Татьяна ведёт тряпкой по бедру дочери — медленно, будто стирает не сперму, а сам след того, что здесь было. Вода стекает по худой ноге Вари, оставляя мокрую дорожку на простыне. Пальцы у Татьяны дрожат, но она заставляет себя дышать ровно, не смотреть на синие отпечатки, проступающие на спине дочери — там, где пальцы Краузе сжимали её тонкое тело.

— Мам... — голос Вари глухой, придавленный подушкой.

— Молчи, — обрывает Татьяна. — Молчи, доченька. Не надо.

Она проводит тряпкой выше — по пояснице, по рёбрам, туда, где засохшая спперма уже въелась в кожу коркой. Варя вздрагивает, но не поднимает головы. Слёзы всё ещё капают на наволочку — беззвучно, ровно, как дождь, который идёт уже час за окном.

— Schmeckt gut, der Schnaps, — доносится из горницы голос Краузе. — Aber die Frau war besser.

Вернер смеётся — низко, гортанно. Стекло звякает о стекло. Кто-то наливает ещё.

Татьяна сжимает тряпку в кулаке, выкручивает, пока вода не начинает капать на пол. Она не смотрит на дверь — на ручку, которая чуть подрагивает от шагов в коридоре. Не заперто. Она не заперла. И теперь каждая секунда — как натянутая струна.

— Они войдут, — шепчет Варя, не поднимая лица. — Они снова войдут.

Татьяна молчит. Она знает. Она видела этот взгляд Вернера, когда он уходил — сытый, но не насытившийся. Взгляд человека, который примеривается к новой игрушке.

— Вставай, — говорит Татьяна, голос её срывается. — Варя, вставай, нужно одеться. Нужно...

— Зачем? — Варя поднимает голову, и Татьяна видит её лицо — опухшее, красное, но глаза сухие. Слёзы кончились. Осталась только пустота. — Зачем, мам? Они всё равно придут.

Шаги в коридоре стихают. Ручка двери дёргается — один раз, второй. Татьяна замирает, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в живот.

— Aufmachen, — голос Вернера, низкий, спокойный. — Открывай.

Татьяна не двигается. Она смотрит на дочь, которая медленно садится на кровати, натягивая простыню на грудь. Руки у Вари дрожат, но она сжимает зубы, и в этом жесте Татьяна видит своего мужа — тот так же сжимал челюсть, когда решался на что-то трудное.

— Открой, мам, — тихо говорит Варя. — Всё равно.

Татьяна встаёт. Ноги не слушаются, но она идёт к двери, проводит ладонью по косяку, поворачивает ручку. Вернер стоит на пороге — высокий, широкоплечий, в расстёгнутом кителе, с бутылкой в руке. За ним — Краузе, улыбающийся, с сальными глазами, которые сразу ныряют в щель между створками, туда, где сидит Варя.

— Guten Morgen, meine Damen, — Вернер входит, не спрашивая разрешения. останавливается посреди спальни, оглядывает комнату — кровать, сбитую простыню, мокрую тряпку на полу. — Вы уже убрались. Хорошо. Ordnung muss sein.

Краузе проходит мимо Татьяны, задевая её плечом, и садится на краешек кровати, рядом с Варей. Она отодвигается, но он кладёт руку ей на колено — просто, собственнически, будто имеет право.

— Не надо, — шепчет Татьяна, шаг вперёд.

— Стой, — Вернер перехватывает её за запястье, дёргает к себе. — Стой и смотри.

Он разворачивает её лицом к кровати, прижимается грудью к её спине, дышит в затылок — перегар, табак, одеколон. Татьяна чувствует, как его рука ложится ей на живот, скользит вниз, к поясу юбки.

— Ты будешь смотреть, как я трахаю твою дочь, — шепчет он ей в ухо, и голос его мягкий, почти ласковый. — А потом она будет смотреть на тебя. Вы обе будете смотреть друг на друга. И запоминать.

Татьяна хочет закрыть глаза, но не может. Варя сидит на кровати, неподвижная, как кукла, а Краузе уже тянется к её простыне, тянет — ткань сползает, открывая худые плечи, острые ключицы, маленькую грудь, на которой ещё розовеют следы его вчерашних укусов.

— Schn, — выдыхает Краузе по-немецки. — Sehr schn, mein Mdchen.

Он наклоняется и берёт её сосок в рот — Варя вздрагивает, выгибается, но не издаёт ни звука. Краузе сосёт, прикусывает, тянет зубом, пока сосок не набухает, краснеет, становится влажным от слюны. Потом переключается на второй — так же медленно, смакуя, как будто пробует вино.

Вернер тем временем расстёгивает ширинку Татьяны, запускает руку ей в трусы, находит мокрое — она не хочет, но тело помнит, тело реагирует на грубые пальцы, и это унизительно, это хуже, чем боль.

— Мокрая, — констатирует он, довольно. — Смотришь на дочь и течёшь. Was fr eine Mutter.

— Нет, — выдыхает Татьяна, но голос её — чужой, тонкий, не её. — Я не... не хочу...

— Хочешь, — обрывает он, и его палец входит в неё — резко, на всю длину. Татьяна хватает ртом воздух, вцепляется в его руку, но он не останавливается. — Твоё тело хочет. Ты вся мокрая, стыдливая сука.

Он трахает её пальцем — грубо, ритмично, в такт тому, как Краузе сосёт грудь Вари. Два движения — и тело Татьяны начинает дрожать, предательски, непрошено. Она сжимает зубы, но из горла вырывается всхлип — короткий, сдавленный.

— Hrt zu, — Вернер поворачивает её лицо к кровати, заставляя смотреть. — Смотри, как Краузе готовит твою дочь. Видишь? Ей нравится. Она хочет, чтобы её трахнули.

Варя лежит на спине, раздвинув ноги, руки вдоль тела. Глаза закрыты, но по щекам текут слёзы — беззвучно, ровно, как и раньше. Краузе опускается ниже, целует живот, лобок, раздвигает ей бёдра пальцами — широко, грубо, и Татьяна видит, как его язык погружается между ног дочери.

Варя вздрагивает, сжимает простыню в кулаках, но не открывает глаз. Только дышит часто, поверхностно, и каждая клетка её тела кричит, но крик застрял где-то внутри, не выходит наружу.

— Ты хочешь, чтобы я тоже её вылизал? — шепчет Вернер Татьяне в ухо, и его язык скользит по её мочке, по шее, по ключице. — Или хочешь, чтобы трахнул тебя, пока она смотрит?

Татьяна не отвечает. Она смотрит на дочь, тело которой выгибается под языком Краузе, и чувствует, как пальцы Вернера продолжают двигаться внутри неё, быстрее, глубже, пока она не начинает всхлипывать в такт его движениям.

— Ja, genau, — выдыхает он, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг его пальцев. — Кончай. Кончай, глядя на это.

Оргазм приходит как судорога — неожиданный, болезненный, без радости. Татьяна кончает с открытыми глазами, глядя, как язык Краузе трахает её дочь, и чувствуя на себе взгляд Вернера — холодный, оценивающий, довольный.

— Gut, — он вынимает пальцы, вытирает их о её юбку. — А теперь твоя очередь.

Он толкает её к кровати — лицом вниз, рядом с Варей. Татьяна падает на матрас, ударяется подбородком, чувствует, как юбку задирают, трусы стягивают до колен. Краузе отрывается от Вари, садится, облизывается, смотрит, как Вернер становится на колени позади Татьяны.

— Смотри, — говорит он Варе, берёт её за подбородок, поворачивает лицом к матери. — Смотри, как я трахаю твою маму.

Варя открывает глаза. В них пустота — та самая пустота, которая бывает, когда человек уже сломался внутри, но тело ещё живое. Она смотрит, как Вернер раздвигает ягодицы матери, как его член — толстый, красный, блестящий от смазки — упирается ей между ног.

— Bitte, — шепчет Татьяна, последняя попытка. — Не при ней... пожалуйста...

— При ней, — отвечает он, и входит.

Она вскрикивает — от боли, от унижения, от того, что Варя видит это. Вернер трахает её медленно, глубоко, каждым толчком проталкивая её лицом в матрас. Татьяна сжимает зубы, чувствует, как слёзы текут по щекам, но молчит — чтобы Варя не слышала, как она плачет.

— Siehst du, wie sie sthnt? — говорит он Варе по-немецки, но Варя понимает. — Видишь, как ей нравится? Твоя мама — шлюха. Хорошая шлюха.

Варя не отвечает. Она смотрит на мать, на её спину, на синяки, на то, как тело матери вздрагивает от каждого толчка, и в её глазах загорается что-то — не смирение, не боль. Злость. Тихая, холодная злость.

Краузе пододвигается к ней, проводит пальцем п её губам, влажным от его слюны.

— Теперь ты, — говорит он по-русски, коверкая слова. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахал? Скажи. Скажи да.

Варя смотрит ему в глаза. Долго. Потом переводит взгляд на мать, которая корчится под Вернером, и тихо отвечает:

— Да.

Краузе улыбается, ложится рядом, задирает её ноги себе на плечи. Варя не сопротивляется, когда он входит в неё — смазанный, скользкий от её же влаги. Она только сжимает зубы и закрывает глаза, позволяя телу двигаться в чужом ритме.

В комнате только звуки — влажные, чавкающие, ритмичные. Два тела трахают два других тела, и никто не говорит. Только дыхание, сбитое, хриплое, и скрип пружин кровати.

Вернер кончает первым — утробно, глубоко, уткнувшись лицом в спину Татьяны. Он замирает на секунду, потом выходит, оставляя её лежать — раздавленную, мокрую, дрожащую.

Краузе двигается быстрее, сбиваясь с ритма, и через минуту тоже кончает — в Варю, с хриплым стоном, падая на неё сверху тяжёлым телом.

Тишина. Только дождь за окном и чьё-то дыхание.

Краузе встаёт, застёгивает ширинку, подходит к Вернеру, который уже наливает себе из бутылки.

— Zufrieden? — спрашивает он.

— Noch nicht, — отвечает Вернер, глядя на женщин на кровати. — Noch lange nicht.

Они выходят, не закрывая дверь. В коридоре слышны их голоса, звон стаканов, смех. А в спальне — тишина.

Татьяна с трудом поднимается на локтях, поворачивается к дочери. Варя лежит на спине, глядя в потолок. Сперма течёт по её бедру, смешиваясь с кровью — тонкой красной струйкой из надорванной девственной плевы.

— Варя... — шепчет Татьяна, протягивая руку.

Варя перехватывает её запястье, сжимает — сильно, до синяков.

— Я их убью, — говорит она, не глядя на мать. Голос её ровный, холодный, чужой. — Я их убью, мама. Обоих.

И Татьяна молчит. Потому что не знает, что ответить. Потому что, возможно, это единственная правда, которая у них осталась.

Воздух в спальне застыл — густой, спертый, пропахший потом и спермой. Татьяна сидит на краю кровати, сжимая в руках мокрую тряпку, и смотрит на Варю. Дочь лежит на животе, уткнувшись лицом в подушку, — короткие волосы разметались по наволочке, острые лопатки торчат под бледной кожей. На спине проступают синие отпечатки пальцев — следы рук Краузе, который держал её за плечи, вколачиваясь в неё сзади.

Татьяна медленно ведёт тряпкой по бедру дочери, стирая засохшую сперму — белую корку, смешанную с тонкими струйками крови. Варя не двигается. Только дыхание — ровное, слишком ровное, как у человека, который спит с открытыми глазами.

И вдруг Татьяна замечает: подушка под лицом Вари намокает. Тёмное пятно расползается по наволочке. Варя плачет — беззвучно, без всхлипов, слёзы просто текут из закрытых глаз, капают на ткань, и тело остаётся неподвижным, словно она научилась плакать неживой.

— Варенька... — шепчет Татьяна, протягивая руку к её волосам.

Варя дёргает головой — не позволяет прикоснуться.

Из горницы доносится звон стаканов и приглушённый смех. Вернер и Краузе что-то обсуждают по-немецки, изредка перебивая друг друга.

—. ..und dann habe ich gesagt — sie macht alles, was ich will. Alles.

— Glaube ich dir. Die Tochter hat Feuer. Die Mutter auch, aber gebrochen.

— Noch nicht. Aber bald.

Татьяна сжимает тряпку в кулаке. Холодная вода капает на простыню, смешиваясь с мокрым пятном от слёз Вари.

Дверь в спальню не заперта. Ручка чуть подрагивает — от шагов в коридоре, от вибрации дома. Если кто-то из них встанет и зайдёт — всё начнётся сначала.

Варя медленно поворачивает голову, открывает глаза. Красные, опухшие, но взгляд — холодный, как у Вернера. Она смотрит на мать, и в этом взгляде нет жалости.

— Не трогай меня, — говорит она тихо. — Ты слышишь? Не смей ко мне прикасаться.

Татьяна отдёргивает руку, будто обожглась.

— Варя, я... я не знала, что они... что он придёт... Я не знала, что Краузе...

— Ты знала, — перебивает Варя. Голос её дрожит, но не от слёз — от злости. — Ты знала, что они придут. Ты слышала, как Вернер говорил. Ты могла меня спрятать. В подвал. В сарай. Куда угодно. Но ты не спрятала.

Татьяна молчит. Потому что Варя права.

Она могла. Могла увести дочь в лес, в старую землянку за огородами, где они прятали припасы. Могла сказать Вернеру, что Варя ушла в соседнее село. Могла соврать. Но она не соврала — потому что боялась, что он найдёт. Что накажет. Что убьёт.

Татьяна сидит на краю кровати, сжимая в руках мокрую тряпку, и смотрит на стену. За ней — тишина. Только дыхание Вари — ровное, слишком ровное, как у человека, который научился дышать сквозь боль.

Из горницы доносится звон стаканов. Вернер что-то говорит Краузе — по-немецки, быстро, с хрипотцой после самогона.

—. ..die Alte hat noch nicht genug. Ich will sehen, wie sie bricht.

— Lass sie erst mal sauber machen. Dann holen wir sie.

Татьяна замирает. Она понимает не все слова, но достаточно. «Старая» — это она. «Ещё недостаточно». «Сначала пусть приберётся».

Она медленно поднимается с кровати, поправляет на себе разорванное платье — ткань висит лохмотьями, грудь почти обнажена. Варя не смотрит на неё. Варя лежит, уткнувшись лицом в подушку, и только плечи её вздрагивают — мелко, почти незаметно.

Татьяна делает шаг к двери — и замирает. Потому что в коридоре слышны шаги. Тяжёлые. Уверенные. Сапоги.

Дверь распахивается без стука.

На пороге стоит Вернер. В одной руке — стакан с самогоном, в другой — ремень, который он расстегнул и снял с брюк. Кожаный, широкий, с тяжёлой пряжкой. Он смотрит на Татьяну, потом на Варю, и улыбается — той самой улыбкой, от которой у Татьяны холодеет внутри.

— Du. Nach vorne. — Он кивает Татьяне на горницу. — Schnell.

Татьяна сглатывает. Оглядывается на Варю.

— Варя... — шепчет она.

Варя не отвечает. Даже не поворачивает головы.

Вернер делает шаг в комнату, хватает Татьяну за локоть, дёргает к себе. Она вскрикивает — от неожиданности, от боли. Он тащит её через коридор в горницу, швыряет на пол перед столом, где сидит Краузе.

— Knie hin, — говорит Вернер. — Auf alle Viere.

Татьяна не сразу понимает. Смотрит на него снизу вверх — глаза мокрые, губы дрожат.

— Auf alle Viere! — рявкает Вернер, и она послушно опускается на четвереньки. Платье задирается, открывая голые бёдра. Она чувствует, как холодный воздух касается кожи там, где ещё не высохла сперма.

Краузе откидывается на спинку стула, смотрит на неё с ленивым интересом. В руке у него стакан, он помешивает самогон пальцем, не сводя с неё глаз.

— Schau sie dir an, — говорит Вернер, подходя к Татьяне сзади. — Eine rztin. Eine Mutter. Und jetzt — auf allen Vieren wie eine Hndin.

Он заносит ногу и ставит сапог ей на поясницу — не сильно, но весомо. Татьяна вздрагивает, упирается ладонями в пол. Доски пахнут пылью и пролитым самогоном.

— Я слышал, ты не хотела, чтобы твоя дочь смотрела, — говорит Вернер по-русски, с нажимом на каждом слове. — Думала, спрячешь её. Но она уже видела. Всё видела.

Он наклоняется, берёт её за волосы — у самого затылка, тянет назад, заставляя прогнуться в спине.

— Теперь она будет смотреть снова. И ты будешь делать то, что я скажу. Всё, что я скажу. И если ты хоть раз ослушаешься — я сломаю ей другую руку. Поняла?

Татьяна не может говорить. Только кивает — мелко, часто, слёзы капают на доски.

— Gut.

Вернер отпускает её волосы, выпрямляется, подходит к двери и кричит в коридор:

— Kleine! Komm her! Jetzt!

Тишина. Татьяна слышит, как скрипит кровать в спальне, потом шаги — босые ноги по полу. Варя появляется в дверях. Она в одной отцовской рубашке, разорванной до пояса, — грудь видна, на коже синяки. Левая рука висит плетью — сломанное запястье распухло, пальцы посинели.Но она идёт ровно, не шатаясь, и смотрит прямо перед собой — пустыми глазами.

— Da bist du ja, — говорит Вернер, берёт её за плечо, подталкивает к столу. — Setz dich. Neben deine Mutter.

Варя садится на пол рядом с Татьяной. Медленно, стараясь не задеть сломанную руку. Садится и смотрит перед собой — в стену, в пустоту.

Краузе встаёт, подходит к ним, встаёт над Варей. Расстёгивает ширинку. Достаёт член — уже полустоячий, набухающий на глазах.

— Du weisst, was zu tun ist, — говорит он. — Mach den Mund auf.

Варя не двигается. Татьяна смотрит на неё — на профиль, на острые скулы, на короткие волосы, торчащие в разные стороны. Варя — её девочка. Её маленькая девочка, которая в пять лет бегала за бабочками и смеялась так громко, что соседи оборачивались.

— Варя... — шепчет Татьяна. — Сделай, что он просит. Пожалуйста.

Варя медленно поворачивает голову, смотрит на мать. Взгляд — чужой, холодный, пустой. И в этом взгляде — приговор.

— Ты хочешь, чтобы я взяла его в рот? — спрашивает она тихо. — Прямо здесь? При тебе?

Татьяна не отвечает. Только смотрит на неё — и молчит.

Варя усмехается — горький, злой смешок, без капли веселья.

— Ну смотри, мама. Смотри, на что ты меня обрекла.

Она поворачивается к Краузе, поднимается на колени, подползает ближе. Берёт его член левой рукой — здоровой, единственной, которую может двигать. Подносит к губам. Открывает рот.

Краузе берёт её за затылок, направляет. Член исчезает в её рту полностью — до самого основания. Варя давится, но не отстраняется. Стоит на коленях, с закрытыми глазами, слёзы текут по щекам, а она сосёт — медленно, механически, как заводная кукла.

Вернер подходит к Татьяне, встаёт перед ней. Член у него уже твёрдый, напряжённый, с каплей смазки на головке.

— Твоя очередь, — говорит он. — Ты будешь смотреть на дочь и сосать меня. Одновременно. Поняла?

Татьяна смотрит на член перед своим лицом. Слышит влажные звуки — как Варя сосёт Краузе. Как хрипит немец, запрокинув голову.

И она открывает рот.

Вернер входит глубоко — сразу, до горла. Татьяна задыхается, хватает ртом воздух, но он держит её за волосы, не даёт отстраниться. Она чувствует его вкус — соль, самогон, запах чужого тела. Слышит, как он дышит — ровно, тяжело, с удовольствием.

— Siehst du, — говорит он сверху, — так и должно быть. Мать и дочь — на коленях. Обе. Вместе.

Татьяна смотрит сквозь слёзы на Варю. Дочь сосёт член Краузе, и её сломанная рука висит вдоль тела, пальцы касаются пола. Она открывает глаза — и встречается взглядом с матерью. На секунду. В этом взгляде — ненависть, боль, отчаяние. И что-то ещё. Что-то, отчего у Татьяны останавливается сердце.

Варя вынимает член изо рта, облизывает губы и говорит — тихо, но чётко, на всю горницу:

— Я тебя ненавижу, мама. Ты слышишь? За то, что ты позволила им. За то, что ты смотришь. За то, что ты — здесь.

И Татьяна не может ничего ответить. Потому что Вернер толкается глубже, заставляя её замолчать. Потому что она — здесь. Потому что она позволила.

Краузе кончает первым — хрипит, сжимает плечо Вари, изливается ей в рот. Варя принимает сперму, не глотая — просто держит во рту, пока он не выходит. Потом поворачивается, сплёвывает на пол — белую густую лужу — и снова смотрит на мать.

Вернер всё ещё трахает Татьяну в рот, ускоряясь, приближаясь к финалу. Она чувствует, как он напрягается, как его пальцы сжимают её волосы сильнее. И когда он кончает — глубоко, в горло, горячей струёй, — она давится, кашляет, но не может отстраниться. Сперма течёт по подбородку, капает на грудь, на пол.

Вернер выходит, застёгивает брюки, смотрит на обеих сверху вниз — с удовлетворением, с сытостью.

— Gut. Sehr gut. — Он оборачивается к Краузе. — Sie lernen schnell.

Краузе кивает, садится на стул, закуривает. Смотрит на Варю, которая так и стоит на коленях, со спермой на губах, с пустыми глазами.

— Die Tochter hat Charakter, — говорит он. — Die Mutter — eine Hndin. Ein gutes Team.

Вернер смеётся — сухо, отрывисто. Подходит к Татьяне, наклоняется, берёт её за подбородок, заставляет посмотреть себе в глаза.

— А теперь, — говорит он по-русски, — вы пойдёте мыться. Обе. Вместе. Я хочу, чтобы ты вымыла её. Сама. Каждый сантиметр. И когда она будет чистая — ты приведёшь её ко мне в спальню. Поняла?

Татьяна смотрит на него мутными глазами. Кивает.

— Я сказал — поняла? — Он бьёт её по щеке — не сильно, но звонко, от её голову мотает в сторону.

— Да, — шепчет Татьяна. — Я поняла.

— Gut. Тогда идите.

Татьяна поднимается с колен. Ноги не слушаются, она качается, хватается за край стола. Протягивает руку Варе.

— Пойдём, доченька. Пойдём мыться.

Варя смотрит на её руку. Долго. Потом поднимается сама — без помощи, опираясь здоровой рукой о пол. Поворачивается и идёт к двери, не оглядываясь.

Татьяна идёт за ней. В коридоре темно, только узкая полоска света из горницы. В спальне тихо — слышно только, как капает вода где-то на кухне.

— Варя... — начинает Татьяна.

— Молчи, — перебивает Варя, не оборачиваясь. — Просто молчи.

Она заходит в спальню, садится на край кровати, спиной к матери. Сломанная рука лежит на коленях, пальцы дрожат. Варя смотрит в стену, и плечи её начинают вздрагивать — беззвучно, без слёз.

А в горнице слышен голос Вернера:

— Noch ein Glas, und dann holen wir sie uns wieder. Die Nacht ist jung.

И смех Краузе — пьяный, довольный.

Вернер доливает самогон в стакан Краузе, смотрит на него поверх края своей кружки. В горнице пахнет кислым потом, табаком и спермой — запах, который уже въелся в стены, в занавески, в половицы.

— Sie sind bestimmt schon sauber, — говорит он, усмехаясь. — Пора проверять, как там мои сучки.

Краузе смеётся, откидывается на стуле, расстёгивает верхнюю пуговицу мундира. Лицо раскраснелось от самогона, глаза блестят.

— Du hast Glck, Werner. Такой товар — мать и дочка. У меня в Берлине за такое состояние платили. — Он проводит языком по губам. — Иди, посмотри. Я подойду через минуту.

Вернер встаёт, поправляет ремень, идёт через коридор. Половицы скрипят под сапогами. Дверь в комнату, где женщины моются, приоткрыта — оттуда выбивается пар, пахнет мылом и мокрым телом.

Он толкает дверь плечом, останавливается на пороге.

Татьяна стоит на коленях перед тазом с водой, Варя сидит на скамейке спиной к двери. Мать медленно ведёт мокрой тряпкой по спине дочери — от плеч до поясницы, стирая грязь и засохшую кровь. Варя сидит неподвижно, опустив голову, сломанная рука лежит на коленях.

Они голые. Обе. В тусклом свете керосиновой лампы их тела кажутся белыми, почти светящимися — Татьяна пышная, с широкими бёдрами и тяжёлой грудью, Варя худенькая, острая, как тростинка, с маленькими девичьими грудями и торчащими сосками.

Вернер смотрит долго. Потом делает шаг вперёд, и половица скрипит под ним. Татьяна вздрагивает, отдёргивает руку, оборачивается. Варя даже не шевелится — только плечи напрягаются.

— Не останавливайся, — говорит Вернер по-русски, с акцентом, растягивая слова. — Я хочу посмотреть, как ты её моешь. Weiter.

Татьяна смотрит на него снизу вверх — мокрые волосы прилипли к щекам, глаза красные, опухшие. Она медленно переводит взгляд на дочь, потом снова опускает тряпку в таз и начинает водить по спине Вари — теперь медленнее, чем раньше.

— Быстрее, — командует Вернер. — Или я заставлю тебя мыть её языком.

Татьяна сжимает зубы, ведёт тряпку быстрее, растирая мыльную пену по лопаткам, по пояснице, по узким бёдрам. Варя молчит, но по тому, как она стискивает пальцы здоровой руки, видно — каждое прикосновение матери ей отвратительно.

Вернер подходит ближе, встаёт сбоку, так, чтобы видеть и лицо Вари, и руки Татьяны. Он расстёивает ширинку — не спеша, словно готовясь к обеду. Достаёт член. Он уже наполовину твёрдый, наливается, пока он стоит и смотрит, как мать моет дочь.

— Хорошо, — говорит он. — Теперь поверни её. Я хочу видеть, что ты моешь спереди.

Татьяна замирает. Смотрит на дочь — Варя сидит всё так же неподвижно, но по щеке у неё течёт слеза.

— Поверни, — повторяет Вернер. Голос жёстче. — Я не люблю повторять дважды.

Татьяна тянется к плечу Вари, разворачивает её лицом к немцу. Варя поднимает голову — глаза пустые, взгляд остановился где-то за спиной Вернера, на стене. Она не смотрит на него, не смотрит на мать. Смотрит в никуда.

— Weiter. — Вернер кивает на грудь Вари.

Татьяна ведёт тряпкой по ключицам, по маленьким грудям дочери, по животу. Вода стекает по худому телу, собирается в ложбинке между рёбрами. Варя вздрагивает, когда тряпка касается сосков, но не издаёт ни звука.

— Остановись, — говорит Вернер. Он подходит вплотную, берёт Татьяну за волосы, заставляет поднять голову. — Ты плохо моешь. Я сказал — каждый сантиметр. А про это место ты забыла.

Он переводит взгляд между ног Вари.

Татьяна сглатывает. Рука с тряпкой опускается. Она смотрит на дочь — Варя наконец встречает её взгляд. Взгляд Вари — горячий, ненавидящий, но в нём есть что-то ещё. Сломленность. Покорность.

— Runter, — говорит Вернер. — На колени. И вылижи её. Чисто-чисто.

Татьяна не двигается. Тогда Вернер берёт её за затылок и толкает вниз, лицом между ног Вари.

— Я сказал — лижи.

Татьяна упирается руками в пол, но голова уже там, у самого лобка дочери. Она чувствует запах — солёный, горьковатый, запах страха и усталости. Она закрывает глаза и проводит языком — первый раз, коротко, по внутренней стороне бедра.

— Weiter. Dahin, wo es weh tut. — Вернер давит сильнее.

Татьяна открывает рот и касается языком промежности дочери. Варя дёргается, сжимает колени, но Вернер свободной рукой раздвигает ей ноги.

— Сидеть смирно, — шипит он по-русски. — Или я позову солдат. Они будут смотреть, как мать лижет твою дырку. Хочешь?

Варя молчит. Но ноги раздвигает.

Татьяна продолжает — облизывает складки, водит языком по клитору, чувствуя, как дочь дрожит, как её дыхание становится прерывистым. Она старается не думать, что это её дочь, старается не чувствовать горький привкус — соль, мыло, что-то кислое. Она просто двигает языком, пока Вернер стоит над ней, поглаживая свой член, пока в дверях не появляется Краузе.

Краузе останавливается, смотрит на картину: мать стоит на коленях перед голой дочерью, языком вылизывает ей между ног, а Вернер дрочит, глядя на них.

— Mein Gott, — выдыхает Краузе. — Какая картинка. Вы, русские, даже в этом хороши.

Он подходит ближе, встаёт рядом с Вернером, расстёгивает штаны. Член у него уже твёрдый, налитой, с каплей смазки на головке.

— Пусть она теперь тебя лижет, — говорит Краузе Вернеру. — А я пока посмотрю, как девочка сама себя моет. Девочка, — обращается он к Варе, коверкая слова, — ты знаешь, как мыть себя внутри? Пальцами. Покажи своему немцу.

Варя смотрит на него — впервые за долгое время осмысленно. В её глазах мелькает что-то, похожее на сопротивление, но оно гаснет, едва родившись.

Она медленно подносит здоровую руку к животу, опускает ниже, проводит пальцами по лобку, нащупывает вход. Смотрит на Краузе. Тот кивает, облизываясь.

Варя вводит палец внутрь себя — медленно, не глубоко. Морщится. Но продолжает, надавливая, двигая пальцем туда-сюда, пока Краузе смотрит, тяжело дыша.

— Глубже, — командует он. — Два пальца.

Варя зажмуривается, но вводит второй палец. Толкается внутрь, чувствуя, как влажно и горячо там, как мышцы сжимаются вокруг пальцев против её воли. Из горла вырывается сдавленный звук — то ли всхлип, то ли стон.

Краузе подходит ближе, встаёт прямо перед ней, берёт её за запястье здоровой руки, вынимает её пальцы из себя и подносит к своему члену.

— Намажь, — говорит он. — Своим соком. А потом — в рот.

Варя смотрит на свои мокрые пальцы, на его член. Медленно обводит пальцами головку, размазывая свою влагу по чужой плоти. Потом открывает рот и берёт его член в рот — глубоко, почти до рвоты, сразу.

Краузе стонет, запрокидывает голову, берёт её за затылок и начинает двигать её головой в своём ритме.

А с другой стороны Вернер уже кончил — прямо в лицо Татьяне, которая всё ещё стоит на коленях. Сперма течёт по её щеке, капает на грудь, на пол. Вернер вытирает член о её волосы, застёгивает штаны.

— Gut, — говорит он, оглядывая сцену. — Теперь обе — в спальню. На кровать. Ждите нас. Мы придём, когда допьём.

Он поворачивается и выходит в коридор. Краузе кончает Варе в рот — она глотает не морщась, привычно уже, и когда он выходит, облизывает губы.

— Хорошая девочка, — говорит он, похлопывая её по щеке. — Мать хорошо тебя выучила.

Он уходит следом за Вернером.

В комнате остаются только Татьяна и Варя. Мать поднимается с колен, вытирает лицо рукой. Варя сидит на скамейке, голая, с раздвинутыми ногами, с мокрыми пальцами, с чужой спермой во рту.

— Варя... — шепчет Татьяна.

— Заткнись, — отвечает дочь. Голос хриплый, сломанный. — Просто... заткнись.

Она встаёт, берёт с пола отцовскую рубашку, натягивает через голову. Идёт в спальню, не оглядываясь. Татьяна поднимает халат, набрасывает на плечи, идёт за ней.

Из горницы доносится звон стаканов и голос Вернера:

— Prost! Auf die russischen Hndinnen!

И смех Краузе — пьяный, довольный, предвкушающий.