Дробный стук разорвал тишину, резкий и настойчивый — костяшки по стеклу, четыре удара, пауза, ещё три. Варя вскинулась на кровати, сбрасывая липкую простыню, и в первое мгновение не поняла, где находится. Потом запах ударил в ноздри — самогон, пот, чужой одеколон, — и всё вернулось: клуб, резиновый член, мать, привязанная к ней спиной, хриплый смех немцев.

За окном, прижавшись лицом к мутному стеклу, стоял Коля.

Его вытаращенные серые глаза, казалось, занимали половину лица. Оттопыренные уши горели даже в желтоватом свете луны. Губы шевелились беззвучно, и Варя видела, как он выдыхает слова в грязное стекло — «там собака... овчарка... они идут...» — и тычет дрожащим пальцем куда-то в сторону, где темнели ворота.

Сквозь открытую форточку донёсся лай. Глубокий, раскатистый, с металлическим подвывом — так не лают деревенские шавки. Овчарка. И немецкая речь — отрывистые гортанные фразы, которых Варя не понимала, но тон понимала слишком хорошо. Тон приказа.

Она сбросила руку матери с плеча — Татьяна что-то пробормотала во сне, дёрнулась, но не проснулась. Варя соскользнула с кровати, и её босые ноги запутались в простыне, которая волочилась по полу, влажная от пота. Она дёрнула ногой, ткань натянулась, зацепилась за угол кровати — Варя упала на одно колено, упёрлась ладонью в рассохшуюся половицу.

За дверью, в горнице, раздались шаги. Двое. Тяжёлые подкованные сапоги по дереву — не таясь, не крадучись. Немцы не крадутся. Они ходят по чужому дому, как по своему.

Нож остался там. В её брюках. За дверью, из-за которой приближались шаги.

«Verdammt, wo ist der Hauptmann?» — донеслось сквозь доски. Голос Краузе, она узнала его — резкий, с присвистом на шипящих. «Werner! Sind Sie da?»

Татьяна зашевелилась на кровати. Варя видела, как вздрогнули её ресницы, как пальцы сжали край простыни — инстинктивно, безотчётно. Мать просыпалась, и Варя понимала: сейчас, через секунду, когда Татьяна откроет глаза и увидит её на полу, а за дверью — немецкие голоса, начнётся новый круг ада.

— Мам, тихо, — прошептала она. — Лежи.

Но было поздно. Татьяна открыла глаза — голубые, с красными прожилками от слёз и недосыпа, — и посмотрела на дочь. В этом взгляде не было испуга. Только тупая, глубокая усталость, которая пугала Варю больше, чем любые немецкие сапоги.

— Опять, — сказала Татьяна одними губами. Не вопрос.

Дверь в спальню распахнулась.

На пороге стоял Краузе — оберст-лейтенант, которого Варя видела в клубе, но теперь, в жёлтом свете лампы, он казался выше, шире, массивнее. Светлые волосы зачёсаны назад, холодные серые глаза обшарили комнату, отметили голую Варю на полу, простыню, свисающую с кровати, Татьяну, приподнявшуюся на локте, и задержались на её обнажённой груди.

— А, die Damen, — произнёс он по-немецки, и в его тоне прозвучала не угроза, а удовлетворение. — Nicht schlafend. Gut. Sehr gut.

За его спиной возник Вернер. Капитан был в полной форме — китель застёгнут, ремень затянут, фуражка надвинута низко на холодные голубые глаза. От него пахло табаком и самогоном, и ещё чем-то кислым — запахом возбуждения, который Варя научилась узнавать за эти дни.

— Вставай, — сказал Вернер по-русски, глядя на Варю. — Твоя мать тозе. Обе. Здесь.

Татьяна села на кровати. Простыня соскользнула, и она осталась голой — большая пышная грудь с тёмными сосками, длинные светлые волосы спутаны после сна, на бёдрах красные следы от верёвок. Она не пыталась прикрыться. За последние дни она перестала прикрываться.

— Чего вы хотите? — спросила она. Голос звучал ровно, без дрожи, и это было страшнее крика.

Краузе шагнул в комнату, отодвинув Вернера плечом. Его сапоги остановились в полуметре от Вари, которая всё ещё стояла на коленях, запутавшись в простыне. Он посмотрел на неё сверху вниз — на худые плечи, на острые ключицы, на маленькую грудь с бледно-розовыми сосками, — и улыбнулся. Тонкие губы растянулись, обнажив зубы.

— Девочка, — сказал он по-русски, коверкая слова. — Та самая. Werner hat nicht gelogen. Действительно... gut.

Он наклонился, взял Варю за подбородок — пальцы были жёсткими, с обкусанными ногтями, — и повернул её лицо к свету. Она не сопротивлялась. Она смотрела мимо него, на дверь в горницу, где в брюках лежал нож.

— Sie hat Feuer, — сказал Краузе через плечо. — Das gefllt mir.

Вернер хмыкнул, закрывая дверь. Щелчок засова прозвучал как выстрел.

— Она ещё не укрощена, — ответил он по-немецки. — Но сегодня ты поможешь. Как договаривались.

Татьяна смотрела на них, не понимая слов, но понимая интонацию. Её пальцы вцепились в край кровати, костяшки побелели. Варя видела, как мать пытается что-то сказать — её губы шевелились, но звука не было, — и вдруг поняла: Татьяна больше не может. Не может протестовать, не может защищать. Что-то сломалось в ней за эту ночь — может быть, когда она кончала на резиновом члене перед хохочущими немцами, а может, когда Вернер заставил её лизать его член вместе с дочерью.

— Мама, — тихо позвала Варя. — Мама, посмотри на меня.

Татьяна медленно перевела взгляд на дочь. И тогда Варя увидела то, чего боялась больше всего: мать больше не смотрела на неё как на ребёнка. Она смотрела на неё как на сообщницу. Как на такую же жертву, с которой они вместе прошли через ад и которая больше не может быть матерью, потому что быть матерью — значит защищать, а она больше не может защищать.

— Хорошо, — прошептала Татьяна. — Пусть делают что хотят. Я больше не могу, Варенька. Не могу.

Краузе расстегнул китель. Медленно, не сводя глаз с Татьяны. Пуговица за пуговицей. Под кителем была серая рубашка, влажная от пота, обтягивающая широкую грудь. Он снял ремень, аккуратно сложил его на стуле — с той же педантичностью, с какой складывал бы форму перед сном, — и повернулся к кровати.

— Ты, — он ткнул пальцем в Татьяну. — На четвереньки. Wie gestern. Как вчера.

Вернер тем временем подошёл к Варе, всё ещё стоявшей на коленях в путанице простыни. Он наклонился, подхватил её под мышки и рывком поднял. Его ладони легли на её бёдра — жёсткие, шершавые, с коротко остриженными ногтями. Он развернул её лицом к кровати, заставил смотреть, как Краузе заходит сзади к Татьяне, как кладёт ладонь ей на спину, надавливая.

— Смотри, — сказал Вернер Варе на ухо. — Смотри и учись. Deine Mutter будет показывать тебе, как надо.

Татьяна встала на четвереньки. Её длинные волосы свесились вниз, закрыв лицо. Спина выгнулась, большая грудь качнулась под тяжестью собственного веса. Краузе обошёл её, встал спереди, расстегнул брюки. Его член уже стоял — толстый, с синеватыми венами на бледной коже, с влажной головкой, которая поблёскивала в свете лампы. Он взял Татьяну за волосы, намотал их на кулак и потянул её голову вверх.

— Рот, — сказал он по-русски. — Открой. Schnell.

Татьяна открыла рот. Её голубые глаза смотрели в потолок. Краузе вошёл в неё резко, до упора, и она закашлялась, захлебнулась, но он не отпускал её волосы, держа голову на месте. Его бёдра задвигались — медленно, размеренно, он трахал её рот, глядя сверху вниз с выражением брезгливого удовлетворения.

Вернер сжимал Варины бёдра. Его член упирался ей в ягодицы сквозь ткань брюк — твёрдый, горячий. Он наклонился, провёл языком по её уху, и по её позвоночнику пробежала дрожь, которую она ненавидела, потому что это была не дрожь страха.

— Нравится? — прошептал он. — Deine Mutter gut делает это? Лучше, чем ты?

Краузе в это время наращивал темп. Его бёдра хлопали по лицу Татьяны, с губ срывалось влажное чавканье, слюна стекала по подбородку на грудь. Он стонал — низко, гортанно, — и с каждым толчком всё глубже загонял член в её горло. Татьяна давилась, её тело содрогалось в рвотных позывах, но она не сопротивлялась. Её руки безвольно лежали на простыне, пальцы подрагивали.

— Gut, gut, — шипел Краузе сквозь зубы. — J, nimm ihn ganz. Весь. Глотай.

Варя почувствовала, как по щекам текут слёзы. Она не заметила, когда начала плакать. Но её тело, предательское тело, реагировало иначе: соски напряглись, и Вернер заметил это — его пальцы скользнули вверх по её животу, дразняще обвели грудь, не касаясь.

— О, — выдохнул он ей в затылок. — Тебе нравится. Kleine Schlampe. Маленькая сучка.

Краузе вдруг замер, издав долгий, протяжный стон. Его пальцы на затылке Татьяны сжались, вдавливая её лицо в пах. Варя видела, как дёрнулось его горло, как бёдра прижались вплотную, и поняла: он кончает. Прямо в горло матери. Татьяна глотала, её кадык двигался судорожно, с усилием, слюна и сперма стекали по подбородку на простыню.

Краузе отступил. Его всё ещё твёрдый член выскользнул изо рта Татьяны с влажным хлюпом, и она рухнула лицом в подушку, кашляя и задыхаясь.

— Jetzt du, Werner, — сказал Краузе, застёгивая брюки. — Покажи, как ты её.

Вернер развернул Варю к себе лицом. Его голубые глаза блестели — этот блеск она уже видела, это было чистое, концентрированное возбуждение, смешанное с чем-то ещё. С охотничьим азартом. Он взял её за плечи и толкнул на кровать, туда, где лежала мать.

— Лезь к ней, — сказал он. — Ближе. Обними её. Как дочь обнимает Mutter.

Варя повиновалась. Она подползла к матери, обхватила её руками, прижалась грудью к её спине. Татьяна вздрогнула, но не отстранилась. От неё пахло самогоном и чужим семенем, и ещё чем-то знакомым — запахом дома, который они потеряли.

— Вот так, — Вернер сбросил брюки, его член, длинный и изогнутый, с красной, набухшей головкой, уже блестел от смазки. — Теперь я беру вас обеих. Сразу. Как обещал.

Он встал на колени позади Вари, положил ладонь ей на поясницу, надавил, заставляя прогнуться. Его пальцы скользнули между её ног — она была мокрая, и он издал короткий смешок, услышав влажный звук.

— Видишь, Краузе? — сказал он по-немецки. — Она уже течёт. Ей нравится. Они все такие — русские бабы. Мать и дочь — одна порода.

Он вошёл в Варю одним резким толчком — до упора, так, что она вскрикнула и вцепилась в мать. Её тело сжалось вокруг него, и он застонал, запрокидывая голову.

— Eng... — выдохнул он. — Узкая. Gut.

Он начал двигаться. Медленно, с оттяжкой — почти выходил полностью, замирал, давая ей почувствовать пустоту, и затем снова заполнял её до предела. Размеренно, ритмично, как метроном. Его руки держали её за бёдра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки.

Варя уткнулась лицом в плечо матери. Её тело содрогалось от толчков, с губ срывались короткие, сдавленные стоны, которые она не могла контролировать. Ненависть и возбуждение смешались в ней в одно невыносимое чувство — жгучее, стыдное, разрывающее изнутри.

Краузе смотрел. Он стоял у стены, засунув руки в карманы брюк, и его серые глаза неотрывно следили за происходящим. Когда Вернер набрал темп и кровать заскрипела, он достал из кармана портсигар, закурил, затянулся глубоко.

— Dreh sie um, — сказал он. — Переверни. Хочу видеть лицо матери.

Вернер вышел из Вари, перевернул её на спину одним грубым рывком. Теперь она лежала на простыне, ноги раздвинуты, между бёдер мокро и горячо. Татьяна осталась рядом — на боку, всё ещё не поднимая головы. Вернер развернул её лицо за подбородок, заставил смотреть на дочь.

— Смотри, — приказал он. — Смотри, что я делаю с твоей девочкой.

Он снова вошёл в Варю — теперь лицом к лицу, и она видела его холодные голубые глаза, расширенные зрачки, капельку пота, скатывающуюся по виску. Он наклонился и поцеловал её в губы — жёстко, с напором, проталкивая язык в рот. Она почувствовала вкус табака и самогона, и что-то внутри неё сжалось в болезненном спазме.

Его бёдра двигались быстрее. Влажные шлепки наполняли комнату — кожа о кожу, влага, сбитое дыхание. Варя чувствовала, как удовольствие накатывает волнами — стыдное, нежеланное, непрошеное. Её тело, предательское тело, отвечало на каждое движение, сжималось, впускало глубже.

— Мама... — выдохнула она. Не зовя. Просто произнося это слово, как якорь.

Татьяна протянула руку и нащупала её пальцы. Сжала их — сильно, до боли. Их взгляды встретились, и в глазах матери Варя прочитала то, что не выразить словами: «Я здесь. Мы вместе. Прости меня».

Вернер наращивал темп. Его дыхание стало хриплым, прерывистым. Он обхватил Варю за плечи, притянул ближе, входя глубже, жёстче. Его лицо исказилось гримасой — губы оскалились, глаза закатились.

— Komm... — прохрипел он. — Ja... Ja...

Он кончил — бёдра прижались вплотную, член запульсировал внутри неё, изливая горячее семя. Варя почувствовала, как он вздрагивает, как его пальцы до боли сжимают её плечи. Потом он замер, тяжело дыша, и медленно вышел из неё. Горячая влага потекла по бёдрам на простыню.

В комнате повисла тишина. Только дыхание. Только тяжёлый запах пота и секса. Только скрип половиц под сапогами Краузе, который шагнул ближе.

— Nicht schlecht, — произнёс он, стряхивая пепел на пол. — Но я хочу ещё. Девочка ещё не кончила. Я вижу.

Его серые глаза смотрели на Варю, распластанную на кровати, с раздвинутыми ногами и мокрыми от слёз щеками. Он затушил сигарету о подошву сапога и начал расстёгивать ремень.

— Теперь моя очередь. Werner, подготовь мать. Я хочу их обеих. Gleichzeitig.

Вернер кивнул. Он всё ещё тяжело дышал, но его член уже снова поднимался — медленно, неуклонно. Он протянул руку, взял Татьяну за волосы, заставил её подняться.

— Ты слышала, — сказал он ей. — На четвереньки. Рядом с дочерью. Ближе. Чтобы я мог достать вас обеих.

Татьяна повиновалась. Она встала рядом с Варей — их плечи соприкоснулись. Мать и дочь. Две женщины на одной кровати, раздвинувшие ноги перед двумя немецкими офицерами. И в этот момент Варя вдруг поймала своё отражение в тёмном оконном стекле — худая девушка с мальчишеской стрижкой, заплаканная, растрёпанная, с красными пятнами на бёдрах, — и не узнала себя.

Краузе стянул брюки и встал позади неё. Его член был короче, чем у Вернера, но толще — обрезанный, с тупой головкой, уже мокрый от смазки. Он раздвинул её ягодицы, провёл пальцем по промежности, собрал влагу — смесь её соков и спермы Вернера, — и одобрительно хмыкнул.

— Gut vorbereitet, — сказал он. — Хорошо подготовлена.

Он вошёл в неё. Медленно, с нажимом — она почувствовала, как он растягивает её изнутри, заполняет. Толще, чем Вернер. Иначе. Он двигался короткими, сильными толчками, его ладони держали её за талию, пальцы впивались в выступающие рёбра.

Вернер тем временем вошёл в Татьяну сзади. Кровать скрипнула под тяжестью четырёх тел. Два немца двигались в унисон — толчок слева, толчок справа, — и две женщины, мать и дочь, раскачивались навстречу друг другу, сталкиваясь плечами, сплетаясь пальцами.

— Смотри на меня, — прошептала Татьяна. Её голос был сорванным, хриплым. — Смотри на меня, Варенька. Дыши. Считай. Ещё раз.

Она говорила те же слова, которые говорила сотням пациенток за два десятилетия работы. Но здесь, на этой кровати, под немецкими телами, они звучали иначе. Как молитва. Как заклинание. Как попытка остаться живыми.

Варя посмотрела матери в глаза и начала считать. Раз. Толчок. Два. Толчок. Три. Тело предавало её с каждым движением — удовольствие нарастало, скручивалось внизу живота горячей спиралью, и она ненавидела себя за это, ненавидела своё тело, ненавидела этого немца позади, но ничего не могла сделать.

Краузе наклонился, впился губами в её затылок. Его зубы прикусили кожу — больно, до вскрика, — а потом он зашептал по-немецки, быстро, сбивчиво, и ей не нужно было понимать слова. Тон говорил всё: он получал удовольствие. Он получал удовольствие от её тела, от этой кровати, от этой проклятой войны, которая дала ему власть над жизнью и смертью.

Рука Татьяны, сжимавшая Варины пальцы, вдруг задрожала. Варя взглянула на мать — и увидела, что та кончает. Её голубые глаза закатились, губы приоткрылись, из горла вырвался долгий, стонущий всхлип. Вернер вбивался в неё яростно, и она отвечала — бёдра подавались навстречу, тело сжималось вокруг его члена.

— Ja, — рычал Вернер, — ja, ja, ja...

Он кончил следом — его бёдра прижались к ягодицам Татьяны, пальцы до крови впились в её плечи, и он застыл, дрожа, изливаясь в неё. Татьяна рухнула лицом в подушку, её тело ещё содрогалось в остаточных спазмах.

Краузе продолжал двигаться. Теперь его ритм стал хаотичным, неровным — он приближался к развязке. Его пальцы скользнули вперёд, нашли клитор Вари и начали тереть его, жёстко, почти грубо. Она вскрикнула — ощущение было слишком острым, слишком сильным после всего, что случилось.

— Komm, — приказал он ей на ухо. — Кончай. Кончай для меня, kleine Hure.

И она кончила. Её тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг него в судороге, и она закричала — высоко, тонко, не в силах сдерживаться. Оргазм накатил волной, затопил стыд, ненависть, страх — осталось только тело, обезумевшее, беспомощное, захлёбывающееся в ощущениях.

Краузе застонал и кончил в неё — глубоко, толкаясь в последний раз, и она чувствовала, как его семя смешивается с семенем Вернера внутри неё.

Он вышел. Тяжело дыша. Некоторое время в комнате было слышно только дыхание — четыре человека на одной кровати, обессиленные, опустошённые. Потом Краузе застегнул брюки, достал новую сигарету, закурил.

— Gute Nacht, — сказал он, усмехаясь. — Спокойной ночи. Завтра продолжим.

Он вышел. Его шаги прогрохотали по горнице, хлопнула входная дверь. Вернер задержался на минуту — он стоял над кроватью, глядя на двух женщин, голых, растрёпанных, мокрых, и в его глазах было что-то похожее на сытость. Сытость хищника после удачной охоты.

— Утром принесёшь самогон, — сказал он Татьяне. — Краузе ещё побудет здесь несколько дней.

Он вышел в свою спальню — бывшую спальню Татьяны — и закрыл дверь.

Тишина. Только сверчок за окном. Только далёкий лай овчарки. Только мать и дочь на влажной от пота и спермы простыне, и их пальцы всё ещё сплетены.

— Вставай, — прошептала Татьяна через минуту. — Вставай, Варенька. Нам нужно умыться.

Варя не двигалась. Она смотрела в потолок — на трещину, которую знала с детства, на паутину в углу, которую мать всегда забывала смахнуть. Знакомый потолок. Родной дом. Чужая кровать.

Нож всё ещё лежал в брюках в горнице. Завтра. Завтра она его достанет. Завтра всё закончится.

Но сегодня, сейчас, она могла только лежать и смотреть, как за окном начинает сереть небо — бледное, безжалостное, августовское небо, под которым однажды кто-то обещал вернуться домой и не вернулся.

Серый рассвет сочился сквозь немытое стекло, заливая спальню бледным, неживым светом. Варя лежала на спине, чувствуя, как липнет к бедрам остывающая сперма, как саднит между ног, как ноет в груди там, где Краузе сжимал пальцы. Мать спала рядом — дыхание ровное, глубокое, лицо во сне казалось моложе, почти девичьим, если бы не залегшие в уголках губ горькие складки.

Она села. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные точки. Во рту стоял привкус желчи и самогона. Простыня прилипла к животу, и Варя отодрала ее резким движением, не заботясь о том, что мать может проснуться.

Татьяна не проснулась. Ее рука лежала на подушке ладонью вверх — жест капитуляции, застывший во сне.

Варя спустила ноги с кровати. Пол был холодным, шершавым, с занозой у порога, о которую она сто раз цеплялась босой пяткой в детстве. Заноза по-прежнему торчала. Дом стоял. Стены помнили отца, помнили мирное время, помнили, как они втроем пили чай с малиновым вареньем — а теперь эти стены впитали совсем другие звуки.

Она встала. Пошатнулась, ухватилась за спинку кровати. Между ног текло — смесь того, что оставили в ней двое, — и она сжала бедра, пытаясь удержать это внутри, хотя какая теперь разница.

— Варенька.

Голос матери был хриплым, надтреснутым. Татьяна приподнялась на локте, одеяло сползло с плеча, обнажив грудь с темными пятнами засосов. Она смотрела на дочь — и в ее глазах было то самое выражение, которое Варя ненавидела больше всего. Вина. Беспомощная, бесполезная вина.

— Я сейчас, — сказала Варя. — Лежи.

Она подобрала с пола рубашку. Отцовскую — та пахла пылью и чужим потом, но это был хоть какой-то запах, кроме запаха двух немцев. Рубашка доходила до середины бедра. Брюки остались в горнице — там же, где нож.

Она толкнула дверь. Та подалась с тихим скрипом, и Варя шагнула в горницу.

За столом, спиной к ней, сидел Вернер. Он был без кителя, в одной расстегнутой рубашке, и пил самогон из граненого стакана. Перед ним лежала карта, придавленная пистолетом. Люгер. Вороненая сталь тускло блестела в утреннем свете.

Варя замерла. Ее брюки лежали на лавке у печи — серый комок ткани, в кармане которого был спрятан нож.

— Guten Morgen, — сказал Вернер, не оборачиваясь. — Доброе утро.

Он поставил стакан на карту, прямо на квадрат с надписью «Минск», и медленно повернулся. Его голубые глаза скользнули по ней — с головы до босых ног, — и на тонких губах появилась та самая улыбка, от которой у Вари холодело внутри.

— Ты рано встала. Краузе ещё спит. — Он кивнул в сторону ее прежней спальни, где теперь ночевал оберст-лейтенант. — Он был... доволен. Тобой. Твоей матерью. Вы хорошо поработали.

Слово «поработали» он произнес по-русски, с нажимом, смакуя его.

— Мне нужно одеться, — сказала Варя. Голос прозвучал ровно, почти спокойно. Почти.

— Одеваться? — Вернер поднял бровь. — Зачем? Мне нравится, как ты выглядишь сейчас. — Он повел рукой, описывая ее фигуру в воздухе. — Рубашка отца. Белые ноги. Волосы растрепаны. Как после хорошей ночи.

— Мне холодно.

— Холодно? — Он поднялся. Сделал шаг к ней, потом еще один. — Я могу согреть.

Варя не двинулась с места. Ее босые ступни вросли в половицы, пальцы сжались в кулаки. Она смотрела на Вернера снизу вверх — он был на голову выше, тяжелее, и от него пахло перегаром и одеколоном.

Он остановился в шаге от нее. Протянул руку, взялся за край рубашки, потер ткань между пальцами.

— Советский хлопок. Грубый. Плохое качество. — Он дернул рубашку вверх, обнажая ее бедро. — Но под ним — хорошее качество. Очень хорошее.

Его ладонь легла на ее бедро. Сухая, горячая, с твердыми мозолями от рукояти пистолета. Он провел вверх, к животу, к ребрам, и Варя почувствовала, как кожа покрывается мурашками не от холода — от отвращения, смешанного с чем-то еще, с тем, что ее тело помнило и на что отзывалось помимо воли.

— Я хочу пить, — сказала она. — Можно мне воды?

— Воды? — Вернер усмехнулся. — У меня есть лучше.

Он взял со стола стакан самогона, поднес к ее губам. Варя колебалась секунду, потом приоткрыла рот. Жидкость обожгла горло, потекла по подбородку. Она закашлялась.

— Gut, — сказал Вернер. Он заправил прядь ее волос за ухо, провел пальцем по скуле. — Ты учишься. Твоя мать училась дольше, но теперь она... — он сделал паузу, подбирая слово, — послушная. Ты тоже будешь послушной.

— Я уже сделала всё, что вы хотели.

— Nein. — Он покачал головой. — Ты сделала то, что я приказал. Это не одно и то же. «Хотеть» — это когда ты сама. Когда ты приходишь ко мне. Когда ты просишь.

Он провел большим пальцем по ее нижней губе. Варя не отстранилась.

— Я никогда не приду к вам сама.

— Придешь. — Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тепла, ни угрозы — только уверенность. — Все приходят. Твоя мать пришла. Ты придешь.

Он убрал руку, вернулся к столу, взял стакан, допил самогон. Потом, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Твои брюки там. Одевайся. Краузе захочет завтракать через час. Приготовь что-нибудь. И разбуди мать. Она понадобится.

Он сложил карту, убрал пистолет в кобуру и вышел на крыльцо. Хлопнула дверь. Варя осталась одна в горнице.

Она бросилась к брюкам. Пальцы дрожали, когда она шарила по карманам — вот он, вот, холодная рукоять, костяная, отцовская. Нож был на месте. Она вытащила его, проверила лезвие — острое, отточенное накануне, готовое. Потом сложила и сунула обратно в карман, подальше, чтобы не выпал.

Сегодня. Сегодня она это сделает.

В спальне Татьяна уже сидела на кровати, кутаясь в одеяло. Она смотрела на Варю, и в ее взгляде читалось понимание — она знала, о чем думает дочь. Знала и ничего не говорила. Потому что слов больше не осталось.

— Он сказал, Краузе будет завтракать, — сказала Варя. — Я поставлю чайник.

— Варя.

— Что?

Татьяна помолчала. Потом сказала тихо:

— Ты его не убьешь.

— Убью.

— Ты не убьешь его ножом. Там два офицера и целая рота солдат за воротами. Даже если ты ударишь — один раз, может быть, — второй не даст тебе закончить. А потом они убьют нас обеих. Или хуже.

— Хуже уже не будет.

— Будет. — Татьяна поднялась, одеяло упало, но она не стала его поднимать. Она стояла перед дочерью — голая, в синяках, с запекшейся спермой на бедрах, — и в ее голубых глазах была не мольба, а что-то другое. Усталость. Древняя, бесконечная усталость. — Будет. Они могут сделать с нами всё, что захотят. И никто не остановит. Никто не узнает. Нас просто не станет — и всё. А потом придет зима, и дом заметет снегом, и никто не вспомнит, что здесь жили две дуры, которые пытались зарезать немецкого капитана кухонным ножом.

Варя молчала. Ее пальцы сжимали ткань брюк — там, где в кармане лежал нож.

— Тогда что? — спросила она наконец. — Что нам делать? Просто терпеть? Ждать, пока они наиграются и уедут?

— Я не знаю. — Татьяна села на кровать, опустила голову. Светлые волосы упали на лицо. — Я ничего не знаю, Варенька. Я думала, что смогу тебя защитить. Я думала, что если буду делать всё, что они говорят, они оставят тебя в покое. Но они не оставили. И теперь... теперь я даже не знаю, хочу ли я, чтобы твой отец вернулся.

— Мам!

— А что я ему скажу? — Татьяна подняла голову, и в ее глазах стояли слезы. — Что я скажу Коле? «Здравствуй, муж. Ты воевал, а я спала с немецкими офицерами и научилась кончать от них. И наша дочь тоже научилась. Добро пожаловать домой».

Варя подошла к матери, опустилась на корточки перед ней, взяла за руки. Ладони у Татьяны были ледяными.

— Ты не спала с ними. Они тебя насиловали. Это разные вещи.

— Разные? — Татьяна горько усмехнулась. — Варенька, вчера, когда этот оберст-лейтенант вошел в меня, я... — она запнулась, но закончила: — Я кончила. Ты кончила. Мы обе кончили. Тело не различает насилие и желание. Тело просто чувствует. И от этого еще хуже.

Варя не ответила. Она смотрела на мать — и видела себя через двадцать лет. Такую же сломленную, такую же измученную, такую же бессильную. И от этой картины ей стало страшно — по-настоящему страшно, до ледяного комка в груди.

— Мы выживем, — сказала она наконец. — Мы выживем и дождемся папу. А потом мы им всем отомстим.

— Чем? — Татьяна покачала головой. — Кухонным ножом?

Варя вытащила нож из кармана, раскрыла его. Лезвие блеснуло в сером утреннем свете. Она положила его на колени матери.

— Этим. Если не сегодня — то завтра. Если не Вернера — то другого. Мы убьем не сразу. Мы будем ждать. Но когда настанет время — мы будем готовы.

Татьяна взяла нож. Взвесила в ладони. Провела пальцем по лезвию — и на коже выступила тонкая алая полоска.

— Твой отец говорил, что война — это не только битвы. Война — это ожидание. Можно ждать годы. Можно ждать, когда враг расслабится. Когда забудет, что ты опасна. И тогда — один удар, но верный.

— Он так говорил?

— Он так говорил. — Татьяна кивнула. — В последнем письме. Перед тем как пропасть.

Она сложила нож, вернула дочери. Потом встала, подобрала с пола сорочку, натянула через голову. Движения были механическими, заученными — женщина, которая каждое утро делает одно и то же, потому что это единственный способ не сойти с ума.

— Ставь чайник, — сказала она. — Я умоюсь и приду. Нужно накормить гостей.

Слово «гостей» она произнесла с такой интонацией, что Варе стало ясно: мать всё поняла. Нож останется ждать. Не сегодня. Но когда-нибудь.

Через полчаса горница наполнилась запахом кипятка, ржаного хлеба и соленого сала — последнего, что осталось в погребе. Татьяна резала хлеб ровными ломтями, ее руки больше не дрожали. Варя расставляла на столе тарелки — три штуки, две для немцев, одну для них с матерью. Чашки были щербатые, но чистые.

Первым вышел Краузе. Он был в полной форме, гладко выбритый, с влажными после умывания волосами. Его лисье лицо выражало довольство — сытое, ленивое довольство человека, который хорошо провел ночь и рассчитывает так же хорошо провести день.

— Guten Morgen, meine Damen, — пропел он, усаживаясь за стол. — Как спалось?

Татьяна поставила перед ним тарелку с хлебом и салом.

— Хорошо, герр оберст-лейтенант.

— Gut, gut. — Он взял ломоть хлеба, понюхал, откусил. — Хлеб хороший. Сама пекла?

— Сама.

— Умеешь. — Он жевал, не сводя с нее глаз. — И печь умеешь, и... другое умеешь. Vielseitig. Разносторонняя женщина.

Татьяна не ответила. Она продолжала резать хлеб — ровно, методично, словно ничего не слышала.

Вернер вошел со двора. Сел напротив Краузе, взял стакан, налил самогона. Они заговорили по-немецки — быстро, деловито. Варя разбирала только отдельные слова: «Front», «Nachschub», «morgen». Фронт. Снабжение. Завтра. Она налила чай в две чашки, подвинула офицерам.

— А ты? — спросил Краузе, глядя на Варю. — Ты не ешь?

— Я не голодна.

— Не голодна? — Он переглянулся с Вернером, хмыкнул. — После такой ночи нужно есть. Восстанавливать силы. — Он пододвинул к ней свою тарелку с недоеденным хлебом. — Ешь.

Варя взяла хлеб. Откусила — и едва не подавилась. Хлеб казался безвкусным, как бумага.

— Werner, — сказал Краузе, снова переходя на немецкий, — wie lange bleibt das Mdchen noch? Sie ist gut. Besser als die Alte.

— Solange du willst, — ответил Вернер. — Sie gehrt uns.

Варя не поняла слов, но поняла тон. И от этого тона у нее сжался желудок.

— Что он сказал? — спросила она по-русски, глядя прямо на Краузе.

Тот усмехнулся:

— Он сказал, что ты хорошо... arbeiten. — Он постучал пальцем по столу. — Работаешь. Как твоя мать.

— Я не работаю на вас.

— Nein? — Краузе поднял бровь. — А что же ты делаешь? Лежишь, раздвигаешь ноги, принимаешь гостей. Это работа. Тяжелая работа. — Он засмеялся собственной шутке, и Вернер поддержал его коротким смешком.

Варя сжала в руке чашку так, что побелели костяшки. Татьяна предостерегающе положила ладонь на ее запястье.

— Варенька, принеси еще кипятка.

Это был не приказ. Это была просьба. Мольба. Не делай глупостей. Не сейчас.

Варя встала, взяла чайник и вышла в сени. Там было темно и прохладно, пахло сушеными травами и мышами. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. Сосчитала до десяти, потом до двадцати. Нож в кармане брюк жег бедро.

Она вернулась в горницу. Краузе уже доедал сало, вытирая жирные пальцы о скатерть. Вернер курил, пуская дым в потолок.

— Значит так, — сказал Краузе, откидываясь на стуле. — Сегодня вечером у меня встреча с командиром гарнизона. Я вернусь поздно. Но ты, — он ткнул пальцем в Варю, — будешь ждать меня здесь. В спальне. Одна.

— А моя мать?

— А твоя мать проведет вечер с Вернером. — Краузе улыбнулся. — Ему тоже нужно развлечение. Nicht wahr, Werner?

— Jawohl, — сказал Вернер, глядя на Татьяну. — Genau.

Татьяна не отвела взгляда. Не опустила глаза. Она смотрела на Вернера — спокойно, прямо, с той самой усталой решимостью, которую Варя видела у нее сегодня утром. И в это взгляде не было больше страха. Только ожидание.

— Хорошо, — сказала она по-русски. — Мы будем ждать.

Краузе поднялся, одернул китель, поправил портупею. Его движения были резкими, отрывистыми — офицер, который думает о делах.

— Тогда до вечера. — Он кивнул и вышел.

Вернер задержался. Он докурил сигарету, затушил окурок в пустой консервной банке и подошел к Татьяне. Встал за ее спиной, положил руки на плечи. Она не дрогнула.

— Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал он. — Отдохнувшая. Спокойная. Мне нравится.

Он наклонился, поцеловал ее в шею — долго, влажно, оставляя след. Потом выпрямился и направился к двери. У порога обернулся через плечо:

— Вечером надень ту ночную рубашку. Белую. С кружевом. Мне нравится, как она просвечивает.

Дверь закрылась. Тишина.

Варя стояла у стола с чайником в руках. Татьяна сидела неподвижно, глядя перед собой. На ее шее, там, где только что были губы Вернера, краснело влажное пятно.

— Я убью его, — сказала Варя. Не вопрос. Не обещание. Констатация.

— Подожди, — ответила Татьяна, не поворачиваясь. — Подожди еще немного.

Она встала, подошла к окну. За стеклом, во дворе, немецкие солдаты грузили ящики в кузов грузовика. Овчарка лаяла, рвалась с поводка. Обычное утро на перевалочной базе. Обычная оккупация. Обычная жизнь, которая больше не была жизнью.

— Сегодня ночью, — сказала Татьяна, не оборачиваясь, — Краузе будет один. Вернер, наверное, напьется. Он всегда напивается, когда остается без начальства. Это наш шанс.

Варя подошла к матери, встала рядом.

— Ты согласна?

— Я не знаю, на что я согласна. — Татьяна повернулась к дочери. В ее глазах стояли слезы, но она не плакала. — Я знаю только одно: этот оберст-лейтенант не должен уехать из нашего села живым. Он знает наши лица, наши имена, наши тела. Если он уедет — он расскажет другим. И тогда сюда придут новые. И новые. И этому не будет конца.

— Значит, сегодня.

— Сегодня. — Татьяна кивнула. — Когда он вернется. Когда он будет один. Когда он заснет.

Варя достала нож из кармана, раскрыла его. Они вдвоем смотрели на лезвие — длинное, тонкое, острое, — и в этом лезвии отражались два лица. Мать и дочь. Две женщины, которые больше не могли ждать.

Стук в окно заставил их обеих вздрогнуть.

Варя обернулась первой — и увидела за стеклом лицо Коли. Он прижимался носом к мутному стеклу, его светлые вихры торчали в разные стороны, серые глаза были расширены от ужаса. Он стучал костяшками пальцев часто, дробно, и его губы беззвучно шевелились.

— Варя! Варя, открой!

Она бросила нож на стол, рванула задвижку. Окно распахнулось, впуская в горницу холодный утренний воздух и запах гари.

— Коля, ты что?..

— Они идут, — выпалил он, задыхаясь. — Там, у ворот, овчарка... она лает, и солдаты бегут... они сказали — три человека из леса, партизаны... будут обыскивать дома, и ваш тоже... Варя, спрячьте всё, что нельзя показывать, всё, что...

Он осекся, потому что увидел нож на столе. Увидел Татьяну в ночной сорочке, с засосами на шее. Увидел Варины босые ноги, рубашку, которая едва прикрывала бедра, и синяки на запястьях.

— Что у вас... — начал он и замолчал.

— Коля, беги домой, — сказала Татьяна резко. — Сейчас же. Запри мать в погребе и сиди тихо. Не высовывайся.

— Но у вас...

— У нас всё в порядке. Беги!

Она захлопнула окно, задернула занавеску. Повернулась к Варе:

— Нож. В печь. Сейчас же.

— Но мы же...

— Сейчас не время! — Татьяна схватила нож со стола, сунула в руки дочери. — В печь, живо. И оденься. Если они будут здесь — они не должны ничего заподозрить.

Варя бросилась к печи. Чугунная дверца отворилась с тяжелым скрипом, внутри еще тлели угли с вечера. Она швырнула нож в золу, захлопнула дверцу и вытерла руки о рубашку.

Со двора уже слышались крики. Немецкая речь — отрывистая, резкая. И лай овчарки, переходящий в яростный вой.

Лай овчарки перешёл в захлёбывающийся вой, и почти сразу в дверь забарабанили — не вежливый стук костяшками, а тяжёлый удар сапога, от которого доски загудели.

— Aufmachen! ffnen Sie die Tr! — голос Вернера, резкий, злой.

Татьяна метнулась к печи, задвинула заслонку плотнее, вытерла руки о подол сорочки. Варя уже натягивала брюки — пальцы дрожали, пуговица не попадала в петлю, — когда дверь распахнулась сама, без разрешения, и в горницу шагнули двое.

Вернер первым. За ним — Краузе, грузный, краснолицый, с одышкой после быстрой ходьбы. От обоих несло потом, табаком и самогоном. Овчарка, огромная, дымчато-серая, рвалась с поводка прямо в дом, но Краузе удержал её за ошейник — рывком, от которого пёс захрипел и сел у ноги.

— Was ist los? — Вернер обвёл горницу взглядом, который не спрашивал, а обыскивал. — Почему не открывали?

— Мы спали, — сказала Татьяна, не двигаясь от печи. Голос ровный, почти спокойный, если не видеть, как пальцы впились в край заслонки. — Время позднее. Мы не ждали гостей.

— Гостей, — повторил Краузе по-русски, коверкая шипящие. — Гостей. Ха. — Он обернулся к Вернеру и сказал что-то по-немецки, быстро, гортанно. Татьяна разобрала только «партизанен» и «вальд». Лес.

Вернер кивнул, не сводя глаз с Татьяны.

— Из леса три человека бежали. Партизаны. Мы ищем. Они могли спрятаться здесь. В доме. В сарае. Где угодно.

— У нас никого нет, — сказала Варя. Она стояла босая, в рубашке, которую не успела заправить, и брюках, которые сползали с бёдер. Одна пуговица всё ещё болталась незастёгнутой. — Мы одни.

Вернер посмотрел на неё. Медленно. От босых ступней — вверх, по голым икрам, по бёдрам, обтянутым тканью брюк, по рубашке, под которой угадывались очертания груди, по шее, где билась синяя жилка, — до глаз. И улыбнулся.

— Сейчас проверим.

Он шагнул в спальню. Краузе остался в горнице — заслонил собой дверной проём, широко расставив ноги, и овчарка заскулила у его сапога, чуя чужой страх.

Вернер прошёл в спальню, и Варя услышала, как он откидывает одеяла, открывает сундук, опрокидывает стул. Каждый звук — как удар. Татьяна стояла у печи, белая как мел, и Варя видела, как мать смотрит на заслонку. Туда, где в золе лежал нож. Длинный. Тонкий. Острый.

Краузе обвёл горницу взглядом, и его глаза остановились на Варе. Он осмотрел её так же, как Вернер — медленно, оценивающе, — и усмехнулся.

— Дефочка, — сказал он, смакуя слово. — Ты дрожишь. Почему? Холодно? Или страшно?

— Мне не страшно, — ответила Варя.

Краузе хохотнул — коротко, сухо, — и что-то сказал по-немецки, не оборачиваясь к Вернеру. Из спальни донёсся смех капитана — такой же сухой, как у оберст-лейтенанта, — и снова грохот опрокинутой мебели.

— Твой капитан, — Краузе кивнул в сторону спальни, — он говорил, что ты красивая. Но я не верил. Теперь вижу. — Он сделал шаг к Варе, и овчарка зарычала, но он дёрнул поводок и скомандовал: — Platz!

Пёс лёг. Краузе подошёл к Варе вплотную. От него пахло кислым вином и кожей. Он протянул руку — толстые пальцы с жёлтыми ногтями — и коснулся её ключицы, там, где расходились полы рубашки.

— Не трогайте её, — сказала Татьяна от печи. Голос сорвался на полуслове.

— Молчать, — бросил Краузе, не оборачиваясь. — Или я прикажу обыскать печь.

Татьяна замерла.

Краузе провёл пальцем по Вариной ключице, спустился ниже, к краю рубашки, и отвёл ткань в сторону — ровно настолько, чтобы увидеть грудь. Варина грудь — маленькая, упругая, с бледно-розовым соском, который сжался от холода и прикосновения, — была открыта его взгляду. Он смотрел. Не двигался. Только дышал — часто, со свистом, — и его палец чертил круги по коже, спускаясь всё ниже.

— Хорошая дефочка, — прошептал он. — Очень хорошая.

Варя стояла не шевелясь. Её руки висели вдоль тела, пальцы сжались в кулаки, но она не отстраняась. Если он дёрнет поводок — овчарка разорвёт горло. Если он прикажет обыскать печь — найдут нож. Если она пошевелится — мать заплатит за это.

Из спальни вышел Вернер. В руке он держал белые кружевные трусы — те самые, что Татьяна сняла в первое утро и больше не надевала. Он поднёс их к лицу, вдохнул — демонстративно, громко, — и улыбнулся.

— Чисто, — сказал он. — Но пахнет женщиной. Сладкая. Твоя? — Он посмотрел на Татьяну. — Или её? — Кивок в сторону Вари.

— Мои, — сказала Татьяна. Голос был мёртвый. — Положите.

— Я возьму, — ответил Вернер и сунул трусы в карман кителя. — На память. Краузе, что там у тебя?

— Смотрю, — ответил оберст-лейтенант. — Ты был прав. Хороший товар.

— Я говорил. — Вернер подошёл к ним, и теперь они оба стояли возле Вари — один сбоку, другой спереди, — и она чувствовала запах двоих мужчин, слышала дыхание двоих, видела две пары глаз, которые раздевали её одновременно. — Мать тоже хороша. Вот. — Он кивнул на Татьяну. — Посмотри сам.

Краузе обернулся. Его глаза пробежали по Татьяне — от босых ног до распущенных волос, — задержались на груди, просвечивающей сквозь тонкую сорочку, и он цокнул языком.

— Да. Хороша. — Он шагнул к ней, оставив Варю стоять с обнажённой грудью под взглядом Вернера. — Подойди.

Татьяна не двинулась с места.

— Я сказал: подойди. — Голос Краузе стал жёстче. — Или я позову солдат. Они сейчас обыскивают сарай, но могут прийти и сюда. Хочешь, чтобы они тоже посмотрели? На тебя. На дочь. На всё, что у вас есть.

Татьяна шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Третий. Пока не остановилась перед Краузе — так близко, что он мог дотянуться до неё рукой. Он и дотянулся. Сжал грудь через сорочку — грубо, без ласки, — и смотрел, как ткань натягивается на соске.

— Вернер говорил, что ты кончаешь громко, — сказал Краузе. — Это правда?

Татьяна молчала. Её лицо застыло, как маска, но пальцы, которые теребили край сорочки, дрожали мелкой дрожью.

— Я спросил, — повторил Краузе. — Ты кончаешь громко? Кричишь? Или тихо, как мышь?

— Я не... — начала Татьяна, но Краузе сжал грудь сильнее, и она замолчала, закусив губу.

— Не кричишь? — Краузе усмехнулся. — Значит, ещё не научилась. Мы научим.

Вернер тем временем подошёл к Варе сзади. Она почувствовала его дыхание на затылке, его руки — одна легла на талию, вторая скользнула под рубашку, на живот, и замерла там, поглаживая кожу большим пальцем.

— Твоя мать уже научилась, — прошептал он ей в ухо. — Ты видела. Ты слышала. Теперь твоя очередь.

— Отпустите её, — сказала Варя. Голос был тихий, но твёрдый. — Она вам уже всё дала. Возьмите меня.

— Тебя, — повторил Вернер и прижался носом к её шее, вдохнул. — Ты пахнешь страхом. И чем-то ещё. Сладким. Молодым. — Его рука на животе поползла вниз, к поясу брюк, пальцы подцепили пуговицу — ту самую, незастёгнутую, — и потянули вниз.

— Я хочу обеих, — сказал Краузе, не отпуская Татьянину грудь. — Вернер, ты обещал мне обеих.

— Обеих? — Вернер поднял голову от Вариной шеи. — Ты жадный, Краузе. Но сегодня — да. Сегодня я добрый. Только сначала...

Он не договорил. С улицы донёсся крик — немецкий, гортанный, — и овчарка вскочила, залаяла. Краузе выругался сквозь зубы, выпустил Татьянину грудь и дёрнул поводок.

— Was ist da? — крикнул он в открытую дверь.

Солдат — молодой, запыхавшийся — возник на пороге, козырнул и доложил что-то быстро, по-немецки. Вернер нахмурился. Краузе слушал, и его лицо мрачнело.

— In der Scheune, — повторил он. — Blut. Und Stofffetzen. — Он повернулся к Вернеру. — В сарае. Кровь. И обрывки тряпья. Кто-то прятался там. Может, ещё здесь.

Вернер убрал руку с Вариного живота — медленно, неохотно, — и шагнул к двери.

— Обыскать всё ещё раз! — скомандовал он солдату. — Подпол, чердак, каждый угол. Если найдёте — стрелять без предупреждения.

Солдат исчез. Вернер повернулся к Краузе:

— На сегодня хватит. Забирай девку. Мать оставь.

— Что? — Татьяна рванулась вперёд. — Нет! Вы не...

— Молчать! — рявкнул Краузе. — Или я прикажу стрелять в тебя. Здесь. Сейчас. И твоя дочь будет смотреть.

Он схватил Варю за локоть — грубо, до боли, — и дёрнул к себе. Варя не удержалась на ногах, упала на колени. Её рубашка задралась, открыв бёдра, и Краузе посмотрел вниз — туда, где между ног темнели завитки волос, едва прикрытые сползшими брюками.

— Красивая, — сказал он. — Очень красивая.

— Варя... — Татьяна стояла, сжимая кулаки, и по её щекам текли слёзы — беззвучные, горячие. — Пожалуйста... не троньте её...

— Поздно, — сказал Вернер. — Ты сама научила её. Ты показала ей, как это делается. Теперь она сделает это сама.

Он подошёл к Татьяне, взял её за подбородок и повернул лицом к дочери.

— Смотри, — сказал он. — Смотри, как твоя дочь становится женщиной.

Краузе тем временем расстегнул ремень. Пряжка звякнула, и Варя вздрогнула, но не отвела глаз. Её карие глаза смотрели прямо в лицо оберст-лейтенанта — с ненавистью, от которой у него должно было бы замёрзнуть сердце, но он только усмехнулся.

— Злая дефочка, — протянул он, коверкая слова. — Я такой люблю. — Он расстегнул брюки, и его член вывалился наружу — толстый, красный, уже набухший, с тёмной головкой, блестящей от выступившей смазки. — Смотри на меня.

Варя смотрела. Смотрела, как он подходит ближе — шаг, ещё шаг, — пока головка его члена не коснулась её губ. От него пахло мочой и кислым потом. Варя сжала губы.

— Открой рот, — сказал Краузе. — Или я позову солдат. Они будут смотреть. И твоя мать будет смотреть. И твой дружок, этот мальчишка из соседнего дома. Я прикажу его привести.

Варя медлила. Секунда. Две. Три. Краузе надавил сильнее — головка ткнулась в стиснутые зубы, — и одновременно Вернер сжал Татьянин подбородок так, что она вскрикнула.

— Открой, — повторил Краузе. — Это последнее предупреждение.

Варя открыла рот.

Он вошёл сразу — глубоко, до горла, не давая времени привыкнуть. Варя закашлялась, слёзы брызнули из глаз, но он не отступил. Он держал её за затылок — пальцы вцепились в короткие волосы, — и двигался. Быстро. Жёстко. Не заботясь о том, может ли она дышать.

— Хорошая дефочка, — бормотал он, запрокидывая голову. — Guter Mund. Sehr gut. Очень хороший рот.

Татьяна видела всё. Вернер держал её лицо, не давая отвернуться, и она видела, как голова дочери дёргается в такт толчкам, как по подбородку течёт слюна вперемешку со смазкой, как Варя давится и хрипит, но не кусается — не потому что не хочет, а потому что знает: если укусит, их обеих убьют. Медленно.

— Смотри, — повторял Вернер ей в ухо. — Она старается. Для тебя. Всё для тебя.

Краузе двигался ещё с полминуты — а может, минуту, Варя потеряла счёт времени, — и вдруг замер, удерживая её голову на месте. Его член запульсировал в её горле, и она почувствовала, как горячая, солёная жидкость заполняет рот. Он кончил — молча, без стона, только дыхание стало громче, — и держал её так, пока последние капли не стекли по её языку.

Потом отпустил. Варя упала на четвереньки, и её вырвало — прямо на дощатый пол, на разбитую чашку, которую так и не убрали, на осколки, впившиеся ей в колени. Сперма смешалась с желчью, и Краузе брезгливо отступил.

— Она грязная, — сказал он, застёгивая брюки. — Твоя дефочка. Испачкала мой сапог.

Вернер отпустил Татьяну. Она рухнула на колени рядом с дочерью, обняла её за плечи, прижала к груди, не замечая, что рубашка промокла от рвоты и слёз.

— Тише, тише, маленькая моя, — шептала она. — Я здесь. Я рядом. Всё кончилось.

— Ничего не кончилось, — сказал Вернер. — Завтра мы вернёмся. И закончим то, что начали. — Он наклонился к Татьяне и добавил, почти шёпотом: — Краузе хочет вас обеих. В кровати. Вместе. Как вы умеете. Слышишь?

Татьяна не ответила. Она гладила Варю по голове — по коротким волосам, спутанным и мокрым, — и смотрела в пол.

— Завтра, — повторил Вернер. — Будьте готовы. Und mach keinen Unsinn. И никаких глупостей. — Он пнул носком сапога осколки разбитой чашки и направился к двери.

Краузе уже стоял на пороге, удерживая овчарку. На его лице застыло выражение сытого удовлетворения.

— Сладкая, — сказал он напоследок. — Но маленькая. В следующий раз возьму иначе. Tschss.

Дверь захлопнулась. Шаги стихли. Лай овчарки перешёл в отдалённый стук — собака успокоилась, когда хозяин покинул двор.

Тишина.

Татьяна и Варя остались на полу — две женщины на коленях в луже рвоты и спермы, обнявшись так крепко, как будто хотели врасти друг в друга и никогда больше не разделяться. Часы на стене тикали громко, как метроном, отсчитывая минуты этой ночи. Где-то за стеной, в доме Елены, плакал Коля — тихо, в подушку, чтобы не услышала мать.

— Я убью их, — сказала Варя. Голос был хриплый, сорванный. — Обоих. Завтра. Когда они придут.

— Нож, — прошептала Татьяна. — Он в печи. Мы достанем его утром.

— Я не достану, — сказала Варя и отстранилась от матери. Её лицо было бледным, но глаза — карие, глубокие — горели. — Я найду другой. У Коли есть. Отцовский. Охотничий. Я попрошу.

— Варя...

— Нет, мама. — Дочь поднялась на ноги — покачнулась, но устояла. — Ты сделала всё, что могла. Ты защищала меня. Теперь моя очередь.

Она подошла к окну — тому самому, куда полчаса назад стучал Коля, — и прижалась лбом к холодному стеклу. В темноте двора медленно гас свет в окнах дома Елены. Последний фонарь. Последний вздох. Потом — темнота.

Татьяна подошла сзади, обняла дочь за плечи, прижалась щекой к её затылку. Они стояли так долго — две тени в тёмной горнице, — и в тишине было слышно только их дыхание: одно на двоих.

— Ты помнишь, — сказала Татьяна, — как папа говорил: «Никогда не сдавайся. Даже когда кажется, что всё кончено».

— Помню. — Варя повернулась и посмотрела матери в глаза. — Он не сдался. И мы не сдадимся.

— Мы не сдадимся, — повторила Татьяна. — Завтра. Всё кончится завтра.

Но это «завтра» лежало между ними, как нож в золе, — холодное, острое, ждущее. И никто из них не знал, увидят ли они следующий закат.

Стук повторился — не костяшками, а целой ладонью, прижатой к стеклу, отчего на мутной поверхности остался влажный след. Варя оторвала лоб от окна. За стеклом, в сером предрассветном мареве, маячило лицо Коли — бледное, с расширенными зрачками и приоткрытым ртом. Он дышал часто, как загнанный щенок, и губы его шевелились, но слов не было слышно.

— Там... — прошептала Варя, вглядываясь в его губы. — Он говорит «там».

Татьяна уже стояла рядом, сжимая плечо дочери. Её длинные светлые волосы, распущенные после сна, упали на плечи Вари — золотистая волна на худых, мальчишеских плечах.

Коля тыкал пальцем куда-то в сторону ворот, и теперь они обе услышали: лай. Глухой, утробный, с подвывом — так лает только немецкая овчарка, обученная брать горло. И за этим лаем — голоса. Отрывистая немецкая речь, в которой Варя уже различала отдельные слова: «Haus», «Fenster», «suchen».

— Они идут, — выдохнула Варя и рванулась от окна.

Её босые ноги запутались в простыне, свисавшей с кровати — той самой, на которой они с матерью лежали час назад, обнажённые и обессиленные. Варя дёрнулась, упала на колено, вскрикнула сквозь зубы, и Татьяна бросилась к ней, подхватила под мышки.

— Тише, тише, — шептала она, поднимая дочь. — Где нож? Нож, Варя.

— В горнице. — Варя выпрямилась, откинула простыню. — В печи. Я не достала.

За дверью уже звучали шаги — двое, а может, трое. Тяжёлые сапоги по дощатому полу горницы. Звякнула отодвигаемая табуретка. Чей-то голос — ленивый, с хрипотцой — произнёс по-немецки что-то, чего Варя не разобрала, но интонация была вопросительной. Ищейка.

— Verdammt noch mal, — ответил второй голос, и Варя узнала его. Вернер. — Sie sind nirgendwo. Wahrscheinlich drauen.

Она не знала, что значит «drauen», но по тому, как Татьяна вздрогнула, поняла: мать знает. Или догадывается.

— В окно, — прошептала Татьяна, подталкивая Варю. — Быстро.

— Мама, там Коля...

— Коля подождёт. — Татьяна уже распахивала створки — те самые, в которые минуту назад стучал соседский паренёк. — Давай.

Варя перемахнула через подоконник — худая, гибкая, в одной мужской рубахе, едва доходившей до середины бедра. Босые ступни коснулись мокрой от росы травы, и холод обжёг пальцы. Она присела, вжавшись спиной в бревенчатую стену, и оглянулась на мать.

Татьяна уже тоже перекидывала ногу через подоконник — высокая, статная, с пышной грудью, которая тяжело колыхалась под тонкой сорочкой, — когда дверь спальни распахнулась.

— Halt!

Татьяна замерла. Одна нога ещё в комнате, другая — снаружи, в траве. Сорочка задралась до бёдер, обнажая длинные стройные ноги с голубоватыми прожилками вен под бледной кожей. В проёме стоял Вернер — в расстёгнутой до середины груди полевой блузе, без ремня, с сигаретой в углу рта. За его плечом маячил Краузе — тот самый оберст-лейтенант, который ещё вчера заставлял Варю открывать рот, — и держал на поводке овчарку. Собака скалилась, с губ капала слюна.

— Куда собралась, schne Frau? — Вернер стряхнул пепел на пол и сделал шаг к окну. — И дочка твоя. Drauen. Wie niedlich. Как мило.

Он схватил Татьяну за запястье — то самое, на котором ещё не сошли синяки от вчерашних пут, — и рванул обратно в комнату. Женщина вскрикнула, потеряла равновесие и упала бы, если бы Вернер не удержал её за талию. Он прижал её к себе — спиной к своей груди — и посмотрел в окно, на Варю, скорчившуюся под стеной.

— Заходи, — сказал он по-русски, медленно, как ребёнку. — Или мама заплатит. Снова.

Варя не двигалась. Её карие глаза смотрели на мать — на то, как пальцы Вернера сжимают её бока, как большие пальцы медленно, почти лениво, гладят выступающие рёбра. Татьяна не плакала — она смотрела на дочь и едва заметно качала головой: «Не надо».

— Краузе, — бросил Вернер через плечо, — sag dem Hund, er soll still sein. Он пугает мою гостью.

Краузе дёрнул поводок и что-то приказал собаке. Овчарка села, но продолжала скалиться, переводя взгляд с Вернера на окно.

— Я считаю до трёх, — сказал Вернер, и его голос стал тем ледяным, ровным тоном, от которого у Татьяны подкашивались колени. — Раз.

Ладонь скользнула с её талии вниз, на ягодицу, и сжала — грубо, по-хозяйски. Татьяна дёрнулась, но Вернер держал крепко.

— Два.

Вторая рука легла ей на грудь — на ту пышную, мягкую грудь, которую он вчера мял, кусал, оставлял на ней засосы. Сквозь тонкую сорочку Варя видела, как большой палец Вернера находит сосок и начинает медленно обводить его, надавливая до побеления кожи.

— Три, — сказал Вернер и начал задирать подол сорочки, собирая ткань в кулак у Татьяниной талии. — Сейчас здесь будет очень интересно, Краузе. Magst du zusehen?

— Immer, — отозвался Краузе, и его лисье лицо растянулось в улыбке.

— Я иду! — крикнула Варя и перемахнула обратно через подоконник.

Она приземлилась на дощатый пол босыми ногами — осколок разбитой чашки, всё ещё не убранный, впился ей в пятку, но она даже не поморщилась. Варя выпрямилась перед Вернером — худая, угловатая, в отцовской рубахе, которая болталась на ней как на вешалке, — и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вот и умница, — сказал Вернер и отпустил Татьяну. — Видишь, Краузе? Послушная дефочка. Иногда.

Татьяна отшатнулась к стене, запахивая сорочку, но Вернер уже потерял к ней интерес. Он смотрел на Варю — на её короткие спутанные волосы, на острые ключицы, выступавшие из ворота рубахи, на босые ступни с капелькой крови на пятке.

— Ты поранилась, — заметил он и присел на корточки, рассматривая её ногу. — Больно?

Варя не ответила. Она стояла, сжиая кулаки, и смотрела на его затылок — светлые волосы, зачёсанные назад, с капельками пота на висках. Если бы нож был у неё в руке, она бы ударила прямо сейчас — в то место, где шея переходит в плечо, где бьётся сонная артерия.

Но ножа не было. Нож остался в печи, в золе, за дверью спальни, где стоял Краузе с овчаркой.

Вернер поднял осколок с её пятки — медленно, почти нежно, — и поднёс к свету. Капелька крови блестела на стекле, яркая, как рябина в сентябре.

— Краузе, — сказал он, поднимаясь, — смотри. Sie blutet. Но молчит. Смелая.

— Маленькая, но злая, — отозвался Краузе. — Wie eine Biene. Как пчела.

— Я не пчела, — сказала Варя по-русски. — Я — змея. И я укушу.

Вернер расхохотался — впервые за всё время так громко и открыто, запрокинув голову. Сигарета выпала из его рта и покатилась по полу, рассыпая искры.

— Змея! — повторил он, отсмеявшись. — Gut. Очень хорошо. Краузе, ты слышал? Змея укусит. — Он подошёл к Варе вплотную, навис над ней, заслоняя свет лампы. — Но змею можно приручить. Man kann sie zhmen. Я знаю как.

Он положил ладонь ей на затылок — так же, как вчера, когда она стояла на коленях, — и слегка надавил, заставляя опустить голову.

— На колени, змея.

Варя не шелохнулась. Её подбородок был вздёрнут, челюсть сжата, и в карих глазах горел тот самый огонь, который Вернер хотел потушить. Но не сейчас. Не так быстро.

— Краузе, — сказал он, не оборачиваясь, — приведи мать. Поставь её рядом.

Оберст-лейтенант передал поводок Вернеру и шагнул к Татьяне, которая всё ещё стояла у стены, вцепившись в края сорочки. Он взял её за локоть — вежливо, почти галантно — и подвёл к центру комнаты.

— Auf die Knie. Обе. — Вернер указал на пол.

Татьяна опустилась первой — медленно, как во сне, сорочка натянулась на её бёдрах, обрисовав широкие бёдра рожавшей женщины. Она подняла глаза на Вернера — голубые, заплаканные, — и в этом взгляде не было мольбы. Только усталость.

— Варя, — позвала она тихо. — Иди сюда.

Дочь посмотрела на мать, на её протянутую руку, на вздувшиеся вены на запястье, где вчера были верёвки. И опустилась на колени рядом с ней.

— Хорошо, — сказал Вернер и пристегнул поводок овчарки к ножке кровати. Собака легла, положив морду на лапы, но её жёлтые глаза не отрывались от женщин. — Очень хорошо. Теперь слушайте. Внимательно.

Он встал перед ними — две женщины на коленях, в ночных сорочках, с распущенными волосами. Татьяна — золотистая, пышная, с округлыми плечами и тяжёлой грудью, которая колыхалась при каждом вдохе. Варя — худая, остроугольная, с короткими русыми волосами и сжатыми кулаками на коленях.

— Вчера, — начал Вернер, расстёгивая оставшиеся пуговицы блузы, — вы были непослушными. Краузе остался недоволен. Er hat sich beschwert. — Он стянул блузу с плеч и бросил на кровать. Его торс был мускулистым, с редкими светлыми волосами на груди и старым шрамом на левом боку. — Сегодня вы исправите это.

Краузе тем временем обходил их сзади. Варя слышала его шаги, чувствовала его взгляд на своём затылке, на тонкой шее, на выступающих позвонках. Он остановился и присел сзади — она ощутила запах табака и одеколона, тот самый запах чужой власти, — и его пальцы коснулись её волос.

— Kurz, — сказал он, перебирая короткие пряди. — Wie ein Junge. Но красиво. Экзотишно.

— Ей восемнадцать, — сказал Вернер, расстёгивая ремень. — Молодая. Тебе понравится.

— Уже понравилась, — ответил Краузе и провёл пальцем по шее Вари — от затылка до ворота рубахи. Девушка вздрогнула, но не обернулась. — Вчера. Во рту. Но сегодня я хочу иначе.

Вернер спустил брюки до колен и сел на край кровати. Его член был уже твёрдым — крупным, с выступающими венами и тёмной головкой, влажной от выступившей смазки. Он похлопал ладонью по простыне рядом с собой.

— Татьяна. Сюда.

Она поднялась — колени дрожали, но спина оставалась прямой, — и подошла к кровати. Вернер взял её за бёдра, развернул к себе и стянул с неё сорочку одним движением — вверх, через голову. Её длинные волосы рассыпались по плечам, и в тусклом свете лампы она была прекрасна — та самая статная сельская красавица, которую он хотел заполучить с первого взгляда.

— Садись, — сказал он и потянул её на себя.

Татьяна опустилась на него — медленно, придерживаясь за его плечи. Её колени упёрлись в матрас по бокам от его бёдер. Вернер направил член в неё — головка коснулась влажных складок, и Татьяна задержала дыхание. Он не вошёл сразу — он держал её за талию и смотрел в глаза, смакуя этот момент.

— Скажи мне, — прошептал он по-русски, почти без акцента, — ты хочешь, чтобы твоя дочь видела это?

Татьяна молчала. Её грудь вздымалась часто, неровно, и розовые соски затвердели от холода и страха.

— Скажи, — повторил он и легонько толкнул бёдрами вверх, заставляя её ощутить давление, но не войти. — Хочешь?

— Нет, — выдохнула она.

— А придётся. — Он вошёл резко — одним движением до упора, — и Татьяна вскрикнула, запрокидывая голову. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили белые полосы на коже. Вернер замер, давая ей привыкнуть, и повернул голову к Варе.

— Смотри, змея. Учись.

Варя стояла на коленях посреди комнаты, и Краузе уже был рядом с ней. Он снял китель и аккуратно повесил его на спинку стула, затем расстегнул манжеты и закатал рукава — методично, как хирург перед операцией. Его лисье лицо с тонким шрамом на щеке было спокойным, почти скучающим.

— Встань, — приказал он.

Варя поднялась. Краузе обошёл её кругом, рассматривая, как товар на рынке. Он потрогал её запястье — тонкое, с выступающей косточкой, — и хмыкнул. Потом взял за подбородок, повернул лицо к свету.

— Вчера ты была грубой, — сказал он на ломаном русском. — Сегодня будешь нежной. Verstanden?

— Поняла, — ответила Варя ровно.

— Gut. Тогда снимай рубашка.

Она стянула отцовскую рубаху через голову — медленно, не сводя глаз с Краузе. Ткань зашуршала, упала на пол, и Варя осталась обнажённой. Её маленькая грудь с розовыми сосками напряглась от холода, рёбра проступали под бледной кожей, а между ног — тёмный треугольник волос, ещё девичьих, мягких.

Краузе протянул руку и коснулся её груди — не сжал, а просто провёл пальцами по нижней округлости, как будто пробовал товар на ощупь.

— Klein, — сказал он. — Маленькая. Но милая.

С кровати донёсся ритмичный скрип — Вернер начал двигаться в Татьяне, и её дыхание стало громче, с призвуком того самого стона, который она ненавидела в себе. Варя повернула голову и увидела мать: та сидела верхом на Вернере, её большая грудь подпрыгивала в такт толчкам, а лицо — запрокинутое, с приоткрытым ртом — было лицом женщины, которая теряет контроль над собственным телом.

— Не отвлекайся, — сказал Краузе и взял Варю за плечо. — Смотри на меня.

Он расстегнул брюки и достал член — длинный, тонкий, с загнутой вверх головкой и вздувшейся веной на нижней стороне. По сравнению с Вернером он был меньше, но что-то в его форме — в этом хищном изгибе — заставило Варю сглотнуть.

— На колени, — сказал Краузе. — Возьми в рот.

Варя опустилась. Пол был холодным, и осколки разбитой чашки всё ещё валялись рядом — она чувствовала их края коленями, но не двигалась. Краузе подошёл вплотную, и его член оказался прямо перед её лицом — она чувствовала запах: мыло, моча, что-то мускусное, мужское.

— Не кусаться, — напомнил он и положил ладонь ей на затылок. — Помни: мама смотрит.

Варя открыла рот.

Она взяла его — медленно, без вчерашней резкости, — и провела языком по головке, ощущая солёный вкус выступившей смазки. Краузе шумно выдохнул, и его пальцы сжались на её затылке.

— Ja. Gut. Теперь глубже.

Она послушалась — двинулась вперёд, вбирая его в рот до середины, потом ещё, пока головка не коснулась мягкого нёба. Краузе застонал — тихо, сквозь зубы — и начал двигаться сам, толкаясь ей в горло мелкими, точными толчками.

— Sie ist gut, Werner, — бросил он через плечо. — Besser als gestern. Лучше.

— Я же говорил, — отозвался Вернер, не сбавляя темпа. Татьяна уже не сдерживала стонов — они вырывались из неё с каждым толчком, громкие, влажные, и кровать скрипела всё быстрее. — Учится. Обе учатся.

Краузе вынул член изо рта Вари — со звуком, с нитью слюны, потянувшейся от её губ, — и присел перед ней на корточки. Его зеленоватые глаза оказались на уровне её глаз, и в них Варя увидела не злость, не похоть даже, — а холодный, хирургический интерес.

— Теперь ты ляжешь, — сказал он, — и раздвинешь ноги. Я хочу посмотреть, что у тебя там. Ganz genau. Очень внимательно.

Варя легла на спину — прямо на дощатый пол, на осколки, которые впивались в лопатки и крестец. Она раздвинула ноги, согнув их в коленях, и Краузе опустился между ними. Он не торопился — сначала провёл пальцами по внутренней стороне её бедра, от колена к паху, и кожа покрылась мурашками от его прикосновения.

— Glatt, — пробормотал он. — Гладкая. Wie Seide.

Его пальцы коснулись её там — сначала внешних складок, которые он раздвинул большим и указательным пальцами, как раздвигают лепестки цветка. Варя закусила губу. Его прикосновение было холодным и изучающим — не грубым, но абсолютно бесчеловечным. Как будто он рассматривал не женщину, а механизм.

— Enge, — сказал он. — Узкая. Gut. — Он провёл пальцем глубже, нащупывая вход, и Варя дёрнулась. — Trocken. Сухая. Надо это исправить.

Он наклонился и плюнул ей между ног — густая слюна упала на складки, и Краузе растёр её пальцем, смешивая с собственной влагой Вари, которая начала проступать несмотря ни на что. Потому что тело не спрашивает разрешения. Потому что тело помнит вчерашний оргазм — тот самый, который вырвался из неё на глазах у матери и немцев, — и сейчас, когда пальцы Краузе двигались внутри, оно откликалось помимо воли.

— А вот и влага, — заметил Краузе с удовлетворением. — Dein Krper lgt nicht. Твоё тело не врёт.

С кровати раздался вскрик — Татьяна кончала. Её спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, и длинные светлые волосы упали на подушку. Вернер держал её за бёдра, помогая двигаться, и смотрел на её лицо — на то, как разглаживаются морщины у глаз, как приоткрывается рот в беззвучном крике, как вздрагивают ресницы. Её оргазм длился долго — может, полминуты, — и всё это время Вернер не прекращал двигаться, растягивая её удовольствие до предела.

— Смотри, Краузе, — сказал он, когда Татьяна обмякла на его груди. — Вот так должна кончать женщина. Не как твоя фройляйн. Laut. Громко.

— Моя сейчас тоже закричит, — пообещал Краузе и перевернул Варю на живот.

Она оказалась на четвереньках — колени на осколках, ладони на шершавых досках, — и Краузе встал сзади на колени. Он провёл членом по её ягодицам, оставляя влажный след, и пристроился между ног.

— Сейчас, — прошептал он ей на ухо, наклоняясь, — ты будешь хорошей дефочкой. Ja?

И вошёл.

Медленно — не так, как вчера Вернер, не рывком, а постепенно, миллиметр за миллиметром. Его тонкий, изогнутый член раздвигал её изнутри, и Варя чувствовала каждую вену, каждую неровность. Было больно — она была узкой, а он не дал ей времени привыкнуть, — но боль была не главным. Главным было унижение: стоять на четвереньках, как сука, пока мать смотрит с кровати, пока немец с лисьим лицом входит в неё сзади, пока овчарка у ножки кровати скалится и рычит.

— Enge, — повторил Краузе, начиная двигаться. — Sehr enge. — Его пальцы впились в её ягодицы, раздвигая их шире. — Aber gut. Очень хорошо.

Варя смотрела в пол — на разбитую чашку, на осколки, на пятно крови, оставленное её пяткой, — и считала толчки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. На десятом Краузе ускорился, и его дыхание стало громче. На пятнадцатом он наклонился и вцепился зубами в её плечо — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. На двадцатом она почувствовала, как внутри начинает нарастать то самое тепло — предательское, ненавистное, — и закусила губу до крови, чтобы не застонать.

— Вернер, — позвал Краузе сквозь зубы, — она молчит. Почему она молчит?

— Потому что гордая, — ответил Вернер. Он уже спихнул Татьяну с себя и теперь стоял рядом, застёгивая брюки. — Aber stolz muss gebrochen werden. Гордость нужно ломать. Дай ей.

Краузе перехватил Варю за талию и вошёл до упора — так глубоко, что головка коснулась шейки матки. Варя дёрнулась вперёд, но он держал крепко.

— Кричи, — приказал он. — Кричи, или я войду туда, куда ты не хочешь.

Он надавил пальцем на её анус — мокрым от её собственной смазки пальцем, — и Варя поняла, что он не шутит. Ни один немец здесь не шутит.

И она закричала.

Не от боли — хотя палец Краузе уже проталкивался внутрь, — а от унижения. От того, что мать смотрит. От того, что Коля, наверное, всё ещё стоит под окном и слышит. От того, что отец пропал на фронте и не придёт спасти их.

И под этот крик Краузе кончил — глубоко в ней, с долгим гортанным стоном, который больше походил на рык. Его член пульсировал внутри, выплёскивая горячее семя, и он продолжал двигаться, вдалбливая его глубже, пока последние капли не стекли по её бёдрам на пол.

Потом он вышел — резко, оставляя её пустой и опустошённой, — и поднялся, застёгивая брюки.

— Gut, — сказал он Вернеру, вытирая лоб рукавом. — Теперь твоя очередь.

Вернер посмотрел на Варю — на её скорченное на полу тело, на дрожащие плечи,

Вернер посмотрел на Варю — на её скорченное на полу тело, на дрожащие плечи, на белую спину, исчерченную красными полосами от его пальцев, — и перевёл взгляд на Татьяну. Она лежала на кровати, раскинув ноги, ещё влажная после его семени, и смотрела в потолок. Грудь вздымалась часто, живот блестел от пота, а между ног темнело мокрое пятно на скомканной простыне.

— Steh auf, — бросил он Татьяне. Встань.

Она не шевельнулась. Её голубые глаза остались прикованными к трещине в потолке — к тонкой извилистой линии, которая шла от угла к центру, и Татьяна смотрела на неё так, словно это была карта, на которой можно найти мужа.

Вернер подошёл к кровати, взял её за подбородок и повернул лицо к себе. Пальцы сжали челюсть жёстко, но не до боли — так, чтобы она видела его глаза.

— Ты будешь делать, что я скажу, — произнёс он тихо. — Или твоя дочь снова будет кричать. Lauter. Громче, чем сейчас. Понимаешь?

Татьяна сглотнула. Её горло дёрнулось под его пальцами.

— Понимаю, — сказала она одними губами.

— Gut. — Он отпустил её лицо. — Тогда встань. Подойди к дочери.

Татьяна медленно сползла с кровати. Её длинные светлые волосы — те самые, что Вернер приказал распустить, — прилипли к мокрой спине. Она шла к Варе, и каждый шаг отдавался в ней стыдом — стыдом, который уже не жёг, а лежал внутри холодным камнем. Она опустилась на колени рядом с дочерью.

Варя повернула голову. Их глаза встретились — голубые матери и карие дочери, — и в этом взгляде было всё: страх, вина, любовь, ненависть, мольба о прощении и невозможность его дать.

— Мам, — прошептала Варя. Губы едва шевелились. — Мам, я...

— Молчи, — сказала Татьяна. — Молчи, маленькая. Не говори ничего.

Краузе, уже застегнувший брюки, стоял у окна и курил. Его лисье лицо было спокойным, почти скучающим, но зеленоватые глаза блестели — он ждал продолжения.

— Вернер, — сказал он по-немецки, выпуская дым в приоткрытую створку, — ты обещал показать мне кое-что интересное. Пока что я вижу двух голых баб на полу. Это не интересно.

— Geduld, Краузе, — ответил Вернер, не оборачиваясь. Терпение. — Сейчас будет интересно.

Он подошёл к Татьяне сзади, наклонился и взял её за плечи. Его большие ладони легли на влажную кожу, и она вздрогнула всем телом — не от холода, не от страха, а от того, что прикосновениебыло знакомым. Она знала эти руки. Они были на ней вчера. Сегодня. Каждую ночь с тех пор, как он поселился в их доме.

— Сейчас ты поможешь мне, — сказал Вернер ей на ухо. — Поможешь сделать твою дочь послушной. Послушной и мокрой. Ja?

Она не хотела этого. Она не хотела, чтобы её руки — эти руки, что принимали роды и перевязывали раны, — касались дочери так, как хотел Вернер. Но его пальцы всё ещё лежали на её плечах, тёплые, тяжёлые, и она чувствовала запах его табака, чувствовала его дыхание на своей шее — и её тело уже знало, что будет дальше. Знал каждый мускул в животе, каждая жилка в бёдрах.

— Ты же не хочешь, чтобы дочь снова кричала, — шепнул Вернер ей на ухо, по-русски, с этим его акцентом, что делал каждое слово чужим и оттого ещё более страшным. — Ты же хорошая мать. Gute Mutter. Заботливая.

Татьяна закрыла глаза. Перед ней стояла Варя — обнажённая, скорченная на полу, и между её бёдер ещё блестело семя Краузе, и тонкая струйка крови из прокушенной губы стекала по подбородку. Варя смотрела на мать — не с мольбой, нет, Варя никогда не молила, — а с ужасом. С тем ужасом, когда понимаешь, что самое страшное ещё впереди.

— Прости, — одними губами сказала Татьяна. И опустилась на колени перед дочерью.

Её руки легли на плечи Вари. Холодные, чужие, дрожащие. Варя дёрнулась — рефлекторно, как от пощёчины, — но Татьяна удержала её.

— Не дёргайся, — прошептала она. Голос её был чужим, механическим, голосом не матери, а медсестры, которая делает больную процедуру. — Так надо. Так надо, маленькая.

— Мам, нет, — выдохнула Варя. — Мам, не надо, пожалуйста...

— Молчи.

Руки Татьяны скользнули ниже — по ключицам, по рёбрам, туда, где бинты раньше прижимали грудь. Теперь бинтов не было — Вернер приказал снять их ещё в первый раз, — и маленькая девичья грудь Вари была обнажена, два бледных холмика с тёмными сосками, которые затвердели от холода и страха. Татьяна коснулась их — кончиками пальцев, едва ощутимо, — и Варя всхлипнула.

— Sehr gut, — произнёс Вернер за спиной. — Дальше.

Краузе у окна перестал курить. Он повернулся к ним — рука с сигаретой замерла на полпути ко рту, — и его лисьи глаза сузились. Он не улыбался. Он смотрел — жадно, внимательно, — как мать гладит грудь своей дочери.

— Интересно, — сказал он по-немецки. — Sehr interessant.

Татьяна наклонилась ниже. Её губы коснулись плеча Вари — того самого, где Краузе оставил след зубов, — и поцеловали его. Нежно. Так, как она целовала её, когда Варя была маленькой и разбивала коленки.

— Мамочка, — прошептала Варя. Впервые за много лет назвала её так — не «мам», а «мамочка», по-детски, — и у Татьяны внутри что-то оборвалось.

Она продолжила. Её губы скользнули ниже — по груди, по животу, оставляя влажные следы. Её руки гладили бёдра дочери, раздвигали их — осторожно, но настойчиво, — и Варя вдруг поняла, что мать делает именно то, что делал Вернер с ней самой. Те же движения. Те же прикосновения. Он научил её. Он выдрессировал её, как собаку, и теперь она повторяла это на собственной дочери.

— Не закрывай глаза, — приказал Вернер. Он отошёл к столу и теперь стоял там, расставив ноги и наблюдая. — Смотри на мать. Смотри, что она делает ради тебя.

Варя открыла глаза. Татьяна стояла перед ней на коленях — её красивое лицо было мокрым от слёз, длинные волосы прилипли к щекам, — и её пальцы уже касались того места между ног дочери, куда раньше входили только чужие, немецкие, жестокие.

— Мам, — сказала Варя. Теперь это был не шёпот. Это был крик — тихий, сдавленный, но крик. — Мам, не трогай меня там. Пожалуйста. Лучше пусть они. Лучше они, чем ты.

Татьяна замерла. Её рука остановилась в сантиметре от входа — влажного, набухшего, — и она посмотрела дочери в глаза.

— Я должна, — сказала она. — Иначе он убьёт тебя. Или отдаст солдатам. Как Елену. Ты слышишь? Как Елену.

— Пусть, — сказала Варя. В её карих глазах — отцовских глазах, — стояла такая боль, какой Татьяна не видела никогда. — Пусть убьёт. Только не ты.

— Она упрямая, — подал голос Краузе. Он отошёл от окна и теперь стоял рядом с Вернером, докуривая сигарету. — Wie ihre Mutter. Как мать.

— Ничего, — ответил Вернер по-немецки. — Упрямство ломается. Главное — найти правильный инструмент.

Он подошёл к Татьяне, наклонился и взял её за запястье. Поднял её руку — ту самую, что она не решалась опустить, — и сам прижал её ладонь к промежности Вари.

— Вот так, — сказал он. — Fhlst du? Чувствуешь? Она мокрая. Она уже мокрая. Твоя дочь течёт от того, что ты её трогаешь.

Татьяна почувствовала — под её пальцами было горячо и скользко, и это не было семя Краузе, нет, это было новое, свежее, её собственная смазка, — и её чуть не вырвало. Прямо на пол, рядом с осколками чашки.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не могу.

— Можешь, — сказал Вернер. — Ты уже можешь. Ты делала это со мной. Ты делала это ртом. Теперь сделай пальцами.

Он отпустил её руку и отошёл на шаг. Татьяна осталась на коленях, с ладонью, прижатой к промежности дочери, и Варя смотрела на неё снизу — смотрела так, словно мать превратилась в чудовище.

И тогда Татьяна закрыла глаза и начала.

Её пальцы раздвинули влажные складки — осторожно, медленно, как она делала это сама с собой много лет назад, когда была молодой и муж ещё не ушёл на фронт. Она нашла вход и обвела его кончиком указательного пальца — кругом, ещё кругом, — и Варя всхлипнула. Не от возбуждения. От стыда.

— Вот так, — сказал Вернер. Его голос стал ниже, гортаннее. — Дальше.

Палец Татьяны скользнул внутрь — сначала одна фаланга, потом две, — и Варя застонала. Это был не стон удовольствия — это был стон человека, которого режут, — но её тело предало её. Мышцы сжались вокруг пальца матери, втягивая его глубже, и Татьяна почувствовала, как изнутри вытекает новая влага — тёплая, тягучая, — и смачивает её руку.

— Мам, — прошептала Варя. Теперь уже без крика. Просто тихо, безнадёжно. — Мама, зачем...

— Чтобы ты жила, — ответила Татьяна. Она открыла глаза, и в них стояли слёзы — но она уже не плакала. Она смотрела на свою руку, которая двигалась внутри дочери, и говорила ровным, почти спокойным голосом. — Чтобы ты жила. Понимаешь? Чтобы ты выжила в этой войне, вышла замуж, родила детей. Чтобы у тебя была жизнь. А это... это просто тело. Просто тело, Варя. Оно выдержит.

Она ввела второй палец. Варя вскрикнула — теперь громче, — и её ноги раздвинулись шире, непроизвольно, сами собой.

— Gut, — сказал Краузе. — Sehr gut. Она учится.

Вернер расстегнул брюки. Его член уже стоял — твёрдый, набухший, с влажной головкой, — и он начал медленно гладить его, глядя на мать и дочь.

— Теперь языком, — приказал он. — Leck sie. Оближи. Как ты делала мне.

Татьяна замерла. Её пальцы всё ещё были внутри Вари, и она чувствовала, как мышцы дочери пульсируют вокруг них — быстро, хаотично, — но приказ Вернера прозвучал как пощёчина. Этого она не ожидала. Этого она не могла.

— Нет, — сказала она. — Нет, только не это. Пожалуйста. Только не это.

— Тогда я позову Краузе, — сказал Вернер. Теперь он говорил по-русски, чтобы Варя тоже понимала. — Он войдёт в неё сзади. Туда, где узко. И будет входить, пока не порвёт. Ты этого хочешь?

Татьяна посмотрела на Варю. На её лицо — бледное, с закушенной губой. На её глаза — в них уже не было боли. В них была пустота. Та самая пустота, которую Татьяна видела в зеркале каждое утро.

И она наклонилась.

Её губы коснулись лобка Вари — там, где тёмные волоски уже начали виться, но ещё были редкими, детскими. Она поцеловала его — так, как когда-то целовала мужа, — и двинулась ниже.

Запах ударил ей в нос. Запах дочери — острый, мускусный, с примесью спермы Краузе и чего-то ещё, сладковатого, что было только у Вари, — и Татьяну замутило снова. Но она не остановилаь. Её язык скользнул между складками, нашёл клитор — маленький, набухший, — и коснулся его.

Варя закричала. Теперь уже по-настоящему — громко, отчаянно, — и её тело изогнулось дугой. Ноги разъехались ещё шире, таз подался вперёд, и она кончила. Прямо в рот матери. Спазмы сжали её изнутри, и новая волна влаги выплеснулась на язык Татьяны, и та почувствовала этот вкус — вкус своей дочери, — и её саму вырвало.

Она отвернулась, и её стошнило на пол — желчью, потому что в желудке ничего не было, — а Вернер засмеялся.

— Вот видишь, — сказал он. — Она кончила. Твоя дочь кончила от твоего языка. Ты хорошая мать. Gute Mutter.

Он перестал гладить себя и подошёл к Варе. Та лежала на полу, раскинув ноги, ещё вздрагивая от оргазма, и её лицо было залито слезами и кровью. Она не смотрела ни на кого. Её глаза были прикованы к трещине в потолке — той самой, на которую смотрела Татьяна.

— Теперь ты, — сказал Вернер Краузе. — Она готова. Возьми её.

Краузе отбросил окурок в открытое окно и шагнул к Варе. Его член уже был расстёгнут и стоял — длинный, бледный, с красной головкой, — и он опустился на колени между её ног.

— Нет, — сказала Татьяна. Она всё ещё стояла на коленях, с желчью на губах, с трясущимися руками. — Нет, я сделала всё. Ты обещал...

— Я обещал, что не позову его, — перебил Вернер. — Я и не зову. Он сам хочет. Nicht wahr, Краузе?

— Ja, — сказал Краузе, приставляя головку ко входу. — Selbst. Сам.

Он вошёл в Варю одним движением — резким, до упора, — и та даже не вскрикнула. Её уже не осталось крика. Она только зажмурилась и вцепилась пальцами в доски пола, царапая их ногтями.

Краузе начал двигаться. Медленно, ритмично, с удовольствием. Каждый толчок вбивал тело Вари в пол, и её спина скользила по дереву, оставляя мокрый след пота. Его пальцы сжимали её бёдра, его дыхание было хриплым, и он говорил что-то по-немецки — слова, которые Татьяна не понимала, но интонация была довольной, сытой.

Вернер подошёл к Татьяне сзади и взял её за волосы. Задрал её голову так, чтобы она смотрела.

— Смотри, — сказал он. — Смотри, что ты сделала. Ты сделала её мокрой. Ты подготовила её. Ты помогла.

Татьяна смотрела. Она видела, как член Краузе входит и выходит из тела её дочери — мокрый, блестящий, — и с каждым движением раздаётся влажный звук. Она видела, как Варя лежит, не шевелясь, уставившись в потолок. Она видела, как Краузе наклоняется и кусает Варю за плечо — в то же место, что и раньше, — и слышала, как он стонет.

— Теперь ты, — сказал Вернер, разворачивая Татьяну к себе. — Встань на четвереньки.

Она повиновалась. Её колени ударились о доски, её ладони упёрлись в пол рядом с лужей собственной рвоты, и она почувствовала, как Вернер задирает её сорочку. Ту самую, что он когда-то подарил ей — белую, кружевную, — и теперь она была мятой, грязной и воняла потом.

Он вошёл в неё сзади. Резко, без предупреждения — его член протолкнулся внутрь, и Татьяна застонала, потому что даже сейчас, даже после всего, её тело ответило. Мышцы сжались вокруг него, привычно, послушно, и она почувствовала, как внутри начинает нарастать то самое тепло — предательское, ненавистное, — от которого она уже не могла убежать.

— Хорошая сука, — сказал Вернер, начиная двигаться. — Gute Hndin. Знает своё место.

Краузе в это время ускорился. Его толчки стали быстрее, жёстче, и Варя вдруг застонала — не от боли, нет, от того самого, ненавистного, что накатывало на неё вопреки всему. Её бёдра начали двигаться навстречу немцу, и она ненавидела себя за это, но ничего не могла поделать.

— Ja, — выдохнул Краузе. — Ja, komm. Кончай.

И Варя кончила. Снова. Спазмы сжали её изнутри, захлёстывая член Краузе, и он тоже кончил — с громким стоном, изливаясь глубоко в неё, смешивая своё семя с тем, что уже было внутри.

Они кончали одновременно — мать и дочь, — под чужими мужчинами, на грязном полу своего дома, и их крики сплелись в один отчаянный, животный вопль, который, наверное, был слышен на другом конце села.

Первым вышел Краузе. Он встал, застегнул брюки, закурил новую сигарету и вернулся к окну.

— Неплохо, — сказал он. — Но девочку подучи ещё. Слишком тихая.

Вернер не ответил. Он продолжал вбиваться в Татьяну, и теперь его движения были грубыми, почти яростными — он брал её не для удовольствия, а чтобы добить. Чтобы она запомнила. Чтобы каждое движение внутри неё впечаталось в память, как клеймо.

— Ты сделала это, — шептал он, наклоняясь к её уху. — Ты трахала свою дочь ртом. Ты лизала её. Ты сделала её мокрой для Краузе. Ты — gute Mutter. Лучшая мать.

Татьяна плакала. Слёзы стекали по её щекам и капали на пол, смешиваясь с желчью и спермой, и каждый толчок Вернера вбивал её лицом в эту лужу.

— Скажи, — потребовал он. — Скажи, что ты хорошая мать.

— Я... — Её голос сорвался. — Я хорошая мать.

— Скажи, что ты сделаешь это снова.

— Я... сделаю... снова...

— Если я скажу — ты будешь лизать её каждую ночь. Каждую ночь, пока мы здесь. Ja?

— Да, — выдохнула Татьяна. — Да. Каждую ночь.

Вернер кончил — глубоко в неё, с долгим гортанным стоном, — и вышел. Татьяна рухнула на пол, лицом в грязь, и её плечи тряслись от рыданий.

Варя лежала рядом — такая же раздавленная, такая же грязная, — и их глаза встретились. Мать и дочь. Два растоптанных тела на полу собственного дома.

— Прости, — прошептала Татьяна. — Прости меня, маленькая. Прости.

Варя не ответила. Она просто закрыла глаза — закрыла и больше не открывала, — словно пыталась исчезнуть из этого мира, в котором мать лижет её между ног, а потом просит прощения.

Краузе докурил сигарету и швырнул окурок в окно.

— Вернер, — сказал он, — у тебя есть ещё самогон?

— В горнице, — ответил тот, застёгивая брюки. — На столе.

— Тогда пошли. Пусть отдыхают. — Он кивнул на женщин. — Им ещё силы понадобятся. Солдаты ждут своей очереди.

Татьяна вздрогнула. Она подняла голову — с лица свисала нитка слюны и желчи, — и посмотрела на Вернера.

— Ты обещал... — начала она.

— Я обещал, что не убью, — перебил Вернер. — Про солдат я ничего не говорил. — Он усмехнулся, и его холодные голубые глаза блеснули в свете лампы. — Но это будет завтра. Сегодня ты свою работу сделала.

Они вышли в горницу. Дверь осталась приоткрытой — неприкрытой, — и из-за неё слышался звон стаканов, немецкая речь и смех Краузе.

А в спальне, на грязном полу, мать и дочь лежали рядом — два обнажённых тела, мокрых от пота, слёз и чужого семени. И Варя вдруг заговорила.

— Я убью его.

Татьяна повернула голову. Варя всё ещё лежала с закрытыми глазами, но её губы шевелились.

— Что?

— Я убью его. — Варя открыла глаза. Красные, опухшие, но не пустые — в них горел огонь. — И Краузе. И Штайнера. И всех, кто придёт завтра. Всех.

— Варя, не надо...

— Нож в горнице. В моих брюках. — Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово звучало как удар. — Я доберусь до него. Я встану и доберусь.

Она попыталась подняться, но её ноги подкосились. Она рухнула обратно — в лужу собственной крови и спермы, — и застонала от боли.

— Ты не сможешь, — сказала Татьяна. — Ты даже встать не можешь.

— Смогу. — Варя поползла. Медленно, через силу, царапая ногтями доски. Её бёдра были в крови, её колени скользили по грязи, но она ползла — к двери, к горнице, к ножу. — Я смогу. Я обещала ему. Я обещала себе.

— Варя! — Татьяна вскочила на колени. — Варя, остановись! Они убьют тебя!

— Пусть. — Варя доползла до двери и схватилась за косяк. — Лучше смерть, чем это. Лучше смерть, чем то, что ты сделала.

Татьяна замерла. Слова ударили её сильнее, чем все удары Вернера вместе взятые.

— Ты... ты не понимаешь...

— Понимаю. — Варя повернула голову, и в её взгляде было что-то, чего Таьяна никогда не видела. Не ненависть. Хуже. Презрение. — Ты сделала это, потому что боялась за меня. Я понимаю. Но от этого не легче. Ни мне. Ни тебе.

Она подтянулась на руках и выползла в горницу. Татьяна осталась в спальне — на коленях, в луже грязи, — и смотрела ей вслед.

В горнице Краузе пил самогон. Вернер сидел за столом, закинув ноги на скамью, и курил. Они не заметили Варю сразу — она ползла по полу, тихо, как змея, — и её рука уже тянулась к брюкам, что валялись под столом.

Но Краузе обернулся.

— О! — Он улыбнулся — той самой лисьей, опасной улыбкой. — Девочка хочет добавки.

Вернер повернул голову. Увидел Варю на полу. Увидел её руку, тянущуюся к брюкам. Увидел — и понял.

Он поднялся — медленно, спокойно, — подошёл к ней и наступил сапогом на её запястье.

— Нет, — сказал он. — Не сегодня.

Варя закричала — от боли, от ярости, от бессилия. Немецкий сапог раздавил её запястье, и она почувствовала, как хрустят кости.

— Там нож, — пояснил Вернер Краузе, наклоняясь и подбирая с пола брюки. Он вытащил из кармана нож — маленький кухонный нож с деревянной ручкой, — и бросил его на стол. — Девочка хотела нас зарезать.

Краузе поднял нож, осмотрел его и хмыкнул.

— Этим? — Он покрутил лезвие в пальцах. — Этим можно только хлеб резать.

— Вот именно, — сказал Вернер. Он наклонился к Варе и взял её за подбородок. — Ты храбрая. Aber dumm. Очень глупая. — Он провёл пальцем по её щеке, стирая слезу. — Но ничего. Глупость лечится. Болью.

Он выпрямился и повернулся к Краузе.

— Приведи Штайнера. И скажи солдатам — завтра будет развлечение. — Он посмотрел на Варю, что лежала у его ног, держась за раздавленное запястье. — А пока — пусть отдохнёт. Завтра ей понадобятся силы.

Краузе кивнул и вышел. Его шаги простучали по крыльцу, скрипнула калитка, и во дворе раздался лай овчарки.

Вернер поднял Варю с пола — легко, как тряпичную куклу, — и понёс обратно в спальню. Бросил её на кровать, рядом с Татьяной, что всё ещё сидела на полу, не в силах подняться.

— Спите, — сказал он. — Завтра тяжёлый день.

И вышел, прикрыв за собой дверь.

За стеной, в своём доме, Коля стоял у окна. Его лицо было мокрым от слёз, его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони, а его член болезненно стоял в штанах — потому что он всё видел. Он видел каждое движение — мать, что лизала дочь, и дочь, что кричала, и немцев, что смеялись. Он видел и ничего не мог сделать — только стоять и смотреть, захлёбываясь стыдом и ненавистью.

Его пальцы сами собой расстегнули ширинку. Член выпрыгнул наружу — твёрдый, горячий, мокрый на конце, — и Коля начал гладить его, быстро, яростно, ненавидя себя за каждое движение, но не в силах остановиться. Он представлял Татьяну на коленях. Представлял Варю, что изгибается на полу. Представлял их обеих — вместе, сплетённых, мокрых, — и стонал сквозь сжатые зубы, пока его семя не выплеснулось на подоконник.

А за его спиной мать — Елена — лежала на кровати, уставившись в потолок. Она тоже всё слышала. И она знала, что делает её сын у окна. Она слышала его дыхание. Слышала его стон. И ничего не говорила. Просто лежала и смотрела в потолок — в трещину, что идёт от угла до центра.

— Коля, — тихо сказала она. — Иди спать.

— Да, мам, — ответил он, застёгивая брюки. — Сейчас.

Но он конечно же никуда не ушел. Он остался у окна — смотреть, слушать и ждать рассвета.