Это был момент истинного блаженства. Весь день я не находил себе места, переставлял книги на столе, садился за уроки и тут же вставал, подходил к окну, снова садился. Коробка, перевязанная бечёвкой, стояла на комоде, и я то и дело поглядывал на неё, боясь, что она исчезнет, что всё это — лишь сон, игра моего больного воображения.

Но нет. К вечеру, когда дом затих, когда матушка уехала с визитом к губернаторше, отец заперся в кабинете с бумагами, а Марина ушла к подруге, Варвара вошла в мою комнату. Не с утренней деловитостью, а тихо, крадучись, как кошка. Глаза её блестели.

— Принёс? — спросила она, кивая на коробку.

Я молча опустился на колени. Это было единственно правильным положением для такого момента. Взял коробку, протянул ей, подняв над головой, как жертву.

— Вот, Госпожа. Осмелился выбрать... как вы велели.

Она приняла коробку, неторопливо развязала бечёвку, откинула крышку. И я увидел, как в янтарных глазах её вспыхнул огонёк — тёплый, довольный, хозяйский. Она вынула одну туфельку, повертела в руках, провела пальцем по лакированной коже, по ряду перламутровых пуговок.

— Хороши, — выдохнула она почти неслышно. — Дорогие небось?

— Для вас, Госпожа, ничего не жалко, — ответил я, и это была чистая правда.

Она скинула свои старые, стоптанные туфли прямо на пол, небрежно, словно они уже ничего не значили. Протянула мне босую ногу.

— Обувай.

Я взял новую туфельку. Какая она была лёгкая, изящная! Осторожно, боясь сделать больно или неловко, я надел её на Её ногу. Пальцы мои дрожали, застёгивая крошечные пуговки. Потом — вторую. Когда я закончил, Варвара встала, прошлась по комнате. Я остался на коленях, глядя, как она ступает по паркету в новых туфельках, как переливается лак, как изящно облегают они её узкую ступню.

— Ну-ка, голову склони, — велела она. — Посмотри снизу, как сидят.

Я послушно уткнулся лбом в пол. Слышал, как она делает шаг, другой, третий. Шорох юбки, лёгкий стук каблучков. Потом она остановилась прямо передо мной. Я видел только носки новых туфелек в дюйме от своего лица.

— Хорошо сидят, — сказала она удовлетворённо. — В самый раз. Угодил, раб.

Я замер от счастья. Похвала из Её уст была слаще мёда.

А потом случилось то, чего я не смел и надеяться. Варвара скинула новые туфли, поставила их аккуратно рядом с коробкой, и вдруг, легко и естественно, как нечто само собой разумеющееся, легла на мою постель. Откинулась на подушки, раскинув руки, и посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц.

— Подойди, — позвала она тихо.

Я подполз на коленях. Сердце моё колотилось так, что, казалось, его слышно во всех комнатах.

— Ты мне угодил, — проговорила она задумчиво. — Хорошие туфли купил, дорогие. Красивые. Надо тебя наградить.

Она чуть приподняла ноги, вытянув их передо мной. Босые, тёплые, живые.

— Сто раз поцелуешь подошвы моих ног, — сказала она просто. — Считай сам. Но чтоб честно.

Я не поверил своим ушам. Это было выше всяких моих ожиданий, выше самых смелых снов. Целовать Её ноги! Не туфли, не след на полу, а живую, тёплую, настоящую Её ступню!

Я склонился. Осторожно, боясь дышать, прикоснулся губами к подошве. Кожа была чуть влажной после новых туфель, тёплой, с едва уловимым запахом, который сводил меня с ума. Я целовал и целовал, считая про себя: раз, два, три... Губы мои касались пальцев, нежного свода, чуть шершавой пяточки. Я целовал, и слёзы восторга текли по моим щекам.

Варвара лежала молча, иногда чуть заметно вздрагивая, если мои губы щекотали. Но не отнимала ног. Позволяла. Дарила мне это бесценное мгновение.

— Двадцать три, двадцать четыре... — шептал я про себя, но счёт давно сбился. Я целовал и целовал, не в силах остановиться, желая, чтобы это длилось вечность.

Но всему приходит конец. Варвара легонько коснулась ступнёй моего плеча, отстраняя.

— Довольно, — сказала она. — Хватит. Спасибо за подарок.

Она села, надела новые туфли, которые я купил, и встала. Взгляд её упал на старые туфли, валяющиеся на полу.

— Старые забери, — кивнула она. — Как обещала. Твои они теперь.

И вышла, бесшумно притворив дверь.

А я остался на коленях посреди комнаты. Передо мной лежали Её старые туфли. Мои сокровища. Я бережно взял их в руки, прижал к груди, к самому сердцу. Потом поднял с пола невидимую уже, остывающую драгоценность — воздух, которым она дышала, тепло, которое она оставила.

В эту ночь я лёг в постель, обнимая Её туфли. Я прижимал их к щеке, к губам, к сердцу. Вдыхал запах, который уже начинал выветриваться, и боялся только одного — что проснусь утром и пойму, что это был сон.

Но это был не сон. Моя Госпожа существовала. И я был Её рабом. Счастливейшим рабом на всём белом свете.

Вначале повествования я упомянул о наказаниях от матери. Да меня пороли в детстве. Я был шаловливым ребёнком. Но секли не строго, ремешком, больше для страха. Порол не отец, а именно матушка. Она была у нас в доме главной. После порки я целовал маме руку и просил прощения. Вообще у нас в доме царил матриархат. Отец слушался маму, я слушался маму и только сестра позволяла себе вольности. Более того, она тоже пробовала командовать как мать, не только слугами, но и мной. Мне это не нравилось. Однажды я не выдержал и нагрубил её. Это было опрометчиво. Сестра нажаловалась матери та возмутилась, и тогда я сам попросил наказать меня.

Весь день я ходил сам не свой. Уроки не шли в голову, за обедом я пролил соус на скатерть, за что удостоился строгого взгляда матушки, но, странное дело, она ничего не сказала. Должно быть, берегла гнев для вечера.

После обеда меня вызвали в гостиную. Матушка сидела в кресле с вязанием — она всегда брала в руки спицы, когда собиралась кого-то наказывать или читать нотации. Отец, как обычно, отсутствовал — укрылся в кабинете, подальше от семейных бурь. Марина стояла у окна, делая вид, что рассматривает улицу, но я видел в стекле её отражение и любопытный блеск глаз. Сестра никогда не пропускала зрелищ.

— Илья, — начала матушка ровным, не терпящим возражений тоном. — Ты сам попросил наказать тебя. Похвально. Мужчина должен уметь отвечать за свои поступки. Но раз ты проявил такую сознательность, я решила, что и наказание должно быть соответствующим.

Она сделала паузу, и сердце моё ёкнуло.

— Розги. Не ремешок, как в детстве, а настоящие розги. Чтобы запомнил, как с сестрой разговаривать.

Марина чуть заметно улыбнулась, но тут же спрятала улыбку.

— И сечь тебя буду не я, — продолжала матушка. — Я своё отсекла, когда ты мальчишкой был. Теперь ты почти взрослый, и наказывать тебя должна та, кто ниже тебя по положению. Это смиряет гордыню.

Она перевела взгляд на дверь.

— Варвара, войди.

Варвара вошла. В руках она держала связку берёзовых прутьев — тонких, гибких, вымоченных с вечера в воде, как полагалось для настоящей порки. Я слышал, что так делают, чтобы розги были эластичнее и больнее. Варвара стояла у двери, опустив глаза, но я видел, как подрагивают её ресницы.

— В субботу вечером, — объявила матушка. — В девять. В кабинете отца. Там никого не будет. Варвара, смотри мне — чтоб высекла как следует. Он заслужил.

Варвара молча поклонилась.

Вечером того же дня, когда я уже лежал в постели, обнимая свои драгоценные старые туфли, дверь тихо скрипнула. Варвара вошла без стука — теперь это было её право. Она села на край кровати, и даже в темноте я видел, как странно блестят её глаза.

— Не обижайся, Илья, — сказала она тихо. — Сечь буду строго. Ты ведь сам знаешь, что виноват.

Я молчал, прижимая к груди туфли.

— Сам говорил, что мечтаешь поклоняться Женщинам, — продолжала она. — А сам сестре нагрубил. Нехорошо. Женщинам, Илья, надо поклоняться, а не грубить. Все они — твои Госпожи. Мать, сестра, я... любая женщина выше тебя. Запомни это.

— Я запомню, Госпожа, — прошептал я.

— Пойди повинись перед субботой, — вдруг сказала она. — Поклонись Марине в ноги. Авось простит. Не для того, чтоб наказание отменили, - ты сам знаешь, что заслужил. А для того, чтоб на душе легче было. И ей, и тебе.

На следующий день я так и сделал.

Марина сидела за своим туалетным столиком, перебирая ленты, когда я вошёл без стука — и тут же опустился на колени. Она обернулась, удивлённо вскинув брови.

— Марина, — сказал я, глядя в пол. — Прости меня. Я был неправ. Я нагрубил тебе, а ты моя сестра и... и ты женщина. Я должен был поклониться тебе, а не пререкаться.

Она молчала долгую минуту. Потом я услышал лёгкий смешок.

— Встань, чудак, — сказала она, но голос её был мягче обычного. — Прощаю. И правда, чего уж... я тоже иногда бываю невыносима. Но ты просишь прощения красиво, надо отдать должное.

Она протянула мне руку, и я почтительно прикоснулся к ней губами. В её глазах мелькнуло что-то новое — может быть, уважение, может быть, женское довольство такой покорностью.

Матушке я сказал сам:

— Маменька, я просил прощения у Марины, и она меня простила. Но наказания прошу не отменять. Я должен усвоить урок.

Матушка посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Потом кивнула.

— Хорошо, Илья. Ты растешь. Варвара, — повернулась она к горничной, подававшей чай. — Сечь построже. Чтобы запомнил надолго.

Варвара склонила голову.

— Слушаюсь, барыня.

В её глазах, когда она подняла их на меня, я прочёл нечто такое, от чего сердце моё забилось быстрее. В них было обещание. Обещание боли — и чего-то ещё. Чего-то, что заставило меня одновременно и страшиться субботы, и ждать её с нетерпением.

Суббота наступила, как всегда, наступают субботы — неумолимо и слишком быстро.

В девять вечера я стоял в отцовском кабинете. Отец, по счастью, уехал в Английский клуб, матушка удалилась к себе, Марина заперлась в своей комнате с книгой. В доме было тихо, только часы в гостиной мерно отсчитывали секунды.

Дверь открылась. Варвара вошла, и при свете одинокой свечи на столе я увидел её всю — высокую, властную, прекрасную. В руках она держала розги.

— Становись в угол, — сказала она негромко. — На колени. Жди.

Я послушно отошёл в угол, опустился на колени лицом к стене. Слышал, как она двигается по комнате, как ставит свечу на стол, как проводит пальцами по прутьям. Потом шаги приблизились.

— Сними рубашку и штаны, — раздалось над ухом. — И ложись. На кушетку. Лицом вниз.

Я повиновался. Кожа моя покрылась мурашками — то ли от холода, то ли от страха, то ли от предчувствия чего-то неизведанного. Я лёг, уткнувшись лицом в сложенные руки, и зажмурился.

Первые удары были пробными — лёгкими, почти ласковыми. Варвара словно пробовала, примерялась. Но потом она вздохнула — и я услышал, как свистнули розги в воздухе.

Удар.

Я вздрогнул, но сдержал крик. Было больно — остро, жгуче, нестерпимо сладко.

Второй удар. Третий. Четвёртый.

Я считал удары, сбивался, начинал снова. Слёзы текли по щекам, но я не всхлипывал. Я только крепче сжимал в кулаке край кушетки и думал о том, что меня сечёт ОНА. Моя Госпожа. Что каждый удар Её руки — это благословение. Что я это заслужил — и принимаю как должное.

— Полсотни, — сказала Варвара, останавливаясь. — Будет пока. Встань.

Я с трудом поднялся, чувствуя, как горят ягодицы. Рубашку и штаны надеть не решился — стоял перед ней, опустив глаза, дрожащий, с мокрым от слёз лицом, но почему-то счастливый.

Варвара подошла близко. Я чувствовал тепло её тела, запах её юбки, слышал её дыхание.

— Теперь поцелуй, — сказала она тихо. — Поцелуй розги, которыми я тебя секла. И меня — в руку. За науку.

Я опустился на колени. Поцеловал мокрые, пахнущие берёзой прутья. Потом взял Её руку, прижался губами — и замер, не в силах оторваться.

— Ступай, — сказала она, отнимая руку. — Спи сегодня на животе.

Я оделся и вышел из кабинета, шатаясь, как пьяный. В моей комнате, на подушке, лежали Её старые туфли. Я прижал их к груди, лёг на живот и провалился в сон — тяжёлый, горячечный, полный видений, в которых Она стояла надо мной с розгами в руках, а я целовал Её ноги, благословляя боль причиненную ею и каждую минуту моего сладкого рабства.