить их учить. Ты должен был найти способ. Раб не оправдывается. Раб отвечает за результат. Ложись.

Я лёг на кровать. Мама взяла не ремень, не прутья. Она взяла стек — жёсткий, тонкий, из твёрдой кожи. Я видел его у неё в шкафу, но она никогда им не пользовалась. До сегодня.

— Сорок ударов, — сказала она. — Твои Госпожи требовали сорок. Я дам пятьдесят. За каждую четвёрку — по пять дополнительных. Катина четвёрка — пять, Сонина четвёрка — пять. Итого пятьдесят.

— Мама, пожалуйста... — прошептал я.

— Раб не просит пощады. Раб благодарит.

Первый удар стеком был как электрический разряд. Я не закричал — я завыл. Стёк резал кожу, оставляя тонкие, глубокие линии. Кровь выступила сразу, не каплями, а полосками.

— Спасибо, мама! — закричал я сквозь вой.

Второй. Третий. Десятый. Я сбился со счёта. Кровать подо мной промокла — я не знал, кровью или потом.

Двадцатый. Голос сорвался. Я только хрипел и шептал: «Спасибо, мама... спасибо...»

Тридцатый. Я потерял сознание на несколько секунд. Очнулся от того, что мама лила на лицо холодную воду.

— Терпи, — сказала она. — Осталось двадцать.

Сороковой. Сорок пятый. Пятидесятый.

Когда всё кончилось, я лежал, не в силах пошевелиться. Мама обрабатывала мои ягодицы йодом — он щипал так, что я снова завыл.

— Всё, — сказала она. — Вставай.

Я не мог встать. Мама помогла мне подняться, поставила на ноги. Я стоял и дрожал.

— Теперь ползи в угол, — сказала она. — Лицом к стене. Два часа. Думай о том, как ты плохо служил.

Я пополз. Полосы на ягодицах саднили, кровь текла по ногам, оставляя красные дорожки. Я встал на колени в углу, упёрся лбом в холодную стену.

И заплакал. Беззвучно, чтобы мама не услышала. От боли, от усталости, от обиды и от какого-то странного облегчения.

Жалость Даши

В воскресенье утром мама ушла к тёте Вере. Я сидел дома, не в силах даже стоять на коленях — ягодицы были сплошной раной. В дверь позвонили.

Я открыл. На пороге стояла Даша.

— Госпожа, — прошептал я, пытаясь опуститься на колени.

— Не надо, — она поймала меня за плечи. — Не надо. Я знаю, что тебя выпороли. Катя рассказала. Пятьдесят ударов стеком. Артём, это же зверство.

— Я заслужил, Госпожа.

— Нет, не заслужил. Ты сделал для нас всё. Это они не заслужили пятёрок. А не ты.

Она зашла в квартиру, помогла мне дойти до дивана, усадила (я сел на бок, не на ягодицы). Потом села рядом, взяла меня за руку.

— Я хочу тебе кое-что сказать. И ты слушай, не перебивай.

Я кивнул.

— Артём, ты мне нравишься. Не как раб. Как человек. Ты добрый, терпеливый, заботливый. Ты делаешь всё, о чём мы просим, и никогда не жалуешься. Даже когда тебя порют за ерунду.

— Госпожа...

— Не перебивай. Я хочу, чтобы ты кое-что сделал. Для меня. Не по приказу. А потому что ты хочешь.

Она встала, подошла к моей комнате, сняла туфли. Потом трусики. Потом забралась на мою кровать, легла на спину и раздвинула ноги.

— Артём, подойди, — сказала она тихо. — Я хочу, чтобы ты полизал меня. Не как раб Госпожу. А как парень девушку. Которая ему нравится. Если я тебе нравлюсь.

У меня перехватило дыхание. Я забыл про боль. Забыл про маму, про Катю, про розги и стёк. Я видел только Дашу — раскрасневшуюся, дрожащую, с глазами полными надежды и страха.

— Ты мне нравишься, Госпожа... Даша. Очень нравишься. Ты единственная, кто меня пожалел.

Я подошёл к кровати, опустился на колени — боль обожгла, но я не обратил внимания. Наклонился, коснулся губами её влагалища. Она была влажной, пахла сладко, по-женски, по-настоящему.

— Артём... — прошептала она. — Нежно. Очень нежно. Медленно.

Я лизал. Не как раб, выполняющий приказ. А как человек, который дарит ласку любимой. Я водил языком по клитору, по губкам, по входу. Я чувствовал, как она напрягается, как её дыхание становится чаще. Она запустила пальцы мне в волосы, но не сжимала, а гладила.

— Да... да... Артём... не останавливайся...

Она кончила с тихим вскриком, выгнувшись дугой, закусив губу. Потом обмякла, раскинула руки, уставилась в потолок.

— Господи, — прошептала она. — Это было... это было лучше, чем когда я сама себе делала. Намного лучше.

Она притянула меня к себе, поцеловала в губы. Вкус её собственного возбуждения остался на моих губах — и она не брезговала.

— Спасибо, Артём, — сказала она. — Ты молодец.

— Спасибо тебе, Даша, — ответил я. — За то, что видишь во мне человека.

Она погладила меня по щеке.

— Всё изменится. Я обещаю. Я поговорю с Катей. И с другими. Если они не перестанут тебя мучить... я уйду от них. И ты уйдёшь. Пойдём ко мне. Я не буду тебя пороть. Я не буду заставлять целовать мои туфли. Ты будешь просто моим парнем. Который иногда... ну... делает мне приятно.

— А остальные Госпожи?

— А плевать на остальных. Ты не вещь. Ты человек. И я тебя люблю. Немножко. Уже люблю.

Она сказала это — «люблю» — и я почувствовал, как что-то оборвалось у меня в груди, а на месте обрыва выросло новое, тёплое, огромное чувство.

Я не знал, что это такое. Я никогда не любил. Я только служил. Но сейчас, глядя на Дашу, которая лежала на моей кровати, растрёпанная, счастливая, и улыбалась мне, я понял: любовь — это когда тебя жалеют. Когда видят в тебе не функцию, а душу.

— Я тоже тебя люблю, Даша, — прошептал я, и слёзы снова потекли по щекам — но теперь от радости.

Повестка

Через три дня, в среду, мне пришла повестка. Военкомат, призыв, армия. Мне только что исполнилось двадцать, и государство вспомнило о своих правах на моё тело.

Я стоял на коленях перед девчонками на обычном месте за колледжем и показывал повестку.

— Через две недели, — сказал я. — Я уезжаю.

Катя взяла бумагу, прочла, нахмурилась.

— На год?

— На год, Госпожа.

— Вот блин, а я собиралась в институт поступать... Кто же будет меня готовить? —сказала Ленка.

Да, служить теперь ты будешь Родине, а не нам... - вздохнула Катя.

Я промолчал. Ленка думала о поступлении, Катя — о своей власти, Соня — о том, как ей будет скучно без раба. И только Даша смотрела на меня с тоской и надеждой.

— Мы будем тебя ждать, — сказала она тихо, так, чтобы остальные не услышали. — Я буду. Обязательно.

Катя повернулась к ней.

— Что ты там шепчешь, Даша? Раб уезжает — ну и ладно. Найдём другого. Такие, как он, на деревьях не растут, но вокруг полно ботаников, которым нужны Госпожи.

— Нет, — сказала Даша твёрдо. — Таких, как Артём, больше нет. И я буду его ждать.

Катя закатила глаза.

— Как хочешь. А мы — не будем. Артём, ты нам больше не нужен. Можешь целовать наши ноги на прощание и катиться в свою армию.

Прощание

В последний день перед уходом я пришёл к девчонкам на пляж — туда, где всё начиналось. Солнце светило, вода была тёплой, но мне было не до купания.

Я встал на колени на горячий песок. Катя, Соня, Ленка, Даша стояли передо мной полукругом, босиком.

— Госпожи, — сказал я. — Разрешите попрощаться.

— Целуй, — бросила Катя. — Но недолго. У нас нет времени на сантименты.

Я пополз по очереди. Катя — ступни, пальцы, пятки. Соня — подъём, лодыжки, икры (она потребовала подняться выше, до середины голени). Ленка — пятки, она вытянула ноги специально, чтобы я целовал их долго, считая до пяти.

Даша была последней. Я подполз к её ногам, взял её ступни в руки и поцеловал — нежно, медленно, как целуют любимую. Не как раб — как парень.

— Артём, — прошептала она, наклонившись. — Я тебя дождусь. Через год ты вернёшься. И встанешь на колени передо мной. Не перед Катей, не перед Соней, не перед Ленкой. Передо мной. Потому что я останусь твоей Госпожой. Единственной. А может быть... может быть, чем-то большим.

Она отстранилась, и в глазах у неё стояли слёзы.

— Ты вернёшься, Артём, — сказала она громко, чтобы все слышали. — И я сделаю тебя своим мужем. Своим рабом-мужем. Своим куколдом-мужем. Мы будем жить по маминым правилам — служение, поклонение, а если я захочу другого мужчину, ты будешь лизать меня после него. Ты согласен?

Три пары глаз уставились на меня. Катя присвистнула. Соня охнула. Ленка выронила телефон.

— Даша, ты с ума сошла? — воскликнула Катя. — Ты хочешь выйти замуж за раба?

— За человека, который умеет любить, — ответила Даша спокойно. — Артём, я жду ответа.

Я поднял голову. Песок прилип к губам, колени горели от горячего покрытия, но я чувствовал только одно — бесконечную благодарность и любовь к этой девушке, самой тихой, самой застенчивой, но самой смелой из всех четырёх.

— Да, Госпожа... Даша. Я согласен. Через год я вернусь к вашим ногам. И попрошу вашей руки. И буду служить вам всю жизнь. Как муж. Как раб. Как куколд, если вы прикажете.

Даша улыбнулась сквозь слёзы и протянула мне свою ступню.

— Поцелуй на прощание, — сказала она. — Долго. С благоговением. Как в тот раз, когда ты ползал по гостиной.

Я поцеловал. Долго. Медленно. Вкладывая в каждый миг обещание вернуться.

— До свидания, Госпожа, — прошептал я.

— До свидания, мой будущий муж, — ответила Даша.

Я встал с колен, отряхнул песок, взял рюкзак и пошёл к выходу с пляжа. За спиной я слышал голоса: Катя возмущалась, Соня смеялась, Ленка что-то доказывала. И один голос — тихий, ровный, Дашин — который говорил:

— Он вернётся. Я знаю.

Я верил в это. Через год я снова встану на колени. Но теперь — только перед одной Госпожой. Перед той, которая смотрит на меня не как на вещь, а как на человека, достойного любви.

И это будет начало новой жизни. Жизни, в которой я — раб. Но раб по любви.