Лика, сгорбившись, сидела на коленях, словно её спина не могла выпрямиться под тяжестью только что совершённого. Она давилась, пытаясь протолкнуть чуждую, мерзкую субстанцию. Горло вздрагивало от последних судорожных спазмов. 

С подбородка и покрасневших губ стекали густые, мутно-белые струйки, смешиваясь с грязью, слюной и слезами, образуя на её груди отвратительные, блестящие дорожки. Она дышала через рот, и каждый выдох выносил наружу остатки его спермы.

Димон, почувствовав, как её мышцы наконец обмякли, а сопротивление испарилось, словно и не было, отпустил её бёдра. Он отошёл к брошенным рюкзакам, порылся в одном из них и вытащил пластиковую бутылку с водой. Подойдя к Лике, он без предупреждения плеснул воду из бутылки прямо ей на лицо, смывая часть грязи и белых потёков.

— На, освежись, шлюха, — сказал он беззлобно. — И приведи себя в порядок. Не очень презентабельно выглядишь. Следующий клиент может испугаться.

Лика сразу поняла, что от неё хотят. Она чуть ли не сама выхватила из его рук бутылку и выплеснула на ладонь немного воды. Грубо провела мокрой рукой по лицу, смывая остатки позора. 

Затем она поднесла бутылку ко рту, энергично прополоскала рот и сплюнула в мох сгусток белой слюны. Её действия были лишены стыда. Это было что-то вроде гигиенической процедуры.

Сергей, отдышавшись, толкнул плечом Пашу, который всё ещё стоял как вкопанный, сжимая в кулаке свой массивный член, и смотрел на Лику с ненасытной, животной страстью.

— Ну что, Паш? — бросил Сергей, делая широкий, гостеприимный жест в её сторону, как бы демонстрируя испытанный, но всё ещё более чем годный товар. — Твоя очередь. Нечего зря время тянуть. Наша дорогая тётя Лика уже вошла во вкус. Видал, как она глотала? Профессионал. Не заставляй даму ждать. Иди, получай своё. Ты же её, — он усмехнулся, — с детства любил. Самый верный поклонник. 

Когда Паша тяжёлой поступью подошёл вплотную, выставив вперёд свой главный аргумент, она уже не сжималась в ожидании принуждения. 

Его член был внушительным и откровенно пугающим. Толстый, с ярко выраженными венами, с крупной, тёмно-лиловой головкой, он казался слишком большим для человеческого тела, таким можно было душить. 

Лика сама, без команды, опустилась на колени. Она потянулась к нему первой, не дожидаясь рывка за волосы, и обхватила его за толстое, жилистое основание, ощутив пульсацию дикой силы.

Запретный восторг, как крепчайший самогон, ударил ей в голову. Весь адреналин, что клокотал в ней под маской ужаса, оказался самым чистым и огненным наркотиком, который только можно было представить. Сильнее любого алкоголя и таблетки экстази.

Эта абсолютная, животная власть, с которой они взяли её, не спрашивая «можно», не играя в дурацкие комплименты и ухаживания. Это было то самое. Сокровенное. 

То, о чём она боялась думать даже в кромешной тьме ночи, когда тело ныло от одиночества, а воображение рисовало картины, от которых хотелось сгореть со стыда. Это была чистая, лишённая всяких покровов, правда.

Она сама взяла его в рот и уверенно повела головой. Чувствительные губы обхватили пульсирующую головку, ощутив её солоноватый вкус, и пошли вниз. Лика погрузилась на член Паши сразу до основания, преодолевая естественное сопротивление своего тела с умением, которого не купить и не обрести за день.

В нужный момент она расслабила мышцы, позволив огромному объёму заполнить её рот до самого горла, чувствуя, как её глотка протестует, сжимается, но потом сдаётся. 

Она уткнулась носом в его лобок, и Паша, этот здоровый парень, ахнул. Сдавленный, хриплый стон сокрушительного удовольствия вырвался из его груди. 

А Лика уже работала. Она сосала его член смачно, с чувством. Щёки ритмично втягивались, плотно облегая его толщину, а гибкий, умелый язык танцевал вокруг головки, выписывая изящные восьмёрки. Громкие, влажные причмокивания разнеслись по поляне.

При этом Лика не торопилась, пытаясь растянуть удовольствие, и себе и Паше. Она знала, что делает. Каждое движение было выверенным, отточенным годами практики. Она водила головой вверх-вниз в медленном, изматывающем темпе, останавливаясь на уретре, чтобы подразнить её кончиком языка, сжимая губы в тот самый момент, когда Паша начинал скулить от нетерпения.

Одной рукой она уверенно дрочила его основание, другой упёрлась в его бедро, контролируя глубину, и не давая ему врываться в её горло раньше времени. 

Стоя на коленях в грязи, с размазанной на груди слюной и спутанными волосами, она была полноправной хозяйкой этого огромного члена, и ей это нравилось. Она сама задавала ритм и управляла им.

Паша смотрел на неё, и его маленькие глазки расширились от удивления и восторга. Эта женщина, которую они с таким трудом заманили в лес, которую ломали и унижали, вдруг оказалась самим дьяволом. 

Чертовкой. Искушённой, опытной шлюхой, которая знает о мужском теле больше, чем он сам. И она работала так, как не работала ни одна из тех пьяных девчонок, которых они трахали раньше.

Лика наслаждалась каждым его стоном и вздрагиванием мощных бёдер. Она чувствовала его солёный, горьковатый вкус, и её собственное тело отзывалось на него волной сладострастного жара. 

Она брала его член глубоко, медленно выпускала, снова брала, и с каждым разом уходила чуть дальше, чуть глубже, тренируя своё горло принимать эту пугающую толщину. 

Каждый глоток был её маленькой, личной победой. Из уголков её рта текла слюна, смешанная с его смазкой, она капала на её грудь, но Лика не обращала на это никакого внимания.

Было очевидно, что она явно получает кайф от процесса, от Пашиного размера и от его безмолвной, но очевидной реакции. От власти, которую давало её мастерство. 

За свою жизнь Лика отсосала не мало членов. Она была замужем, потом у неё были любовники. 

Она умела и любила это дело. И сейчас, в этом лесу, она вдруг поняла, что это умение - её самое мощное оружие. 

Она была грязной, униженной и опозоренной, но в этот миг она ощущала себя абсолютно свободной в своём новом, бесконечно соблазнительном амплуа.

— Наконец-то! — засмеялся Паша, потной ладонью притянув её голову к своему животу. — Проснулась, шалава! А то работала сначала спустя рукава, без души! Вот так, охуенно! Глотай, глотай, моя мечта, моя звезда!

Он с хозяйской жестокостью сжал её волосы, и начал в размеренном темпе насаживать её рот на себя. Теперь, когда она перестала огрызаться, он хотел прочувствовать каждое движение её губ и сокращение её влажного горла на своем члене.

— Молчи,. .. урод... — неожиданно раздался её голос, когда она ненадолго оторвалась, чтобы жадно глотнуть воздух. — С твоими-то... скромными данными... ещё повезло, что... я вообще... этот корявый обрубок... в рот взяла...

Она выдохнула это с ядовитой, презрительной усмешкой, но уже без прежней, сжигающей изнутри злости. Её привычная колкость и многолетняя привычка жалить словами, даже стоя на коленях, никуда не делись. Для неё это было также естественно, как дышать. 

Пацаны взорвались. Громкий хохот разорвал тишину леса, эхом заметался среди сосен и спугнул птиц в кронах деревьев. Сергей запрокинул голову, Димон ухмылялся, довольно покачивая головой.

— Блядь, да она нас же ещё и обсирает, пока сосёт! — воскликнул Сергей, тыча в неё пальцем. — Работает и комментирует! Мастер на все руки, универсальный солдат! Давай, Паш, хорошенько трахни её в глотку, чтобы не болтала лишнего!

— А что, — она снова оторвалась, медленно, с явной неохотой выпуская член изо рта. 

Её пухлые, красные губы блестели как спелые вишни. Она перевела дыхание, облизав нижнюю губу кончиком языка. 

— Критикуешь, предлагай. Сам бы попробовал... эту дубину... в свою глотку затолкать. — Она делала паузы, прерываясь на сосание Пашиного члена. — Небось, сдох бы на месте... от одного страха... и от зависти, что у Паши больше, чем у тебя когда-либо будет.

Сергей поперхнулся смехом, его лицо дёрнулось в сложной гримасе обиды, злости и невольного восхищения. А Лика, не дожидаясь ответа, снова взяла член Паши в рот, и продолжила сосать с удвоенной энергией, будто этот словесный выпад только раззадорил её и дал новую порцию адреналина. 

Голова задвигалась быстрее, губы сжались плотнее, и она с тожеством посмотрела на Сергея, не отрываясь от члена его приятеля. 

— Ну что, заговорила, завелась наша певица! — Димон шагнул к ней сзади. 

Руки, уже успевшие соскучиться по её телу, властно легли на её плечи и грубо, без предисловий, притянули к себе.

Димон нащупал тонкую завязку топа на её спине, и одним резким движением потянул на себя. Узел поддался, ткань ослабла и сползла с плеч, обнажая идеальные формы груди. 

Димон стянул топ вниз по её рукам и небрежно, отбросил в сторону. Тонкий лоскут бесшумно упал в мох, превратившись в бесполезную тряпку.

Приятная, обжигающая прохлада лесного воздуха окутала её освобождённые сиськи. Кожа, распаренная под мокрой тканью, впитала это прикосновение каждой порой, соски отозвались острой, сладкой болью.

Совершенные сиськи Лики словно задышали, впервые за этот бесконечный, душный день. Они колыхнулись в такт её прерывистому дыханию, притягивая к себе взгляды всех троих.

К ним тут же припали руки Димона. Горячие ладони с жадностью накрыли эту мягкую, податливую тяжесть. Он мял их с наслаждением, с чувством глубокого, собственнического удовлетворения. Пропускал сквозь пальцы, прикидывая их вес и упругость. 

В этот раз он действовал ещё требовательнее, ощущая под ладонями её ответную реакцию. Каждое сжатие сосков отдавалось дрожью в её теле.

— Значит, таки нравится, сучка? — его голос опалил её затылок. — Признавайся, наконец! Кайфуешь, блядь, от наших здоровенных херов? От того, что мы тебя, как тряпку, используем?

Он сжал её соски, выкручивая их между большими и указательными пальцами, заставив её прогнуться в спине, и ещё сильнее насадиться ртом на Пашу.

— А как же... — выдохнула она, и её голос вдруг прорвался странным, чуть ли не счастливым смешком. Она говорила с трудом, продолжая припадать ртом к Пашиному члену, и слова вырывались из неё сбивчивыми порциями. — Лучше, чем... слушать твои тупые... дешёвые анекдоты... Димон... 

Она на секунду оторвалась, чтобы глотнуть воздуха, и её мокрые, блестящие губы растянулись в кривой, безумной улыбке.

— Гораздо... продуктивнее...

Она дёрнула головой, принимая Пашу в самое горло, и на мгновение задержалась, чувствуя, как её глотка пульсирует вокруг его головки. 

Пацаны взорвались. Грянул дикий, победный, хохот. Сергей хлопал ладонью по земле, Паша, стоявший над ней, заржал так, что его член дёрнулся у неё во рту, и ей пришлось удерживать его губами, чтобы не выскользнул. Димон, сжимавший её груди, уткнулся лицом в её затылок, и его смех вибрацией отдавался в её позвоночнике.

Они смеялись над ней и над её словами, а она продолжала сосать, ни на что не обращая внимания. Её тело, повинуясь уже какой-то тёмной, независимой от разума воле, работало с отточенным, механическим рвением. 

Голова ритмично двигалась вверх-вниз. Язык продолжал свою искусную, сладострастную работу. Губы сжимались и разжимались с влажными, чавкающими звуками.

Тяжёлое, хриплое дыхание Паши смешивалось с одобрительными, похабными выкриками Сергея. Димон за её спиной что-то бормотал, не прекращая мять её сиськи. 

Всё это слилось в один плотный, низкочастотный шум, в котором тонули остатки мыслей. И сквозь этот шум, как луч света сквозь грязное, заплёванное стекло подъезда, прорвалось воспоминание. 

***

Летняя жара. 

Прохладная полутьма её кухни. Полосатые шторы в цветочек колышутся от сквозняка и липнут к открытой форточке. 

За окном раскалённый асфальт, ленивое жужжание мух и далёкий стук детского мяча. А здесь, в этой спасительной тени, пахнет вишней, ванилью и её духами.

Она, молодая, уставшая после работы, но счастливая, наливает в гранёные стаканы холодный вишнёвый компот. Тёмно-рубиновая жидкость плещется о толстые стенки, пузырьки воздуха поднимаются со дна. 

Два пацанёнка сидят за столом, болтая ногами в коротких шортах, их сандалии не достают до пола и висят в воздухе, описывая ленивые круги. 

Серёжка и Пашка.

Она дразнит их. Намеренно медленно поправляет лямку лёгкого, шёлкового халатика, который то и дело соскальзывает с округлого плеча. 

Расхаживает перед ними, забавляясь тем, как эти мальчишки смотрят на неё восторженными, преданными и абсолютно чистыми глазами. В их взглядах нет ещё ни капли той грязи, что будет потом. 

Лишь слепое, детское обожание. И она уверена, что эти двое никогда, никому не дадут её в обиду, что они будут стоять за неё стеной и, если понадобится, умрут за неё. 

Она ловит эти взгляды и чувствует себя молодой, красивой и нужной. 

— Нате, орлы, — говорит она, ставя перед ними стаканы. — Пейте.

Они тянутся к стаканам, и пьют, не отрывая от неё глаз.

Ей забавен этот их восторг. Она знает, что хороша. Знает, что они вырастут и вспомнят её, тёть Лику, которая пахла вишней и чем-то сладким, и у которой был самый красивый халат на свете. Ей нравится эта чистая, невинная, не требующая платы, власть.

Она поправляет волосы, медленно заправляя выбившуюся прядь за ухо, и ловит на себе их взгляды, жадно впитывающие каждое её движение. И смеётся. Звонко и беззаботно. 

— Ну что, мальчики, вкусно? — спрашивает она, оборачиваясь, и халатик её распахивается ровно настолько, чтобы они увидели край белого, кружевного лифчика.

Они кивают, краснея до корней волос, пряча глаза в стаканы. Серёжка тогда поперхнулся и закашлялся, а Пашка смотрел на неё, открыв рот и забыв про компот.

— Спасибо, тёть Лика! Вкусно... — звенит высокий, мальчишеский голосок Серёги. Его щёки раскраснелись, он сжимает стакан обеими руками, будто это сокровище. — Вы у нас самая лучшая!

— Ага, — смущённо поддакивает Пашка, краснея так, что заливаются даже маленькие, аккуратные уши. — Вы... самая красивая. Во всём мире.

Она снова смеётся. Гладит его, и её рука путается в мягких, детских прядях. 

— Пейте, мальчики. До дна. Вырастете большие, — говорит она. — Кто не допьёт, тот вырастет маленьким и несчастным.

Они допивают. Смотрят на неё. Обожают её. 

Компот сладкий, вишня тает на языке. За окном шумят тополя, где-то лает собака. Обычный, тёплый, бесконечно далёкий вечер.

Лето. Духота.

***

Реальность вернулась с жестокой, обжигающей резкостью. 

Пальцы Пашки, те самые, что когда-то сжимали стакан с компотом, теперь вцепились в её волосы у самого затылка. Собрали их в тугой, безжалостный кулак и насаживали её горло на свой повзрослевший, налитый кровью член. Она чувствовала, как пульсируют вены на его стволе, касаясь языком каждой. 

И она брала его глубоко, до спазма, до чёрных мушек перед глазами. Её горло  сглатывало и привыкало к этой чудовищной, растягивающей полноте. 

— Блядь, тёть Лик, — хрипло, с надрывом выдохнул Паша.

Его широкая, потная ладонь грубо провела по её мокрой, залитой слюной и слезами щеке. Он заставил её поднять глаза и посмотреть на него. Прямо как тогда. Только теперь всё было иначе.

— Я вам, помнится, в десять лет признание в любви писал.

Его голос дрогнул от сладкого, извращённого торжества, которое распирало широкую грудь.

— Карандашом, в школьной тетрадке в клеточку. Помните? 

Она помнила.

Тонкий, мятый листок, вырванный из середины тетрадки. Кривые буквы, стёртые ластиком до дыр в том месте, где слово «люблю» никак не хотело получаться ровным. 

«Я вас люблю и хочу на вас жениться, когда вырасту». 

Он подсунул записку под дверь её квартиры и убежал так быстро, что сандалия слетела с ноги, и он потом полчаса искал её в кустах у подъезда.

Она тогда засмеялась, потрепала его по макушке и сказала: "Вырастешь, посмотрим, Пашенька".

— Ага, блядь, вот как сбываются детские мечты, — его голос сорвался на сиплый, влажный шёпот. — Охуенно просто! Прямо как в сказке! 

Она что-то промычала в ответ. Звук вырвался из её сдавленной глотки глухой, вибрирующей нотой. Просто звук. Подтверждение того, что она здесь, что она слышит и помнит. 

Паша снова впился в её волосы, заставляя её уставшие, послушные челюсти погрузиться на его член глубже.

— А я тебе цветы на восьмое марта таскал, — подхватил Сергей. 

Расслабленный и размякший, он стоял у сосны,   но глаза его, устремлённые на Лику, вдруг стали далёкими, смотрящими сквозь неё и сквозь время. 

— Гвоздики, блядь. Красные, дешёвые, из палисадника соседей. Ночью перелез через забор, ободрал руки о шиповник, но нарвал целый букет. Мамка меня потом чуть не прибила ремнём.

Он усмехнулся и покачал головой.

— А ты мне за храбрость пятак дала, серебряный такой. Сказала: "Молодец, Серёженька, настоящий мужчина растёт". Я эту монету три года хранил. Потом потерял где-то.

— И вот... — Паша закатил глаза от нарастающего удовольствия, его мускулистые бёдра начали двигаться быстрее и ритмичнее, толкаясь в её воспалённую, покрасневшую глотку. — Мечта сбылась, блядь... 

Он говорил с трудом, выталкивая слова сквозь сбившееся, тяжёлое дыхание. Пальцы впивались в её волосы всё сильнее с каждым толчком.

— Не совсем в романтическом, сказочном ключе, конечно... но зато... — он застонал, запрокинув голову, его кадык судорожно дёрнулся, — охуенно, как оно есть... Ваш Пашка вас... наконец-то... имеет... 

Он сделал паузу, вбиваясь в неё особенно глубоко, чувствуя, как её горло пульсирует вокруг него в спазмах удушья и принятия.

— По полной, блядь, программе! — выдохнул он с облегчением. — Сбылось! Сука, сбылось!

Его слова, пропитанные сладким ядом торжества, обожгли её изнутри. Она почувствовала прилив дикого, всепоглощающего стыда. Даже дернулась, чтобы возмутиться.

Но рука Димона на её затылке, всё это время лежавшая почти невесомо, мгновенно сжалась с железной, неумолимой силой капкана. 

Он впился ей в кожу, сдавил виски и пригвоздил голову к месту. Она не могла двинуться и отстраниться. Могла только принимать каждую пульсацию Пашиного члена, каждую новую каплю его возбуждения, стекающую по её языку. До самого горького, до самого унизительного конца.

— Тихо, тихо, шлюха, — сипло, с наслаждением прошептал Димон. — Принимай благодарность, мамочка. Ты же их, этих сопляков, на ноги поставила... накормила, напоила, пожалела... 

Он провёл большим пальцем по её влажной, горячей щеке.

— Теперь они тебя... ну, в другом, более практическом смысле на ноги ставят...  — Он усмехнулся. — Симметрия, блядь. Всё по-семейному, по-родственному.

Его циничная, отвратительная шутка вызвала новый, оглушительный взрыв похабного хохота. Лика зажмурилась, пытаясь сбежать, уползти обратно в спасительную глубь памяти, в тот чистый, безопасный мир, где она была «тёть Ликой», а не «ой, Лик, какая же ты охуенная шалава, глотай глубже, не останавливайся!».

Но память, как предатель, уже подсунула ей вместо спасения новую, ещё более острую иглу.

Пашка, лет тринадцати, с разбитой в драке губой. Сидит на краешке её дивана, ссутулившись, грязные сандалии носками упираются в пол. Она, склонившись над ним, аккуратно, стараясь не сделать больно, мажет ему ранку жгучей зелёнкой, а он, морщась, смотрит на неё, не отрываясь. Его взгляд прилип к её груди.

— Потерпи, сейчас немного защиплет, — говорит она, и её дыхание касается его разбитой губы.

— Вы... вы как в кино... — шепчет он, и голос его ломается, срывается на хриплый, мальчишеский фальцет. — Самая красивая... — Говорит он женщине, в которую влюблён уже целую вечность, целых три года.

Краснеет мгновенно. От шеи до самых корней тёмных, вечно взлохмаченных волос. Опускает глаза, утыкается взглядом в свои сбитые костяшки.

— Дурак ты, Пашка, — улыбается она, проводя мягкой ваткой по его вспотевшей щеке.

...

— Дурак... 

Невольно вырвалось у неё сейчас. Слово выплюнулось вместе с воздухом из лёгких. И тут же, без паузы, без промедления, она снова припала к его члену. 

Губы жадно и страстно обхватили влажную головку, язык нашёл знакомую уже впадинку под головкой. Она не хотела прерываться ни на секунду. Ни на вздох. Потому что стоило оторваться, и память снова вонзала свои иглы.

— Ага, — тут же, не задумываясь, подхватил Паша, совершенно иначе интерпретируя её выпад. — Я дурак, что так долго, блядь, ждал этого момента! Надо было ещё в пятом классе к вам в спальню по ночам пробираться, а не письма дурацкие писать!

Его грубая, оскверняющая всё шутка  окончательно добила её. Остатки стыда испарились, как капли воды на раскалённой сковороде. Она полностью обмякла, позволив светлым, хрупким воспоминаниям о тех беззащитных мальчишках навсегда раствориться в солёном, отвратительном привкусе чужой кожи, и похабном смехе тех чужих, грубых мужчин, в которых они превратились.

Её собственный тихий, истерический, смешок безнадёжно потонул в их общем, громогласном, животном хохоте. Его никто не услышал.

Да. Теперь это были мужчины. Сильные. И они действительно только что напихали ей в рот по полной программе. Всю свою копившуюся годами обиду. Всю свою мальчишескую, нерастраченную любовь. 

Она лишь плотнее обхватила губами член Паши. Втянула щёки, провела языком по пульсирующей вене снизу доверху, и с упоением погрузилась в процесс.

Она ускорилась. Ритм сбился, потерял механическую монотонность, стал лихорадочным и отчаянным. Её голова двигалась вверх-вниз с жадной, голодной быстротой, губы смыкались на головке с влажным, чмокающим звуком, язык вылизывал каждый миллиметр, каждую набухшую жилку. Слюна текла ручьями, заливала подбородок и капала на грудь, смешиваясь с потом и грязью.

Она хотела, чтобы он кончил. Хотела почувствовать, как эта огромная, пульсирующая плоть взорвётся у неё во рту, чтобы горячий, густой, солёный поток ударил в нёбо, залил горло, заполнив её всю до краёв. Хотела глотать его, жадно, торопливо, давясь и захлёбываясь. 

Хотела быть полной им, пахнуть им, чтобы внутри неё не осталось ничего, кроме его вкуса. 

— Давай, — выдохнула она, на секунду оторвавшись. Её распухшие, блестящие губы коснулись его головки в лёгком, дразнящем поцелуе. 

— Давай, Пашенька. Тётя Лика всё проглотит. Всё, до капельки. Ты же за этим пришёл?

Она хотела этого.

Жаждала.

***

Саня сидел, вжавшись спиной в колючий, шершавый ствол старой сосны, в двадцати метрах от поляны, затаив дыхание, словно преступник на месте преступления. 

Он слышал всё. 

Каждый похабный, хриплый вздох, каждый сдавленный, влажный стон, каждый непристойно громкий, причмокивающий звук, от которого кровь стыла в жилах, превращаясь в ледяную смесь. 

Сквозь узкую щель между тёмными стволами деревьев он видел лишь кусок поляны, как кадр из самого отвратительного порнофильма. Видел сбитые в единый, потный, шевелящийся клубок тела. Видел чьи-то напряженные, блестящие от пота спины, голые, загорелые, мускулистые ляжки. И видел её. Лику.

Его мать.

Она была на коленях, утопая в зелёном мху, как на бархатной подушке позора. Её прекрасные волосы, всегда такие ухоженные, теперь были растрёпаны, слиплись и прилипли к влажным вискам и щекам. 

Её плечи напряжённо и монотонно двигались в мерзком, знакомом ритме. А над ней, подбоченясь, с ног до головы излучая самодовольство, стоял Паша и с хищной ухмылкой наблюдал за процессом, как надсмотрщик, время от времени грубо, по-хозяйски направляя её голову, указывая, как лучше сосать его член.

«Отработали… — пронеслось в голове Сани, и мысль эта была холодной и острой, как лезвие бритвы. — Отработали по полной программе. Как последнюю шлюху с вокзала».

Он знал эту знакомую до тошноты схему. Старую, как мир, классическую, пацанскую схему. Начинает всегда один, самый наглый, самый уверенный. 

Разводит, прижимает, запугивает или сладкими уговорами размягчает, неважно. Потом, когда самое страшное уже сделано и главная граница пройдена, когда жертва сломлена, появляются остальные. 

«А мне? А я что, хуже? По-братски же». И пошло-поехало. Конвейер. Отработка. Все по очереди, чтобы не было обидно.

Он и сам так делал. И не раз. С чужими девчонками, с теми, на кого было плевать. Раньше это казалось таким крутым, таким взрослым. Показателем братской сплочённости, его собственной «крутости» и права на эту добычу. 

Он тоже не раз стоял вот так рядом, как Димон, и ждал своей очереди, подбадривая друзей похабными шутками, чувствуя себя властителем мира.

Теперь эта знакомая схема внезапно обернулась к нему другим, острым, ядовитым и разрывающим душу на части, концом. Теперь на коленях, в грязи и в собственных унижениях, была не какая-то незнакомая, безликая тёлка, а его мать. 

Та, которая водила его за ручку в первый класс, которая ночи напролёт сидела у его кровати, когда он болел корью, которая смеялась его глупым шуткам и плакала из-за его двоек в школе. Та, чей запах духов и домашнего печенья был для него синонимом безопасности.

А эти… эти уебки, эти бывшие друзья… Они отрабатывали её. Отрабатывали точно так же, по тем же лекалам, с теми же ухмылками, как отрабатывали тех, чужих девчонок в тёмных подворотнях. Один, потом другой, потом третий... Всё по-братски. Всё по-пацански.

В горле встал огромный, колючий ком, не дающий дышать. Мир поплыл перед глазами, закружился и заплясал в каком-то ужасном, пьяном хороводе. Он больше не мог это видеть. Не мог этого слышать. 

Ему нужно было бежать. Бежать куда угодно, сделать что-то обыденное, простое, нормальное, чтобы зацепиться за ускользающую реальность, которая трещала и рушилась у него на глазах, как карточный домик.

Мороженое.

Да. Именно. Нужно купить мороженого. Как будто это какое-то волшебное заклинание, которое всё исправит. Он сходит в киоск, купит стаканчик, который она любила, с шоколадной крошкой, принесёт его ей, и она... она перестанет быть той шлюхой на коленях. Снова станет мамой. Улыбнётся своей обычной улыбкой, скажет: «Спасибо, сынок», и всё это окажется просто дурным сном.

Саня резко, с одержимостью рванулся с места, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и цепляясь за колючие ветки кустов. Он бежал, не оглядываясь, зажимая уши ладонями, пытаясь заглушить доносящиеся с поляны звуки, которые врезались в мозг, как раскалённые гвозди. 

Но они преследовали его, звучали внутри, в самом черепе. Хриплый смех Серёги. Удовлетворённый, животный стон Паши, сдавленный смешок его матери. Громкий, кричащий шлепок по плоти, от которого вздрагивала каждая клеточка его тела. 

«Отработали… — стучало в висках, сливаясь с бешеным, неровным ритмом его сердца. — Отработали... Её... Мою мать... По той же самой, до боли знакомой схеме...»

Он зажмурился, пытаясь изо всех сил представить её обычное, спокойное, доброе лицо, её улыбку, которая появлялась, когда он вручал ей неловкий, сделанный своими руками подарок. Он пытался представить, как вручит ей сейчас этот дурацкий стаканчик с мороженым.

Но вместо этого перед глазами, вставало её новое лицо. Запрокинутое. Искажённое. С мокрыми, грязными от слез и слюны щеками. С пустым, остекленевшим, ничего не выражающим взглядом уставшего животного. 

***

Песчинки мха, прилипшие к её избитым, покрасневшим коленям, казались теперь россыпью мельчайших алмазов, впивающихся в нежную, содранную кожу. Её тело, отделившись от разума, существовало в иной реальности навязчивого, гипнотического ритма, диктуемого её собственным телом. 

Её мир сузился до пульсирующей, живой плоти, заполнившей рот. До прерывистого, срывающегося дыхания Паши, булькающего где-то далеко над ней, как звук тонущего, захлёбывающегося наслаждением человека.

Спутанные в её грязных волосах пальцы, властно диктовали темп, сжимаясь и разжимаясь в такт её движениям.

То резко, без предупреждения, притягивали её к себе, насаживая рот на член до самого основания, то слегка отпускали, позволяя вынырнуть на поверхность. Широко открытым ртом глотнуть спасительный, холодный воздух, чтобы через секунду снова нырнуть в эту горячую, тесную глубину.

— Ох, блядь, тёть Лик... — голос Паши сорвался. 

Пропала вся его бравада и показная грубость. Сквозь дикое, нечеловеческое напряжение, в нём пробивалось неподдельное восхищение мальчишки, что когда-то смотрел на неё снизу вверх, не веря своему счастью. Только теперь он смотрел сверху. И держал её за волосы.

— Я щас кончу...— выдохнул он, и каждое слово давалось ему с невероятным трудом, продираясь сквозь стиснутые зубы и сведённые судорогой челюсти. — прямо в тебя... 

Теряя контроль, он быстрее и резче задвигал бёдрами, вбиваясь в её горло с отчаянной, неистовой силой, ища последний, самый глубокий, самый полный контакт.

— Готовь свою глотку... Принимай гостинец, дорогая... 

Он сделал паузу, и наконец дал волю своим чувствам.

— За всё... за все улыбки... за каждый, блядь, взгляд...

Он на мгновение застыл, и его член, глубоко сидящий в её горле, начал пульсировать крупной, нарастающей дрожью.

— Получай... тёть Лик... всё получай...

Её губы плотно обхватили пульсирующую головку, язык не двигался, ощущая, как под тонкой кожей нарастает и вот-вот прорвётся горячая, солёная волна. Всё её тело, каждая клетка, каждый нерв были напряжены в сладком, мучительном ожидании.

Она хотела этой расплаты. Этого горького, солёного искупления всех своих грехов: больших и маленьких, реальных и выдуманных, грехов матери и женщины, грехов той беззаботной красавицы, что слишком долго играла с огнём и наконец обожглась.

— Давай, — выдохнула она одними губами, не выпуская член изо рта. 

"Давай, Пашенька. Я всё приму".

Он сделал ещё несколько резких, яростных толчков, заставляя её снова и снова давиться. Её горло спазматически сжалось. Член упёрся в глотку, вызывая рвотный рефлекс, который она судорожно, с нечеловеческим усилием подавила.

И затем, с протяжным, срывающимся на визг стоном, он излился в неё. Её глаза закатились, но она не отстранилась, приняв всё до последней капли, чувствуя, как тёплая, чужеродная влага разливается внутри. 

Первый толчок был самым сильным. Горячая, густая струя ударила в нёбо, затекла под язык и хлынула в горло. Она жадно, боясь пролить даже каплю, проглотила. Второй, горьковатый, с металлическим оттенком толчок она поймала губами, смакуя его, как редкое вино. 

Третий, четвёртый, пятый уже били слабее, но она собирала их языком и вылизывала головку, высасывая всё до последней капли, чувствуя, как пульсация члена затихает у неё на языке.

Когда обессиленный Паша, разжал пальцы, выпуская её волосы, она не отстранилась. Ещё несколько долгих, тягучих секунд её губы оставались сомкнутыми вокруг его члена, нежно посасывая и вытягивая последние, тёплые капельки, заставляя его тело вздрагивать в запоздалых, сладких конвульсиях. 

Язык плавно, с кошачьей неторопливостью, прошёлся по нижней стороне ствола, собирая сперму, и только потом, она выпустила его.

Губы медленно разомкнулись, словно не хотели отпускать то, к чему так привыкли за эти минуты. Тонкая, прозрачная нить слюны ещё соединяла её нижнюю губу с влажной, блестящей головкой. Она дрожала, растягивалась, и наконец, не выдержав собственного веса, лопнула от её первого, едва уловимого выдоха.

Лика открыла глаза. Губы её припухли, стали неестественно полными и тёмно-розовыми от прилившей крови. На подбородке, в ямочке под нижней губой, дрожала белая, густая капля. Лика не спеша, словно в замедленной съёмке, поднесла палец к лицу, смахнула эту каплю кончиком указательного пальца и, не сводя с него глаз, облизала.

— Вкусно? — хрипло спросил Паша, всё ещё пытаясь отдышаться, грудь его тяжело и неровно вздымалась, а на лбу выступила испарина. 

Она ответила не сразу. Сначала тщательно и основательно облизала губы. Провела языком по уголкам, где скопилась белая, пенистая кашица. 

Сглотнула. Горький вкус растекался по языку, оседая на нёбе. Это был вкус мести, вкус их детских обид и взрослой, тяжелой похоти.

Но вместе с горечью пришло и неожиданное, ошеломляющее облегчение, которое освобождающим теплом разлилось по её грудной клетке. Будто все эти годы она несла на плечах непомерно тяжёлый груз, эту чёртову корону «королевы», и вот наконец она сбросила её к их ногам.

И стало невероятно легко. 

Она всё ещё стояла на коленях: в пыли, с растрепанными, спутанными волосами, с чужой спермой на губах. Униженная и использованная. Но теперь она была просто женщиной. Свободной от бремени собственного совершенства.

Она подняла глаза на Пашу, встретила его взгляд, и не размыкая губ, улыбнулась.

— А ты как думаешь? 

Спросила она. Её пальцы всё ещё касались губ. Она убрала руку и снова, уже без нужды, провела языком по нижней губе, смакуя послевкусие.

— Я всё ждала, — сказала она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь. — Когда вы перестанете быть мальчиками.

Она перевела взгляд на Сергея, тот присел у корня дерева, прислонившись спиной к шершавому стволу, с пустым, пресыщенным блаженством в глазах. Потом снова на Пашу, чьи руки уже без прежней жёсткости, перебирали пряди её волос.

— Перестали, — выдохнула она. — Поздравляю.