Внезапно, неподвижный и напоённый хвойным ароматом воздух вздрогнул и порвался от чужих, тяжёлых шагов. Из-за толстых, морщинистых стволов сосен, с шорохом раздвигая колючие, цепкие ветки низкорослого ольшаника, появились Сергей и Паша.

Они остановились на краю поляны, как два гончих пса, учуявших добычу. Их загорелые, наглые лица расплылись в абсолютно одинаковых, самодовольных ухмылках.

Потом они приблизились к ним вплотную, сбрасывая на землю, прямо у своих ног, прихваченные с пляжа рюкзаки. Один рюкзак упал боком, и из полурасстёгнутой молнии выскользнуло полотенце Лики, то самое, на котором она загорала с ними на пляже всего час назад.

Их липкие взгляды, словно грязные пальцы, поползли по фигуре Лики, задержались на её округлых ягодицах, вытянутых в позе молитвенного коленопреклонения, и остановились на главном зрелище. Там, где влажные от слюны и страсти губы, туго обхватывали член Димона.

Щёки были втянуты, челюсть работала, и каждый мокрый звук, издаваемый её ртом, звучал для них слаще любого самого неприличного анекдота. Они видели, как натягивается кожа на его члене, как пульсирует каждая венка, и как её слипшиеся ресницы касаются его лобка.

Димон, не прерывая мерного, глумливого движения её головы, лишь приоткрыл затуманенные наслаждением глаза. Уголок его рта дрогнул в едва заметной, высокомерной усмешке.

Стая собралась.

И тогда он демонстративно двинул бёдрами вперёд, глубже вгоняя себя в её глотку, так, что её шея вытянулась, а из горла вырвался сдавленный стон.

Это был жест хозяина, показывающего трофей: смотрите, какая у меня тёлка. Ваша королева. Сосёт мой хуй.

И Лика застыла с его разбухшим, распирающим рот и горло, членом, в этой вычурной, унизительной позе. Острая, парализующая волна прошла от копчика до макушки. Вся её фигура, даже в этом унижении сохранявшая какую-то гибкую грацию, мгновенно сжалась в дрожащий комок стыда и ужаса.

Тонкие, изящные плечи дернулись вверх, пытаясь, втянуть голову и спрятать лицо, чтобы скрыть этот позорный акт от посторонних. Пустые от сладострастного забвения глаза широко распахнулись.

В зрачках отразилась чудовищная картина: ухмыляющиеся рожи Паши и Сергея, стоящих в двух шагах. Смесь первобытного ужаса, стыда и полной беспомощности исказила прекрасные черты её лица в чуждую, жалкую гримасу.

Губы бессмысленно задёргались вокруг члена, кожа на всём теле резко покрылась мурашками и похолодела, будто её только что вытащили из ледяной воды.

Огромные, как блюдца, глаза метались от одного пришедшего лица к другому, и в них читалось животное непонимание. Как они смеют? Как это происходит? Этого не может быть.

Она резко дёрнулась всем телом, порывистым, нелепым движением испуганной птицы, бьющейся о стекло. Ягодицы её сжались, а спина выгнулась ещё больше, пытаясь создать хоть какой-то зазор между её унижением и взглядами этих парней.

Но рука Димона на её затылке сжалась с внезапной, железной силой, будто сработал капкан. Большие и грубые пальцы впились в затылок, и пригвоздили её голову к своему паху. Её нос плотно уперся в жесткие, курчавые волосы на лобке, и острая, унизительная боль пронзила шею, смешавшись с ужасом.

— Куда это ты собралась, красотка? — хрипло, с наслаждением растягивая слова, рассмеялся Димон.

Он не отпускал её ни на миллиметр, лишь слегка приподнял свои бёдра, ещё глубже проникая в её сжатое горло.

— Гости пожаловали. Нехорошо, не по-хозяйски перед гостями убегать. Не выгонять же их?

Из горла Лики вырвался захлёбывающийся, мокрый стон, заглушенный его членом.

— Опа-опа! — свистнул Сергей, уже приблизившись и плавно опускаясь на корточки прямо перед её лицом, как заправский зритель, устраиваясь в первом ряду партера.

— А мы тут, выходит, самое интересное пропускаем? Димонавт, нехорошо, не по-пацански! Держишь всё самое вкусное исключительно для себя одного! Этак любая тёлка зазнается.

Лика зажмурилась, но это не спасало, она чувствовала его горячий, как ожог, взгляд на своей коже.

— Да я просто начальный, вводный инструктаж провожу, — насмешливо парировал Димон. Его пальцы шевельнулись в её волосах, словно беря под уздцы взбрыкнувшую кобылку.

— Показываю новой... сотруднице, как у нас, в нашей весёлой компании, принято работать. С полной самоотдачей. Без прогулов и опозданий. А то она, понимаешь, только в должность вступает, а уже лодырничать пытается. От коллектива отрывается.

Димон дёрнул бёдрами, и Лика замычала, когда член перекрыл ей дыхание. Из глаз брызнули слезы, и она задышала носом, короткими, рваными глотками, чтобы не задохнуться.

Паша, молча обойдя их сбоку, присвистнул. Он остановился вполоборота, заложив большие пальцы за пояс своих шорт, и разглядывал Лику с ног до головы.

— Ничего себе сотрудница у нас трудоустроилась! — сказал он похабно-восторженно, с неподдельным удивлением. — Сиськи-то, сиськи какие, блядь!

Его грубая рука потянулась вперёд, очерчивая в воздухе контуры её груди, выпирающей из растянутого топика.

— Настоящие, живые, свои! Не то, что эти силиконовые подделки у всех! Держатся сами, упругие, с сосками торчком! И попка сочная, персиковая! — продолжал он, смакуя свои же слова.

— И как, способная к обучению? Усваивает материал? — Паша наклонился чуть ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от её затылка. — А то смотрю: ротик работает, но глаза бегают, невнимательная! Или ей дополнительный стимул нужен? Может, ремешком по заднице для пущей эффективности?

Лика пыталась что-то сказать. Обхватывающие член губы дрогнули, пытаясь высвободиться для крика. Но из её сдавленного, пережатого возмущением горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох. Она снова, уже слабее, дёрнула плечами, пытаясь сделать хоть какое-то движение, отстраниться хотя бы на сантиметр от их оценивающих взглядов.

Димон тут же отреагировал. Рука на её затылке резким, властным движением дёрнула её голову назад и снова вперёд, заставив всё её тело вздрогнуть. Его твёрдый, налитый кровью член только глубже вошёл ей в рот, подавляя последние намёки на сопротивление.

— Да нормально усваивает, — Димон похлопал её по затылку ладонью. Он слегка расслабил пальцы, чтобы она могла дышать, но не отпустил до конца, лишь перебирал пряди слипшихся волос.

— Старается, работает. Рот у неё, я погляжу, очень даже рабочий. Правда, шлюха? Самый твой главный рабочий инструмент. Он провёл большим пальцем по её мокрой, опухшей губе, собирая каплю слюны, и размазал по её же щеке.

— Ой, да брось ты её уже! — махнул рукой Сергей, с ловкостью расстёгивая свои шорты. Они с шуршащим звуком сползли вниз по жилистым бёдрам, и его собственное возбуждение предстало её взгляду во всей своей грубой непосредственности.

— Хватит тебе одного первого раунда. Давай-ка, подвинься, дай и пацанам тоже к высокому искусству приобщиться. Не жадничай. — Он вытащил свой наполовину возбуждённый член, и тот, освободившись, тут же начал наливаться кровью, становясь твёрдым и тяжёлым.

— Видал, какой у Пашки хуй встал? — усмехнулся Серёга, кивая в сторону Паши. — Конём своим сейчас всю твою красотку закидает, она у нас насквозь пропитается мужским вниманием.

Паша самодовольно потянулся к своему поясу, его коренастая фигура напряглась в ожидании. Димон с фальшивой неохотой разжал пальцы, отпуская её затылок. Лика отпрянула, как ошпаренная, отскочила назад, но не упала, удержавшись на коленях.

Она резко вытерла мокрый, перепачканный слюной и слезами подбородок, и её глаза внезапно вспыхнули злым, безумным огнём. Её высокая и упругая грудь тяжело, прерывисто вздымалась. Соски затвердели от дикого напряжения и выброса адреналина, отчётливо проступая под мокрой материей.

— Ну что, стая голодных, облезлых шакалов, собралась? — сказала она, срываясь на высокие, надтреснутые ноты, но каждое слово ядовито и чётко било точно в цель.

Она не пыталась прикрыться или отползти в тень. Наоборот, её поза стала вызывающей. Она откинула голову, с которой теперь свободно спадали растрёпанные белокурые волосы, и выпрямила спину, отчего грудь выпятилась вперёд.

Казалось, она выставляла каждую линию своего тела напоказ, бросая вызов их вожделению и пытаясь превратить свой позор в оружие. Холодный лесной воздух касался её влажной, горячей кожи, и по телу пробежала дрожь адреналиновой лихорадки.

— Очередь строится? Паспорта и медицинские книжки проверим для начала? — она провела языком по опухшей нижней губе, смахивая остатки солоноватой влаги. Её полный презрения взгляд скользнул вниз. — А то я что-то сомневаюсь, что у этого облезлого кота, — она ядовито кивнула на Сергея, — вообще что-то путное есть. Так, мышиная возня на два сантиметра. Игрушка мальчика, а не мужской инструмент.

Сергей прыснул со смеху, вставая перед ней во всей своей омерзительной красе. Его член, уже стоявший колом, туго налитый кровью и слегка подрагивающий, был теперь на уровне её лица.

Тонкая сетка вен пульсировала под кожей, а с темно-багрового кончика уже выделялась прозрачная, тягучая капля. Он шагнул вперёд, и его густой, мускусный запах, совершенно чуждый и отталкивающий, ударил ей в лицо.

— О, ожила наша сучка! Заговорила, зашипела! — он покачивал бёдрами, заставляя свой член дразняще двигаться в сантиметре от её губ. — А я уж думал, только глотать на автомате умеешь! Ну-ка, открой глазки пошире, видала, шлюха?

Он схватил себя за основание и легонько шлёпнул членом по её воспалённой щеке. Кожа отозвалась тихим, влажным шлепком. Член оказался горячим и тяжёлым.

— Это тебе не компот по стаканам разливать. — Он провёл рукой по своему животу, демонстративно поглаживая длинный член.

— Глотать, блядь, ещё как умею, — парировала Лика, с открытой ненавистью. — А вот с тобой, милок, большой вопрос... Тот ещё «шакалёнок»... Небось, от зависти сдохнешь, пока до тебя очередь дойдёт. Или уже тихо кончил в штаны, просто никто не заметил?

Последняя фраза попала точно в цель. Сергей дёрнулся, как от удара.

— Да я тебя, шалава ебучая... — его лицо перекосилось от злости и обиды. Кровь ударила ему в щёки, наливая их тёмным румянцем. Он сделал резкое движение вперёд, но его перехватил Паша.

— Ничё, ничё, — Паша похабно, широко ухмыльнулся, обнажив крупные зубы. Он похлопал себя ладонью по внутренней стороне мускулистой ляжки, и его собственный, толстый и тяжёлый член качнулся от удара, ударившись о живот.

— Сейчас мы её, нашу бунтарку, на прочность проверим. Разгоним скулу, научим уважению. — Его глаза в очередной раз скользнули по её фигуре, задерживаясь на напряжённом животе и сведённых вместе дрожащих коленях.

— Димон, — Паша обернулся к лидеру, — придержи свою собачку покрепче, а то норовит цапнуть за самое ценное. — Он засмеялся, и его грубый смех разнёсся по поляне. — Блядь, я её с детства такой ебанутой и отчаянной помню!

Димон грубо, по-хозяйски, обхватил Лику сзади, прижал её спиной к своей твёрдой груди, сковывая движения. Сильные руки впились в её бёдра, обездвиживая её полностью. Она чувствовала каждый напряжённый мускул Димона, упиравшийся ей в поясницу, и его горячее дыхание на своей шее.

— Слышала, сучка? — просипел он ей прямо в ухо. — Веди себя прилично. Гостей встречать надо с распростёртыми объятиями, а не рычать на них, как цепной пёс.

Одна его рука отпустила её бедро и потянулась вперёд, к её лицу. Большой палец грубо впился ей в уголок рта, надавил и потянул вниз, растягивая губы.

— Открывай свой гостеприимный погребок пошире, нас ждёт целая, большая экскурсия. И поглубже принимай, не филонь, а то как будто мимо рта работаешь.

Лика вырвалась бы, рванулась прочь с этой проклятой поляны, но его хватка была стальной, как тиски. Она задирала голову, пытаясь поймать глоток воздуха, но вместо этого вдыхала лишь густой, тяжёлый запах мужского пота и сосновой смолы.

Её дыхание стало прерывистым и злым. Оно свистело в её сдавленной груди, вырываясь сквозь стиснутые зубы короткими, яростными выдохами.

Тонкая ткань бикини, промокшая насквозь, липла к коже, откровенно обрисовывая каждую выпуклость, делая её ещё более уязвимой и обнажённой.

Затвердевшие от ярости и унижения соски выпирали, очерчивая сексуальные ареолы.

— Короче... вы... все вместе... идите нахуй! — выкрикнула она, запрокинув голову.

Её голос прозвучал громко, сорвавшись с губ, как последний, отчаянный выстрел.

Внутри неё пылала жгучая обида.

Её, такую опытную, такую уверенную в своей власти над мужчинами, развели как последнюю лохушку. Этот сраный Димон с его накачанными бицепсами и загадочной ухмылкой: «пойдём, я тебе одно место в лесу покажу, там так красиво...».

Шёпот листьев. Тайна. Романтическая прогулка. Ха. Ловушка. Примитивная и грубая.

И с появлением Сергея и Паши всё встало на свои места. Они заранее это наметили. Распределили роли. Обговорили, наверное, похабно ржа в своей кампании, деля её, как пирог.

«Я первый зайду, а вы потом подтягивайтесь».

Она чувствовала себя роковой авантюристкой, королевой, снизошедшей до простого пацана, а на деле оказалась проигравшей в игре, в которую даже не знала, что играет. И теперь она расплачивалась за свою глупость собственным телом. Эта мысль жгла сильнее, чем прикосновения их рук.

Сергей, услышав её крик, только шире усмехнулся. Он поймал этот срыв в голосе и детскую обиду, пробившуюся сквозь маску ярости.

Поймал и насладился им.

— Нахуй... — передразнил он её, передвигая губы в карикатурной гримасе, и сделал шаг вперёд.

— Мы уже тут, тёть Лик. И мы никуда не уйдём. Так что расслабь свои упрямые булки и получай удовольствие. Или мы тебе поможем его получить...

Он грубо, без всяких прелюдий, обхватил её грудь, сжав целиком, и большой палец с силой надавил на затвердевший сосок. Боль была острой и неожиданной, смешанной с таким глубоким унижением, что она аж подпрыгнула на месте, издав короткий, сдавленный крик.

— Руки убери, мразь! — рванулась она, инстинктивно пытаясь откинуться назад, прочь от этого прикосновения. Но Димон, стоявший сзади, лишь сильнее впился пальцами в её бёдра, пригвоздив её к месту. Она почувствовала, как его собственное возбуждение упирается ей в щель между ягодиц.

В этой ловушке из сильных рук и тяжёлого дыхания, Лика ощутила в себе странный, предательский вихрь. Сквозь жгучую волну адреналина, что била в голову и заставляла сердце колотиться, пробивалось что-то другое. Нечто глубинное и животное. Острое возбуждение смешивалось с яростью к этим предателям, и создавало гремучую, невыносимую смесь.

Ненависть зажигала нервы, а их наглые взгляды и полная власть над ней раздували внизу живота огонь похоти, превращая отчаянные попытки сопротивления в беспомощные рывки телом, которые могли сойти и за борьбу, и за неконтролируемый отклик на грубую ласку. Внутри, помимо её воли, всё сжималось в болезненно-сладком ожидании того, что будет дальше.

— Ага, сейчас, — с плотоядной радостью засмеялся Сергей. — Сначала как следует поработаешь, как положено самой последней шлюхе, а уж потом будешь команды раздавать.

Его ноги упёрлись в землю по бокам от её бёдер, и он оказался прямо перед ней. Его возбуждённый член покачивался перед её носом и от него исходил густой, терпкий запах.

— Давай, открывай свой хлебосольный, гостеприимный ротик. Покажи класс, как ты этими своими пухлыми, дорогими губами умеешь обращаться с настоящими мужиками.

Он поднёс себя к её лицу, нависнув над ней всей своей тяжестью. Лика инстинктивно зажмурилась, резко отвернувшись в сторону, в тёмную чащу, словно ища там спасения, но Димон грубо вернул её голову в нужное, центральное положение. Он болезненно дёрнул её за корни волос, заставив вскрикнуть.

— Не упрямься, — его голос, прозвучавший у неё прямо над ухом, стал по-настоящему опасным. — Сама виновата, такая ядрёная дразнилка. Сама на это напросилась. Теперь расхлёбывай, милая.

Второй рукой он скользнул по её горлу. Давление пальцев под челюстью заставило её непроизвольно приоткрыть рот.

— И чтобы ни одной капли мимо, ясно? Всё должно быть чисто.

Он потянул её голову вперёд за волосы, наводя прямо на цель. Сергей, ухмыляясь до ушей, провёл головкой по её дрожащим губам, ощущая их тепло и сопротивление, а затем уткнулся в них, надавив с лёгкой, но недвусмысленной силой.

Она сопротивлялась ещё одну, последнюю секунду. Всё её тело, от кончиков пальцев ног до макушки головы, напряглось в судорожном усилии воли. В горле стоял беззвучный рык, а в глазах полыхал адский, зелёный огонь ненависти.

Но потом, под неослабевающим давлением рук Димона, и под тяжестью их насмешливых, голодных взглядов, что-то внутри неё надломилось.

В её сгорбленной, но всё ещё гордой позе читалась кипящая ненависть, но грубая физическая сила была целиком и полностью на стороне пацанов. И тогда, смирившись, будто против своей воли, она разжала губы.

— Вот так, умничка, — прошипел Димон у неё за спиной, сменив жёсткую хватку в волосах на ласковое поглаживание. — Принимай гостя как следует. Глубоко.

Сергей не стал ждать приглашения. Он двинулся вперёд, заполняя предоставленное ему пространство. Твёрдый член скользнул между её разомкнутых губ, коснулся сначала передних зубов, а затем, под неумолимым нажимом Димона на её затылок, протолкнулся глубже. Ствол прошёлся по языку и упёрся в мягкую преграду в горле.

Лика закашлялась, её тело снова дёрнулось, но на этот раз, это были лишь рефлекторные судороги. Горло, сжатое спазмом, начало неохотно, но уже неотвратимо приспосабливаться к новому ритму, который задавал Сергей, двигая бёдрами.

Он наслаждался картиной, глядя на её прекрасное лицо с его членом во рту. Положил одну руку ей на затылок, помогая Димону, а другой взялся за её подбородок, фиксируя её в этом положении.

— Да... вот так, тёть Лик, — прохрипел он от наслаждения. — Вот так и работай. Это твоя работа теперь. Самая важная.

Он начал двигаться, но не так как Димон. Он почти полностью вынимал член из её рта, давая ей глотнуть воздух, а затем снова погружался глубже, заставляя до боли растягиваться её челюсти. Каждый такой заход сопровождался чавкающими, невыносимо громкими звуками.

Наблюдавший за этим Паша, громко сглотнул и схватился за свой член, не в силах больше просто смотреть.

Лика смотрела на Сергея, прожигая его насквозь сконцентрированной, выжженной дотла ненавистью. Однако рот продолжал свою работу. Пухлые губки послушно растягивались вокруг члена, обволакивая его своим влажным теплом.

Внутри неё, сквозь ярость и стыд, пробивалось другое, острое и грязное чувство, которое прожигало низ её живота невыносимой спиралью жара. Лика ненавидела их всех. И ненавидела себя за эту отзывчивость, но её голова, зажатая в руках Димона, перестала упираться. Она задвигала ею сама короткими, резкими толчками вперёд.

Она делала Серёге минет с каким-то непонятным остервенением. Голова двигалась вперёд и назад со свирепой, дикой решимостью. Казалось, она пыталась не доставить ему удовольствие, а отгрызть и уничтожить этот синеватый, пульсирующий источник своего позора.

Зубы иногда касались нежной кожи и на его плоти оставались временные вмятины от её зубов. Сергей вздрагивал, но это ощущение опасности вызывало в его теле лишь большее наслаждение. Язык не ласкал, а яростно упирался в его член, как бы пытаясь оттолкнуть, но получалось лишь более плотное и сладостное трение.

Её глаза были полны такого презрения, что даже у непробиваемого Димона с лица на мгновение сползла наглая ухмылка. Он испытал лёгкое замешательство от выплеска такой неистовой, негативной энергии.

Густая, тягучая слюна, смешанная со смазкой Сергея, стекала по её подбородку тонкими, блестящими нитями. На её лице образовались грязные, блестящие потёки, превратив её красоту в нечто развратное и откровенно блядское. Каждый её резкий, сдавленный выдох через нос вырывался влажным звуком. Ноздри раздувались от усилий, как у загнанной лошади.

— Ого, — фыркнул Паша, наблюдая за этим зрелищем. Он уже надрачивал в ладони свой толстый, немного кривоватый хер. — Смотрите-ка, какая злая, кусачая сучка у нас оказалась! Вцепиться собралась! — на его лице играло злорадство и щекочущее нервы волнение. — Рот открывай шире, шлюха, не экономь, а то царапаешь зубами, как самая последняя, сопливая девственница на районе! Тебя чему в школе-то учили?

Димон, не отпуская её упругих бёдер, чувствуя как подрагивают её мышцы под его пальцами, фальшиво рассмеялся.

— Да она у нас просто с характером! Боевая! — крикнул он, пытаясь своим презрением заглушить её ненависть.

Но его смех был лишь скрывающей растерянность маской. Её ненависть, которую он буквально ощущал от соприкосновения их тел, пронзила толстокожий панцирь его уверенности.

Они привыкли к другому. К слезам, тихим, сдавленным мольбам, к уговорам и торгам. Во всех других девушках, которых они раньше снимали и разводили, на пляже или в клубах, не было такого запала и неукротимой внутренней силы.

Лика оказалась воительницей, разъярённой амазонкой, загнанной в угол, но не сломленной. Она сражалась даже на коленях, с чужим членом, насильно запихнутым ей в глотку.

В этот миг Димон почувствовал холодок сомнения, пробежавший по позвоночнику, который в то же самое время разжёг в нём новый, ещё более жадный азарт. Он прикидывал те перспективы, которые маячили за горизонтом, если всё же получится её укротить. Направить этот огонь необузданной сексуальной энергии в нужное русло, и обратить его в безумие плоти.

Это было бы нечто. Шедевр. Настоящая, первобытная стихия в постели. Он представил на секунду, как её ярость переплавится в жадный, ненасытный голод, и её тело уже по собственной воле, будет извиваться под ними в такт их общему, животному ритму.

Эта запретная и невероятно соблазнительная картина заставила его и так возбужденный член, вздыбиться с новой силой. Цена такой победы казалась ему теперь неизмеримо выше любого другого наслаждения.

И чтобы раздавить её бунт в зародыше, ему пришлось действовать по накатанной схеме. Он должен был смешать её с грязью. Доказать ей на языке её же собственной плоти, что она прирожденная шлюха. И заодно сыграть на тщеславии красавицы, привыкшей быть центром вселенной. На её глупом желании быть королевой в любой ситуации.

Свободной рукой он скользнул под край её бесполезного топа, нащупал напряжённый, затвердевший сосок и с силой сжал его, выкручивая между большим и указательным пальцами, чтобы вырвать у неё стон, крик или любой другой звук, кроме её молчаливого презрения.

— Нормально, нормально, — с напускным, глумливым наслаждением рассмеялся Димон. — Всё идёт по плану. Скоро вся её дурацкая злость наружу выйдет. Правда ведь, Лика?

Он пригнулся к её уху, и его голос наполнился грязным, сладким ядом, отчего его слова звучали в тысячу раз похабнее.

— Признайся, тебе же нравится, когда на тебя столько мужиков смотрят? Когда они все такие возбуждённые тобой. Ты же всегда этого хотела. Быть в самой гуще. Ну так смотри.

Он заставил её посмотреть на Сергея с его членом плотно обхваченным её ртом, на дрочащего и не отрывающего от неё блестящих глаз, Пашу.

— Все смотрят. Все тебя хотят. И ты... — его пальцы, лежавшие у неё на груди, резко рванули вниз тонкую ткань бикини, обнажив на мгновение тёмный, влажный сосок, —... ты уже вся мокрая, шлюха. Я чувствую, как у тебя там всё дрожит. Вот она, твоя корона, сучка. Носи на здоровье.

Но Лика сдержала стон. Он застрял у неё в горле, превратившись в горячий, беззвучный ком. Всё её тело вздрогнуло и судорожно сжалось от его слов, как от электрического разряда.

Физическое отвращение, поднимавшееся из глубины желудка, столкнулось с волной запретного, постыдного удовольствия от этой тотальной, животной силы, которой она не могла противостоять, и которая почему-то заставляла её влагалище предательски сжиматься.

Она инстинктивно попыталась откинуться, сделать хоть какое-то движение, чтобы вырваться из этого плена ощущений, но хватка Димона на её бёдрах была подобна стальным тискам.

Его пальцы по прежнему лежали на её соске, но уже не выкручивали, а лишь умеренно сдавливали его. Он делал это с расчётом, наблюдая, как под давлением сосок становится ещё твёрже, посылая новые, противоречивые сигналы в её воспалённое сознание.

Димон изучал её, как сложный механизм, выискивая кнопку, которая переключит её ярость на что-то более послушное.

Паша, не в силах больше просто стоять и надрачивать, сделал два тяжёлых шага вперёд. Он встал сбоку от неё, и его огромный, кривоватый член теперь болтался в сантиметрах от её щеки.

— Моя очередь скоро, — прохрипел он. — Эту злую морду хорошенько вымыть надо, чтобы знала, как со старшими разговаривать.

Его маленькие и блестящие, глаза как у кабана, метались от её лица, искажённого гримасой ярости и унижения, к тому месту, где её губы, перепачканные слюной и смазкой, с тем же остервенением, работали над Сергеем. Он смотрел, как напрягаются мышцы её челюстей, и тонкие блестящие нити слюней вытекают из уголков её рта.

— Чё, Серега, — сипло спросил Паша. — Кусает? Чувствуешь, как эта злюка зубами скрипит?

Сергей, чьё лицо было запрокинуто к небу, а глаза закатывались, лишь кивнул в ответ. Он ухватил её за волосы, и протолкнулся глубже в её сжатые, яростные губы, заставляя их растянуться ещё шире.

***

Пальцы Димона, лежавшие на её груди, резко сорвались вниз. Они проехали по её влажному животу и впились в узкую полоску бикини между ног. Он грубо просунул руку внутрь. Костяшки болезненно упёрлись в её лобок. Он раздвинул её губки и нащупал спрятавшийся, напряжённый бугорок клитора. Тот уже затвердел от всего пережитого.

Димон начал натирать его с безжалостной интенсивностью, не пытаясь доставить ей удовольствие. Он стремился осквернить её, вызвать предательскую, животную реакцию организма, которая должна была взорваться изнутри и опровергнуть ту ненависть, что пылала в её глазах.

— Ты слышишь пацанов, Лик? Они оба уже на взводе. Из-за тебя. — прошептал он ей в ухо, как самый настоящий змей-искуситель.

— Ты же женщина. Так веди себя, как женщина, а не как щенок, которого на поводок впервые взяли.

Он заставил свою работающую руку под её бикини двигаться чуть иначе, сдавливая и отпуская чувствительный клиторок, тем самым создавая мучительный, непредсказуемый ритм,

— Женщина умеет принимать и благодарить за внимание. А ты... ты только зубы скалишь.

Пальцы не прекращали своего монотонного движения. Клитор горел и пульсировал, посылая по всему тазу волны огня, которые уже невозможно было списать только на боль.

Её веки задрожали, а губы, обхватывающие член Сергея, разжались чуть шире, от этого удара по её самому уязвимому месту. Димон заметил, как её дыхание, стало прерываться короткими, едва слышными всхлипами.

— Покажи, на что ты на самом деле способна. А то ведь... — он специально сильнее, почти до боли, надавил на клитор, заставив всё её тело содрогнуться, —... мы подумаем, что вся твоя крутость — просто фасад. Докажи, что ты правда горячая. Что ты, — он наклонился близко, и прошептал последнее обжигающее и унизительное слово.

—. ..ШЛЮХА.

Тело Лики отозвалось на его похабную ласку и шёпот мучительным трепетом. Липкая волна жара, противная её воле, разлилась по всему телу. Внутри всё сжалось, а затем отдалось влажной, стыдной пульсацией.

Димон грубо просунул в её увлажнившуюся, горячую щель сначала один палец, до самого основания, ощущая, как её внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него. Почти сразу же за ним последовал второй. Толстые и сильные пальцы задвигались внутри неё умелыми, безжалостными толчками, трахая её насквозь в этом нелепом, согнутом положении.

Постепенно, исподволь, как яд, просачивающийся в кровь, что-то начало меняться в химии этого унижения. Первоначальный шок, ужас и яростное сопротивление, с которым она сжимала челюсти, стали медленно, как кипящая смола, смешиваться с чем-то тёмным и первозданным.

Чем-то, что поднималось из самых глубин её существа, из того далеко запрятанного уголка её души, который она всегда тщательно прикрывала маской крутой, независимой женщины.

Её тело, напряжённое в отчаянном сопротивлении, вдруг дрогнуло. Это была глубокая, предательская волна, пробежавшая по внутренним мускулам, обхватившим его пальцы, и заставившая её бёдра непроизвольно податься им навстречу.

И тогда из её пересохшего горла, вырвался стон. В нём ещё можно было различить остатки ярости, но теперь они тонули, уступая место чему-то более животному и непреодолимому.

Димон почувствовал эти изменения сразу, нервными окончаниями пальцев, впившихся в её тело. Её бёдра, до этого отчаянно упиравшиеся, вдруг дрогнули и непроизвольно начали насаживаться на его пальцы.

Сжатые челюсти наконец разомкнулись, и её губы вокруг члена Сергея на мгновение ослабли, а затем с новой силой, инстинктивно сжались, следуя собственному, внутреннему ритму.

— Вот видишь, видишь! — захохотал Димон торжествующим смехом. — Ты же сильная. Зачем сопротивляться тому, что тебе нравится? Признай. Твоё тело уже всё признало. Оно умнее твоей упрямой башки. Оно знает, чего хочет.

И она не могла себе лгать. Потому что его пальцы вызвали в ней цунами удовольствия. Оно било в самый мозг, выжигая извилины белым, ослепительным светом, в котором не было места ни стыду, ни правильным мыслям.

Оно пульсировало внизу живота, перехватывало дыхание, заставляло её забыть, где она, кто эти парни и кто она сама. Была только эта нарастающая, всепоглощающая, сладкая до тошноты волна, которую он раскачивал всё сильнее.

Она уже не пыталась вырваться. Её руки, которые всё это время бессильно сжимались в кулаки, теперь упали на предплечья Димона. Её Глаза, пылавшие зелёным пламенем ненависти, теперь смотрели куда-то внутрь себя, в темноту под веками.

Они следили за этой тёмной, необратимой метаморфозой, происходившей в её теле. Зрачки были расширены, а на их поверхности дрожали отражения сосновых вершин. В них читалось некое ошеломлённое принятие. Это было падение в пропасть с осознанием, что ветер, свистящий в ушах, бьёт по лицу приятной прохладой, а лететь вниз, с каждым метром набирая скорость, невыносимо сладостно.

Она сама, без помощи Димона, стала двигать головой быстрее на члене Сергея. Ритм её движений приобрёл глубинную слаженность.

Слюни заливали подбородок беспрерывным потоком. Мокрые и опухшие губы двигались синхронно с толчками пальцев Димона в её киске. А из её горла вырывались новые, сдавленные, но уже без единой ноты прежней ярости, стоны.

— Давай, Ликуся, — голос Димона прозвучал прямо в её ухо, как команда, от которой уже не отмахнёшься. — Покажи им весь свой боевой, скандальный характер! Вылижи ему всё, блядь, до самой последней капли, сука! Покажи класс! Пусть запомнят, как умеют настоящие женщины!

И на этот раз в его словах, сквозь привычную насмешку, пробилось смутное, но от этого ещё более ценное для него самого, признание того, что она и вправду показывает им нечто выходящее за рамки обычного.

Её настоящую суть, которая пряталась за маской светской красавицы, и которая только и ждала момента, чтобы вырваться на свободу.

И она услышала это. Его слова стали последним толчком. Адреналин, жгучая злость и базовый животный инстинкт выживания слились в странный, опьяняющий коктейль, переплавившись в новую, незнакомую ей форму податливости.

Ритмичные, вымученные движения её головы неожиданно обрели свою собственную, извращённую пластичность.

Напряжение в её спине сменилось волнообразными движениями бёдер, от чего её идеальные, упругие ягодицы гипнотически заходили из стороны в сторону, будто она танцевала невидимый танец на коленях, притягивая взгляды всех пацанов.

Её умелый и опытный язык заскользил по члену Сергея с каким-то озлобленным, отчаянным знанием, которое, казалось, всплыло из самых тёмных уголков её памяти.

Она знала, где на головке определить самое чувствительное место, и проводила по нему кончиком языка быстрыми, вибрирующими движениями. Знала, как правильно обхватить ствол губами и одновременно засосать член с такой силой, что у любого мужика потемнеет в глазах.

Это было знание опытной соблазнительницы, и теперь она выкладывала его на стол, как свой последний козырь. И чтобы в этом не осталось сомнений, она демонстративно схватилась одной рукой за основание его члена. Тонкие, но сильные пальцы сомкнулись в привычный, отработанный захват.

Она начала подрачивать его, двигая кулаком вверх-вниз в чётком, отточенном ритме, идеально синхронизированном с работой рта и движением языка. Каждое движение теперь было профессиональным, добавляющим Сергею новые слои удовольствия.

Это была явная, недвусмысленная демонстрация пацанам, что она опытная минетчица, и сейчас просто показывает им своё мастерство, пусть и в этих чудовищных обстоятельствах.

— Опа, — первым подметил Сергей. Он откинул голову назад, и его лицо исказила гримаса чистого блаженства. — Вроде как разошлась наша норовистая кобылка! Вошла, блядь, в кураж! Гляньте, как её сиськи трясутся в такт, завораживает просто, гипноз ебаный!

Сиськи Лики и правда теперь бешено тряслись. С каждым её движением вперёд, с каждым глубоким заходом, её высокая, упругая грудь вырывалась из растянутых чашечек бикини и бешено, соблазнительно тряслась в воздухе. Соски, тёмные и набухшие, описывали в воздухе маленькие, мокрые круги.

Это было зрелище настолько откровенное, настолько мощное в своей животной эстетике, что даже у Паши, который уже был на взводе, перехватило дыхание. Его рука застыла на своём члене, а глаза, полные похоти и какого-то нового удивления, прилипли к этим качающимся грудям.

Похабный комментарий Сергея проник в неё глубже любого прикосновения. Он ударил прямо по уже разгорячённым, воспалённым нервам, и внутри её киски, всё ещё пронзённой пальцами Димона, прошёл новый, глубокий спазм.

Это был рефлекс. Отклик. Из её горла вырвался новый стон, на этот раз длинный и влажный, в котором ярость окончательно переплавилась во что-то тёмное и безумно возбуждающее.

— А то! — Димон внезапно убрал пальцы из её киски. Это движение вызвало у неё непроизвольный, жалобный стон. Её тело, уже настроившееся на этот грубый ритм, протестовало против образовавшейся пустоты и внезапного прекращения стимуляции.

Почти сразу же, с гулким, звучным шлепком, его ладонь обрушилась на её податливую, покрасневшую ягодицу. Кожа задрожала, приняв удар. На этот раз Лика не вздрогнула от неожиданности и боли, как раньше. Всё её тело лишь напряглось на секунду, а затем выдохнуло. Из её горла вырвался очередной короткий, прерывистый стон, в котором было больше одобрения, чем протеста.

И в ответ на удар она инстинктивно прогнула спину ещё сильнее, выставляя ушибленное место и всю себя напоказ, как бы предлагая шлёпнуть её ещё раз.

— Я же с самого начала говорил — природный, блядь, талант! Рот её истинное призвание! Глотай глубже, шалава, не позорься, покажи высший класс!

Сергей, пальцы которого до этого лишь лежали в её волосах, вдруг впился в них с новой силой. Он управлял ею теперь без всяких намёков на ласку. Его руки дёргали её голову вперёд и назад в грубом, нетерпеливом ритме. Это было чистое, неприкрытое самоудовлетворение. Акт абсолютного доминирования.

Слюна летела брызгами, её губы растягивались до предела, но она уже не сопротивлялась. Она лишь успевала делать короткие, хриплые вдохи, когда он на мгновение отпускал её, и снова погружалась в эту механическую, унизительную работу.

Её рот послушно скользил по всей амплитуде его члена. От самого основания, где в такт продолжала работать её ладонь, до самой головки, которая с каждым разом глубже упиралась ей в горло.

Влажные губы плотно облегали ствол, язычок при каждом движении вниз касался чувствительной уздечки, вызывая у Сергея судорожные вздрагивания.

— Да, вот так... вот так, блядь... — бормотал Сергей сквозь стиснутые зубы. Его тело напряглось, как лук перед выстрелом. Глаза были прищурены, а взгляд не видел ни леса, ни пацанов. Он был устремлён глубоко внутрь себя, в те тайные фантазии, что он лелеял годами в своей комнате, глядя на её фото в соцсетях. — Глотай, тёть Лик... глотай всё... На, получай...

Он вогнал себя в неё особенно глубоко, заставив её подавиться, и продолжил:

—. ..это тебе за все твои... улыбочки... за все твои... «Серёженька, какой ты большой»...

Он выплеснул на неё давно копившуюся злобу мальчишки, которого дразнили и не подпускали близко. Он мстил за каждый её случайный, небрежный взгляд, скользнувший поверх его головы. За каждое кокетливое, снисходительное замечание, от которого кровь бросалась в лицо.

За то самое платье с Саниного дня рождения, которое он потом видел в кошмарных, липких снах. За всю её недоступную, сводящую с ума, абсолютную красоту, за обиду, которая годами тлела в нём углём унижения и беспомощного вожделения.

Его бёдра задвигались быстрее и резче, с неконтролируемой агрессией. Он не старался доставить ей хоть какое-то подобие удовольствия, не думал о её комфорте. Его цель была в ином, просто и чудовищно: унизить. Использовать, как использовали его чувства. Поставить жирную, грязную точку в тех фантазиях, что мучили его все эти годы.

И Лика словно почувствовав это, сквозь сжатые пальцы в своих волосах, задвигала головой ещё отчаяннее. Её рот особенно крепко сжался вокруг его члена.

Они заработали словно в связке, на пути к одной цели, доставить ему удовольствие. Это уже совсем не напоминало изнасилование. Они были партнерами в этом танце похоти, где её мастерство служило орудием его триумфа, а его ненависть топливом для её падения.

В этот момент, с мокрым от слюны лицом и этими яростными, жадными движениями, Лика больше напоминала самую обычную, заведённую блядь, у которой давно не было секса и она наконец дорвалась до молодого хуя, готовая взять его до самого горла.

— Вот... вот же... — его тело вдруг затряслось, из горла вырвался сдавленный, не то стон, не то рык чистого, ничем не разбавленного торжества. — На! На тебе! Всё! Всё, что ты заслужила! Всю мою... блядь... жизнь!

И в этот миг Сергей издал глухой, утробный стон. Его тело напряглось, бёдра дёрнулись вперёд, и он начал кончать ей в рот. Густое, горячее, вязкое семя хлынуло в её глотку мощными, пульсирующими толчками. Солёное, с горьковатым привкусом, оно заполняло её рот, переливалось через край, и подступало к нёбу, угрожая перекрыть дыхание.

Лика захлебнулась, её глаза дико распахнулись, но отстраниться она не могла, Сергей и Димон удерживали её за голову, не давая ей отдышаться и выплюнуть, заставляя глотать, принимать и проглатывать одно унижение за другим.

— Глотай, сука! — прохрипел Сергей сквозь стиснутые зубы, его лицо исказилось дикой, исступлённой агонией. — Всё до капли!

Сергей изливал в её сведённое судорогой горло всю свою накопленную, годами вызревавшую злобу, всю горечь неразделённого, стыдного вожделения и боль мальчишеского унижения. Каждая пульсация, выливающаяся в её нутро, была попыткой осквернить недосягаемый идеал.

Он делал это грубо, безжалостно, не отпуская её головы, не давая ей отстраниться ни на миллиметр. Его пальцы впились в её волосы с такой силой, что, казалось, вырвут их с корнем, пригвоздив её к месту.

Он заставлял её принять каждый солёный, обжигающий глоток. Заставлял чувствовать, как его месть стекает по её пищеводу, впитывается в неё, становясь частью её самой. Это была его окончательная победа над ней и над призраком собственного унизительного прошлого.

Когда он наконец оторвался и выскользнул из её обмякших губ, наступила оглушительная тишина. Сергей на шаг отступил, и его тело обмякло, будто из него выкачали всю душу.

Он смотрел на неё сверху вниз. На её лицо, измазанное слюной и его спермой, которая теперь вытекала из уголка её рта и капала на землю. И в его глазах была пустота.

Усталая, серая пустота.

Мщение, которым он грезил все эти годы, оказалось не сладким, а пустым, как пепел после яркого, но короткого пожара. Он получил всё, о чём мечтал, но в этом «всём» не оказалось ни капли того сладкого триумфа, который он рисовал в воображении.

Будто он попрощался с чем-то светлым, осознав что детство для него закончилось навсегда.