После Рождества, когда праздничные дни уже подходили к концу, а в доме ещё пахло хвоей и мандаринами, матушка призвала меня к себе.

— Илья, — сказала она, откладывая в сторону книгу. — Послезавтра суббота. Время твоего очередного наказания.

Я опустился на колени, принимая известие с привычной уже благодарностью.

— Слушаюсь, маменька. Сколько ударов прикажете?

Матушка задумалась, глядя на огонь в камине.

— Ради праздника... полсотни. Будет достаточно. И гостей звать не станем — устала я от светских разговоров. Только мы с Мариной.

— Благодарю вас, маменька, — склонил я голову.

— Встань, — матушка протянула руку, и я почтительно поцеловал её. — Варвара уже розги готовит? Сам-то как? Не боишься?

— Нет, маменька, — ответил я честно. — Привык. И даже радуюсь. После порки на душе так легко... чисто.

Матушка удовлетворённо кивнула.

— То-то же. Ступай.

В пятницу вечером, когда я, как обычно, стоял на коленях в каморке Варвары и омывал её ноги после трудного дня, она вдруг сказала:

— А у вас завтра гостья будет.

Я поднял глаза.

— Гостья?

— Марина подругу позвала. Валентину. Которая к нам на Святки заезжала, помнишь? Такая светленькая, тихая с виду.

Я вспомнил. Валентина, дочка небогатых дворян из соседней губернии, приезжала как-то с матерью с визитом. Девушка лет восемнадцати, с большими серыми глазами и тихим голосом. Она тогда всё больше молчала, слушая старших, и я не обратил на неё особого внимания.

— Зачем же она завтра? — удивился я.

Варвара усмехнулась, поглаживая меня по голове.

— Марина ей рассказала про ваши порядки. Про то, как ты служишь женщинам, как тебя порют для послушания. Валентина заинтересовалась. У неё брат есть, Василий, шестнадцати лет. Совсем от рук отбился, матери не слушает, грубит, по ночам где-то шатается. Валентина хочет посмотреть на тебя и предложить матушке такой же метод воспитания её брата.

Я замер, осмысливая услышанное.

— Значит, я... послужу примером? Ещё для одной семьи?

— Выходит, так, — кивнула Варвара. — Ты не против?

— Что вы, Госпожа! — воскликнул я с жаром. — Я счастлив! Если мой пример поможет ещё одной женщине воспитать мужчину, если ещё один парень станет покорным и почтительным — это же прекрасно!

Варвара удовлетворённо улыбнулась.

— Хороший ты у меня раб, Илья. Добрый. О других думаешь. За это я тебя завтра особенно строго пороть не буду, — подмигнула она. — Но полсотни сполна получишь.

— Благодарю, Госпожа, — прошептал я, целуя её ступни.

Суббота наступила морозная, ясная. Солнце заливало комнаты, снег искрился за окнами, и настроение было какое-то праздничное, несмотря на предстоящее.

В гостиной снова поставили лавку. Но теперь, без многочисленных гостей, комната казалась почти уютной. Матушка сидела в своём кресле с вязанием, Марина устроилась рядом на диване, а Валентина — в кресле напротив, сжавшись в комок и глядя на всё огромными, любопытными глазами.

Варвара стояла у лавки с розгами — свежими, вымоченными, которые я сам нарезал два дня назад.

Я вошёл, опустился на колени перед матушкой, поцеловал ей руку.

— Благодарю вас, маменька, за заботу о моём воспитании.

Потом подполз к Марине, поцеловал её туфельку.

— Благодарю вас, Госпожа сестра, за то, что будете свидетельницей моего исправления.

Марина кивнула, чуть заметно улыбнувшись.

Я повернулся к Валентине. Девушка смотрела на меня во все глаза, и в них читалось такое смешанное выражение — страх, любопытство, ожидание, — что я невольно улыбнулся.

— Позвольте и вас приветствовать, сударыня, — сказал я, склоняя голову. — Рад служить примером для вашего будущего домашнего устройства.

Валентина вспыхнула, но глаз не отвела.

— Я... я благодарна, Илья, — пролепетала она. — Марина мне столько рассказывала... я хочу посмотреть. Для брата. Он совсем...

— Понимаю, — кивнул я. — Надеюсь, моё наказание пойдёт на пользу не только мне, но и вашему Василию.

С этими словами я поднялся, подошёл к лавке и, не дожидаясь команды, сам спустил штаны и лёг, вытянув руки вдоль тела.

Варвара подошла, провела розгами по моей спине и ягодицам — пробуя, примеряясь.

— Готова, барыня, — сказала она матушке.

— Начинай, — кивнула Анна Николаевна.

Первый удар обжёг, как всегда. Я вздрогнул, но сдержал крик. Второй, третий, четвёртый...

Варвара стегала методично, с расстановкой, давая мне прочувствовать каждый удар. Я считал про себя, но после десятого сбился и просто терпел, уткнувшись лицом в сложенные руки.

— Двенадцать... тринадцать... — считала вслух Варвара.

Я слышал за спиной тихие звуки. Матушка мерно постукивала спицами. Марина, кажется, шепталась с Валентиной. А Валентина... она, должно быть, смотрела во все глаза.

После двадцатого удара я застонал — не сдержался. Розги впивались в уже израненную кожу, и каждый новый удар отдавался вспышкой боли во всём теле.

— Двадцать пять... двадцать шесть...

— Терпи, Илья, — услышал я спокойный голос матушки. — Терпи, милый. Это тебе на пользу.

— Терплю, маменька, — выдохнул я сквозь зубы.

— Тридцать... тридцать один...

К тридцать пятому я уже плакал. Слёзы текли по щекам, капали на лавку, но я не стыдился их. Пусть видят. Пусть Валентина видит, как плачет парень под розгами, как смиряется, как принимает боль от женской руки.

— Сорок... сорок один...

— Валентина, ты как? — услышал я шёпот Марины.

— Я... я не знаю, — ответила та тихо. — Мне его жалко, но... но и нравится почему-то. Смотрю и думаю: вот так бы и моего брата. Чтобы вот так же лежал и плакал, а я бы смотрела.

— Понимаю, — усмехнулась Марина. — Это женская власть. Когда видишь мужчину беспомощным, понимаешь, кто в доме хозяин.

— Сорок пять... сорок шесть...

Я уже не сдерживал всхлипов. Боль была нестерпимой, но где-то глубоко внутри неё пряталось то самое сладкое чувство — чувство правильности, нужности, служения.

— Сорок девять... пятьдесят! — Варвара опустила розги. — Всё.

Я лежал, не в силах пошевелиться, сотрясаясь от рыданий. Попа горела огнём, по ногам текла кровь.

— Встань, — велела матушка.

Я с трудом сполз с лавки и остался на коленях. Штаны по-прежнему были спущены, но я не думал об этом. Сейчас было не до стыда.

— Подойди ко мне.

Я натянул штаны и подполз к матушкиным ногам, поцеловал её туфельки. Потом — к Марине, поцеловал её. Потом замер, не зная, можно ли приближаться к гостье.

— Подойди и к Валентине, — разрешила матушка. — Она тоже женщина. Тоже заслуживает почтения.

Я подполз к Валентине. Девушка смотрела на меня сверху вниз огромными глазами, в которых блестели слёзы — то ли жалости, то ли восторга.

Я взял её ногу в простой домашней туфельке и прижался губами.

— Благодарю вас, сударыня, — прошептал я. — За то, что почтили своим присутствием. Надеюсь, мой пример поможет вам воспитать брата.

Валентина всхлипнула — и вдруг погладила меня по голове. Рука её дрожала, но прикосновение было тёплым, почти ласковым.

— Спасибо тебе, Илья, — сказала она тихо. — Я всё поняла. Я расскажу матушке. Мы... мы тоже так будем делать. С Васькой.

Я поднял на неё глаза и улыбнулся сквозь слёзы.

— Это правильно, сударыня. Мужчинам нужна женская рука. Нужны розги. Иначе они дичают.

Валентина кивнула и вытерла слёзы.

Варвара помогла мне подняться и увела в мою комнату. Там она снова смазала мои раны пахучей мазью, уложила на живот и накрыла одеялом.

— Спи, раб, — сказала она, целуя меня в лоб. — Ты сегодня хорошо послужил. Не только нам, но и будущему той семьи.

— Я рад, Госпожа, — прошептал я, засыпая.

В эту ночь мне снилась Валентина. Она сидела в кресле, а перед ней на коленях стоял её брат Василий, весь в крови от розог, и целовал ей ноги. А Валентина смотрела на меня и улыбалась — благодарно, по-женски, по-господски.

Я просыпался и снова засыпал, счастливый от мысли, что моё служение приносит плоды. Что ещё одна женщина поняла, как надо воспитывать мужчин. Что ещё один парень, может быть, станет таким же покорным и почтительным, как я.

После рождественской порки, когда раны мои уже зажили и я снова мог сидеть без боли, матушка призвала меня к себе для разговора.

Это было воскресное утро. Матушка сидела в будуаре перед туалетным столиком, и Варвара укладывала её волосы в сложную причёску. Я вошёл, опустился на колени у её ног и замер в ожидании.

— Подожди, — бросила матушка, не оборачиваясь. — Дай закончить.

Я ждал. Смотрел, как ловкие руки Варвары заплетают косы, укладывают их короной, закалывают шпильками. Матушка сидела прямо, смотрела на себя в зеркало и изредка подавала короткие команды: «Выше этот локон», «Туже затяни».

Наконец причёска была готова. Варвара вышла, и мы остались одни.

— Подойди, — велела матушка.

Я подполз на коленях ближе, так что оказался прямо у её ног. Она протянула мне руку, и я поцеловал — сначала ладонь, потом каждый палец в отдельности, как любила матушка.

— Хороший ты у меня стал, Илья, — сказала она задумчиво, разглядывая меня в зеркало. — Я довольна твоим воспитанием. Но теперь пора подумать о будущем.

— О будущем, маменька? — переспросил я, замирая.

— Ты скоро вырастешь. Закончишь гимназию, поступишь в университет или на службу. А потом — женитьба. Пора подумать, какую жену ты хочешь.

Я молчал, собираясь с мыслями. Разговор с Софьей Воронцовой до сих пор стоял у меня перед глазами. Её слова о том, что она будет изменять мужу, запали мне в душу глубже, чем я ожидал.

— Я... я думал об этом, маменька, — признался я.

— И к каким выводам пришёл?

Я поднял на неё глаза. В зеркале отражалось её спокойное, властное лицо, обрамлённое идеальной причёской.

— Помните, маменька, разговор с Софьей Воронцовой после той порки, когда были гости?

— Помню, — кивнула матушка. — Она сказала, что будет изменять мужу. Я тогда ещё подумала: умная девочка растёт.

— Она смотрела мне прямо в глаза, когда говорила это, — продолжал я. — И я... я вдруг понял, что она абсолютно права. Что так и должно быть. Жена — Госпожа. Она свободна. Она имеет право на интрижки, на удовольствия, на всё, что пожелает. А муж — раб. Он должен быть верен только ей одной, должен ждать её милости и принимать любую её волю с благодарностью.

Матушка медленно повернулась ко мне на стуле. В глазах её светилось удовлетворение.

— Ты правильно понял, Илья. Очень правильно. Многие мужчины до старости этого не постигают, а ты в шестнадцать лет уже постиг.

Она помолчала, поглаживая меня по голове.

— Видишь ли, мой дорогой, в чём штука. Женской измены — в том смысле, в каком о ней говорят мужчины — вообще не существует. Понимаешь?

Я смотрел на неё вопросительно.

— Женщина, когда сходится с другим мужчиной, не изменяет духовно, — объясняла матушка. — Она просто... как бы это сказать... использует его тело для удовольствия. Как массаж. Как ванну с душистой пеной. Это не затрагивает её душу, не умаляет её любви к мужу, если она вообще его любит. Это просто потребность тела, не более.

Она взяла с туалетного столика щёточку для волос и задумчиво провела по ней пальцем.

— А мужская измена — совсем другое. Мужчина, когда изменяет, вкладывает в это душу. Даже если он с самой последней шлюхой, он всё равно изменяет духовно. Потому что мужчина так устроен — он не может просто так, телом. Он всегда отдаёт частицу себя. Поэтому мужской измене прощения нет и быть не может. Никогда.

Я слушал, затаив дыхание. Слова матушки ложились на душу с какой-то пугающей правильностью.— А если жена изменила, — продолжала матушка, — то в этом всегда виноват муж. Значит, мало уделял внимания. Значит, не удовлетворял её как следует. Значит, был плохим мужем. Женщина имеет право искать удовольствия, если муж не способен его дать. Это закон природы.

Она помолчала, глядя на меня испытующе.

— Ты понимаешь, о чём я говорю, Илья?

— Понимаю, маменька, — ответил я твёрдо. — И принимаю. Я буду искать жену, которая будет свободна. Которая будет иметь право на всё. А я буду её верным рабом.

Матушка удовлетворённо кивнула.

— Умница. Я рада, что ты это усвоил. А теперь... — она сделала паузу, и в глазах её мелькнуло что-то новое, почти озорное. — Хочешь знать правду?

— Если позволите, маменька, — прошептал я, чувствуя, что сейчас услышу нечто очень важное.

Матушка откинулась в кресле и посмотрела куда-то вдаль, поверх моего плеча.

— Ну, конечно, у меня были интрижки, мой дорогой. Много. Особенно в молодости, когда я была такая же свежая, как твои кузины сейчас.

У меня перехватило дыхание.

— Твой отец, — продолжала матушка спокойно, — носил ветвистые рога. И знаешь что? Он был очень благодарен мне за это.

— Благодарен? — переспросил я, не веря своим ушам.

— А как же, — усмехнулась матушка. — Это значило, что его жена пользуется успехом у мужчин. Что она интересная, желанная, привлекательная. Для мужа большая честь — быть мужем такой женщины. Понимаешь?

— Понимаю, — выдохнул я.

— Твой отец всегда знал своё место, — продолжала матушка. — Он никогда не упрекал меня, не ревновал, не устраивал сцен. Он принимал мою свободу как должное и благодарил за то, что я позволяю ему быть рядом. За то, что я выбрала именно его для брака. За то, что он — отец моих детей.

Она наклонилась и взяла моё лицо в ладони.

— Ты, Илья, будешь таким же. Я тебя так воспитала. Ты будешь подкаблучником, как твой отец. Ты будешь рогоносцем, как твой отец. И ты будешь счастлив, как твой отец. Потому что нет большего счастья для мужчины, чем служить женщине и принимать любую её волю с благодарностью.

Она поцеловала меня в лоб.

— А теперь ступай. И помни: когда будешь выбирать жену, ищи ту, которая будет тебя воспитывать. Которая будет держать тебя в строгости. Которая не побоится пользоваться своей свободой. И благодари Бога за каждую такую женщину.

Я вышел от матушки на подгибающихся ногах. В голове шумело, сердце колотилось, но на душе было удивительно ясно и спокойно.

Мой отец — подкаблучник и рогоносец. И он счастлив.

Я буду таким же. И я буду счастлив.

Вечером, стоя на коленях в каморке Варвары и омывая её ноги, я рассказал ей о разговоре с матушкой.

— Умная у тебя мать, Илья, — сказала Варвара, поглаживая меня по голове. — Редкая женщина. Всё правильно говорит.

— Я буду искать такую жену, Госпожа, — прошептал я, целуя её ступни. — Которая будет меня пороть. Которая будет свободна. Которая будет иметь право на всё.

— Найдёшь, — уверенно кивнула Варвара. — Таких женщин много. Главное — самому быть готовым служить. А ты готов.

Я прижался губами к её пальцам и замер в блаженном покое.

Моё будущее было определено. И оно было прекрасным.