Представляю вашему вниманию перевод рассказа «It Never Rains» автора BlackJackSteele. Эту и другие работы автора также можно найти на сайте Literotica.

Рассказ состоит из трех больших частей по несколько глав в каждой.

Данная работа почти полностью переведена и отредактирована ИИ.

Всем приятного прочтения.

Все персонажи в этом произведении, являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или мертвыми, является случайным. Имена, персонажи, места, бренды, средства массовой информации и события являются либо плодом воображения автора, либо используются в вымышленном контексте без персонализации. Всем персонажам, участвующим в сексуальной активности в этом произведении, исполнилось 18 лет и более.

ЗДЕСЬ НИКОГДА НЕ ИДЁТ ДОЖДЬ...

Часть Первая: Предательство

Глава первая

30 июня 2018 года

— Вау! — воскликнул один из моих партнёров по гольфу, когда кто-то вошёл в зал из фойе. — Я бы не отказался от кусочка такого.

Я не мог видеть, о ком он говорил, так как стоял спиной к входу. Но по тому, как один из других моих приятелей посмотрел на меня, я прекрасно понял, о ком идёт речь. Оборачиваться, впрочем, не стал. Я ждал свою жену, Шивон, примерно в это время и знал, что она, как всегда, будет выглядеть потрясающе.

Несмотря на то что в прошлом месяце ей исполнилось сорок пять, она выглядела и держалась как женщина куда моложе своих лет. Ростом сто шестьдесят сантиметров (пять футов шесть дюймов), при объятиях она могла уткнуться головой мне в подбородок, а на высоких каблуках — удобно прижаться к моему плечу.

Одета она была так, как я и ожидал, — наряд подчёркивал её пропорциональную спортивную фигуру, что, очевидно, и привлекло внимание моего случайного партнёра по гольфу. А её каштановые волосы, рассыпавшиеся вокруг красивого овального лица, лишь подстёгивали его фантазию.

Я сидел в гольф-клубе того, как сыграл восемнадцать лунок со своими постоянными партнёрами по гольфу. Ну, двое из них были постоянными. Третий — тот самый, что отпустил комментарий, — был заменой. Наш обычный четвёртый партнёр в тот уикенд повёз жену к её родне. Стэн — этот болтливый незнакомец — заявился на стартовую площадку в надежде, что ему повезёт и его возьмут в игру.

Игрок из него был неплохой, но он был из тех, кто не умолкает ни на минуту. Хвастун и болтун без фильтра — он быстро заработал прозвище Моторот [Motormouth — «моторный рот», разговорное обозначение неугомонного болтуна].

Я напрасно ждал, что жена подойдёт и даст знать о своём прибытии, — всё это время Моторот в красках и с эффектом объёмного звука расписывал нам, что именно он хотел бы с ней сделать. В конце концов я извинился и отправился в мужскую раздевалку на другом конце здания. Я был в шаге от того, чтобы заткнуть этому болтливому ублюдку его пасть своим кулаком, и понимал, что мне нужно остыть, прежде чем присоединиться к Шивон.

По субботам мы с ней нередко ужинали в гольф-клубе. После игры я принимал душ, переодевался в брюки и лёгкую рубашку, и мы шли в клубный ресторан. По вечерам там обычно играл какой-нибудь незатейливый ансамбль, так что мы частенько задерживались потанцевать, прежде чем возвращаться домой.

Но этот вечер был особенным. Мы собирались отмечать нашу двадцать шестую годовщину свадьбы. То, что это был не сам день нашей годовщины, значения не имело — нашу с Шивон годовщину мы планировали отпраздновать отдельно, только вдвоём, в её настоящую дату, которая в этом году выпадала на следующую среду.

Особенным же этот вечер делало то, что все участники нашей свадебной процессии впервые за долгое время оказались в одном месте в одно время. Мой брат Джимми — он был моим шафером — прилетел на гольф-уикенд. А моя сестра Элис — подружка невесты Шивон — теперь жила в том же городе, что и мы: она с относительно новым мужем Майклом перебрались в Квинсленд из Виктории пару лет назад.

Поскольку такое совпадение — все собрались вместе в день, близкий к дате нашей годовщине — было почти настоящим чудом, мы решили сделать этот вечер запоминающимся.

Конечно, двадцать шестая годовщина — не какая-то особенная дата, поэтому мы и ограничились неформальным ужином в клубе. Насколько я знал, компания должна была собраться небольшая: мы с Шивон, Элис с Майклом и Джимми со своей новой подружкой.

Меня зовут Фрэнк Райан. Мне сорок семь лет, и в настоящее время я служу в полиции штата в звании старшего детектива-инспектора [Detective Chief Inspector — DCI; в британской и австралийской полиции — высокое звание в уголовном розыске, соответствующее примерно нашему подполковнику]. Джимми на пару лет моложе меня. На его визитке написано «Джеймс», но друзья зовут его Джим. Однако когда мы встречаемся, я люблю его немного приземлить своего младшего брата — вот почему для меня он всегда Джимми.

Элис сорок три года, и до тех пор, пока нас с Джимми не отправили в интернат, она была настоящим наказанием. Она вечно норовила увязаться за нами, а если мы её не брали с собой — доносила родителям, чем мы занимались, а если доносить было не о чем, то просто что-нибудь выдумывала. Нередко она ябедничала в любом случае, из-за чего нас на несколько недель сажали под домашний арест. Одним словом, типичная избалованная младшая сестра-стукачка.

Майкл — её второй муж; первый скончался несколько лет назад от неизлечимой болезни мозга. Мы подшучивали над ней, что он умер, лишь бы сбежать от её бесконечного ворчания. Несмотря на то что первый муж обеспечил Элис и их детям весьма комфортную и состоятельную жизнь, она почему-то решила, что брак с Майклом поднял её на новую ступеньку в обществе и сменила фамилию покойного мужа на двойную. Теперь она была миссис Дэвис-Браун.

Джимми приехал в гости на длинные выходные, чтобы сыграть несколько раундов на том поле Микки Мауса [Mickey Mouse course — разговорное выражение, означающее небольшое или незатейливое поле для гольфа, не отвечающее серьёзным стандартам], где обычно играл Майкл. Поле, на котором играли мы с приятелями, брату и зятю, почему-то, не подходило. Зато за едой и бесплатной выпивкой они приехали с удовольствием — оба признавали, что еда и сервис в моём клубе намного лучше.

***

Приняв душ и переодевшись в подготовленную для ужина одежду, я направился к столику, за которым сидели мои партнёры по гольфу. Поскольку Шивон не дала знать о своём появлении, я собирался изобразить удивление, увидев её за столом. Потом извинился бы перед партнёрами по игре и, бросив Морту гневный взгляд — чтобы он понял: я прекрасно знаю, о ком он говорил, — присоединился бы к жене и нашим гостям.

Однако моё удивление оказалось совсем не наигранным. Оно было настоящим. За столом сидело на одного человека больше, чем я ожидал, и все они были одеты с иголочки. Похоже, наши планы на тихий вечер с ужином и танцами в гольф-клубе кто-то изменил без моего ведома.

Ещё больше удивило то, что Майкл и Джимми были в костюмах и галстуках. Зятя я в таком виде не видел с тех пор, как они с Элис перебрались в наши края. Я знал, что он юрист и порой одевается официально для суда или встреч с клиентами, но настолько нарядным я видел его впервые. Не думаю, что он даже на собственную свадьбу так старался с выбором одежды.

Джимми в костюме — тоже редкое зрелище, особенно вне работы. Более того, костюм показался мне знакомым. Я готов был поспорить, что, если загляну сейчас в свой шкаф, то там не окажется моего тёмно-синего костюма. Мы оба ходили на работу в костюмах почти каждый день, так что брату не составило труда найти что-то подходящее в моей гардеробной.

Облегчало задачу и то, что мы с ним одной комплекции — оба метр восемьдесят и около девяноста килограммов (шесть футов и двести фунтов). Единственная сложность могла возникнуть с брюками: их пришлось бы подбирать с запасом на его округлившийся живот.

По долгу службы мне, как старшему офицеру полиции, необходимо было поддерживать форму. Я бегал почти каждый день и не реже трёх раз в неделю ходил в тренажёрный зал. Джимми был старшим менеджером по продажам и вёл куда более сидячий образ жизни. Впрочем, он следил за своим питанием, так что назвать его толстяком было сложно — скорее, слегка полным.

Но меня больше заинтриговали незнакомые гости. Я никак не мог понять, зачем Шивон — или кто-то другой, если на то пошло — пригласила бы незнакомца на такое личное мероприятие, как годовщина свадьбы. Однако как бы он ни втёрся в нашу компанию, выглядел он так, чтобы произвести впечатление. Его костюм заставлял оба мужских наряда за столом выглядеть жалко — рядом с ним Джимми и Майкл смотрелись как манекены из витрины универмага.

Дамы тоже были одеты скорее для вечеринки в городе, чем для непринуждённого ужина в гольф-клубе.

Подойдя к столу, я обратил внимание на рассадку гостей. Три квадратных стола сдвинули вместе, чтобы разместить восемь человек. Шестеро уже сидевших расположились по схеме «мужчина-женщина-мужчина», как это принято на званых ужинах. Судя по числу гостей и рассадке, быстро стало очевидно, что наш незнакомец был здесь лишним... или всё же нет?

Если начинать со стороны стола, ближайшей ко мне: сначала шло пустое место — я решил, что оно предназначалось для гостя без пары, — затем сидел Майкл. Элис устроилась по другую сторону от него, справа. Насколько я мог разглядеть, на ней было вечернее платье до колен, вполне подходящее для её возраста.

Пока ещё не известный мне мужчина сидел в конце стола спиной к стене — так, словно занимал почётное место хозяина.

Он был привлекателен, на несколько лет старше всех нас — пожалуй, чуть за пятьдесят — и выглядел довольно подтянутым. Седина на висках придавала ему представительный вид. В сидячем положении трудно было сказать точно, но казалось, что он на несколько сантиметров ниже меня и заметно худее. Как и Майкл, увлекавшийся марафонским бегом, он выглядел скорее как марафонец, чем как спринтер.

Даму, сидевшую на первом месте с левой стороны стола — напротив моей сестры — я узнал сразу. Это была моя жена, Шивон. Она одарила меня бледной улыбкой, в которой я прочёл нечто среднее между грустью, чувством вины и... чем-то ещё. Был ли это намек на страх?

Сам не знаю, почему мне пришла в голову именно эта мысль. Её улыбка всегда была одной из тех вещей, которые я любил в ней больше всего. Она могла осветить целую комнату. Когда улыбка добиралась до бледно-карих глаз, они широко распахивались, и Шивон становилась похожа на куклу Кьюпи [Kewpie doll — популярная американская кукла с большими глазами и наивным выражением лица], которую разыгрывают на аттракционах во время ежегодной окружной ярмарки.

Но в тот вечер комната не осветилась. Шивон выглядела почти смущённой — словно её поймали на чём-то постыдном. Какова бы ни была причина, её улыбка так и не добралась до глаз. И она сама это понимала. Ей было сложно поддерживать со мной зрительный контакт, и она поспешно опустила глаза.

Я подумал, что, возможно, причиной её смущения было платье, которое она надела сегодня. Оно разительно отличалось от скромных нарядов, которые она обычно выбирала, сопровождая меня на подобные мероприятия. Лиф был скроен так, что глубокое декольте обнажало ложбинку между всё ещё упругими грудями и заканчивалось у пупка. Ни о каком бюстгальтере не могло быть и речи.

Длину юбки я не мог разглядеть, но готов был поспорить, что она была куда короче привычного. Всё это было настолько не в её духе, что я поймал себя на мысли: а моя ли жена вообще сидит передо мной?

Джимми устроился справа от Шивон, в середине той стороны стола. В отличие от меня — с носом, который несколько раз был сломан то в регби, то на боксёрском ринге, что придавало мне то, что Шивон любила называть «брутальной привлекательностью», — брат был наделён внешностью кинозвезды и проводил большую часть свободного времени — да и рабочего, я не сомневался, — отбиваясь от женщин дубинкой... которая с таким же успехом могла быть поролоновой палкой для бассейна. Он был женат дважды, но красивые соблазнительные женщины были его криптонитом. Впрочем, судя по его внешности и феромонам, которые он излучал, он, похоже, был криптонитом и для них.

Дама, сидевшая рядом с ним на длинном конце стола — напротив места, которое, судя по всему, предназначалось мне, — была весьма привлекательна и выглядела моложе нас. Я бы дал ей лет тридцать с небольшим, максимум тридцать пять. Выходило, что она лет на десять моложе Джимми. Я решил, что это его партнёрша на этот вечер.

Одета она была вполне соответственно возрасту. Лиф был чуть скромнее, чем у платья Шивон, зато юбка была очень короткой. Стоя, она, пожалуй, прикрывала середину бедра, но в сидячем положении почти ничего не оставляла места воображению.

Сидя сбоку, я мог видеть только её бёдра. Зато любой, кто стоял бы перед ней, увидел бы её нижнее бельё — если, конечно, она его носила. Судя по тому, сколько кожи она обнажала, это могли быть только стринги — никаких следов обычных трусиков я не заметил. Как и Шивон, она, похоже, не носила лифчик.

Вся эта рассадка складывалась в картину, от которой у меня всё переворачивалось внутри.

Любой, кто получил хотя бы сносное образование, особенно в вопросах этикета, знал: если хозяйка не преследует какой-то особой цели, она неизменно усаживает партнёршу мужского гостя справа от него. Традиция восходила к временам Ветхого Завета и гласила, что человек, сидящий по правую руку от хозяина или гостя, пользуется особым почётом и расположением.

Шивон прекрасно знала об этом обычае. За годы совместной жизни она выступала хозяйкой на бесчисленных ужинах — и официальных, и неформальных. Именно поэтому я никак не мог понять, почему она нарушила традицию. Почему усадила совершенно незнакомого мне человека во главе стола, сама заняла место по его правую руку, а меня отправила на самый дальний конец?

Поначалу я попытался убедить себя, что незнакомцу предназначалось место в дальнем конце стола, а почётное место во главе оставалось за мной. Что он просто неверно понял рассадку и по ошибке занял мой стул. Оказавшись в неловкой ситуации, Шивон вполне могла решить не поднимать шума и оставить всё как есть.

Но стоило мне встретиться с ним взглядом, как я понял, что обманываю себя. Ухмылка на его лице говорила об одном: всё это было спланировано заранее, и целью было моё унижение. Сколько человек участвовало в этом фарсе, я не знал. Но выяснить это было делом чести.

Именно в тот момент с моих глаз спала пелена, и ящик с уликами, на котором было написано «ОТРИЦАНИЕ», до сих пор запертый в самых тёмных закоулках сознания, вдруг распахнулся. Я наконец увидел то, что давно было очевидно: этим вечером брак, неуклонно катившийся под откос последний год с лишним, разлетится вдребезги. Похоже, он уже изжил себя, а Шивон уже нашла мне замену. Оставалось лишь огласить официальный приговор.

Возможно, я и не замечал происходившего вокруг меня с тех пор, как этот тип появился на сцене, но это не значило, что я не умею быстро соображать в изменившихся обстоятельствах. Не раздумывая, я решил продолжать играть роль недотёпы — мистера Простофили [Mr Plod — персонаж детских книг Энид Блайтон, недалёкий, но добродушный полицейский; в разговорной речи нарицательное обозначение недогадливого человека]. Вот только своему браку умереть тихо и незаметно я не позволю. Взрыв будет слышен до самой столицы штата, и он сотрёт в порошок каждого, кто приложил к этому руку.

Приняв это решение, я надел маску простодушного дурачка и направился к столу. Работа под прикрытием научила меня играть эту роль в совершенстве. Дело в том, что никто не видит в дураке ничего, кроме того, что хочет видеть. Немало людей отбывают долгие сроки в тюрьме лишь потому, что вовремя не разглядели полицейского под прикрытием, прикидывавшегося тупым идиотом прямо у них под носом.

Когда я подошёл ближе к столу, земля вдруг качнулась под ногами, а в груди вспыхнула острая боль. Такое ощущение, будто Мухаммед Али только что угостил меня одним из своих «пчелиных укусов» [отсылка к знаменитой фразе Али: «Float like a butterfly, sting like a bee» — «Порхай как бабочка, жаль как пчела»]. Происходило что-то важное, и я был не в силах это остановить или хотя бы контролировать. Я покачнулся, но успел схватиться за спинку стула, прежде чем упасть.

Как будто сквозь туманную дымку я видел, как Шивон привстала, собираясь подойти ко мне, но, заметив, что я устоял, опустилась обратно на стул. Сквозь эту мимолётную дымку я успел заметить и другое: рука её нового любовника на её руке не дала бы ей подойти ко мне, даже если бы она этого захотела.

Всё это длилось лишь несколько секунд. Когда туман начал рассеиваться, я продолжил путь к главе стола. Наклонившись, чтобы поцеловать жену в знак любви в годовщину свадьбы, я получил лишь тёплую покрасневшую щёку.

— С годовщиной, дорогая, — шепнул я ей на ухо, оставляя её на произвол судьбы.

Вернувшись к своему концу стола, я потянулся, подхватил стул, стоявший рядом с Майклом, и переставил его так, чтобы оказаться в самом торце. Теперь я мог смотреть незнакомцу прямо в глаза — человеку, который, судя по всему, и срежиссировал весь этот спектакль. Человеку, которого я сразу раскусил: он явно был здесь не для того, чтобы делать мне одолжения.

Поблагодарив Джимми, Элис и Майкла за то, что пришли отметить с нами двадцать шестую годовщину свадьбы, я попросил кого-нибудь представить меня нашим гостям.

Первым отозвался Джимми и познакомил меня с молодой дамой, сидевшей рядом с ним, — своей партнёршей на этот вечер. Её звали Мелоди Макбейн.

— А это мой партнёр, Стивен Лонгман, — сказал Майкл.

«Почему, — подумал я тогда, — у всех остальных людей есть сотрудники, друзья или коллеги, а у юристов непременно — партнёры?» [В оригинале используют слово associates, которое в юридическом контексте означает младшего партнёра фирмы]

— Стивен работает в нашем головном офисе и приехал сюда по одному делу. Иногда он остаётся на выходные, если в понедельник надо быть на месте пораньше. На этот раз как раз такой случай, вот я и пригласил его присоединиться к нам. Надеюсь, ты не против.

— Против? — бодро откликнулся я. — Почему я должен быть против? Чем больше народу, тем веселее, как я всегда говорю.

Я перевёл взгляд на жену.

— Разве нет, дорогая?

Ответа не последовало. Я переключил внимание на Стивена Лонгмана, хотя, признаться, с тех пор как сел за стол, почти не сводил с него глаз.

— Рад знакомству, мистер Лонгман. Прошу прощения, что не поспешил пожать вам руку. Может быть, сделаем это позже.

Лишь после этого я повернулся к спутнице Джимми.

— Очень приятно познакомиться, мисс Макбейн. Возможно, именно вам удастся укротить Джимми. Если он позволит мне потанцевать с вами позже, я поделюсь парой советов насчёт того, как этого добиться. Если, конечно, вы вообще ставите перед собой такую цель.

Подозвав официанта и заказав напитки, я заметил, что либо неверно понял наши планы на вечер, либо все оделись явно не по дресс-коду.

— Когда Стивен узнал, что мы отмечаем годовщину, он любезно предложил отвезти всех нас на ужин в «Boathouse», — сказала Шивон. — Мы решили выпить здесь по бокалу, пока ты съездишь домой переодеться, а потом все вместе отправимся в город.

Это были её первые слова за весь вечер. И она разом ответила на все вопросы, копившиеся у меня последние полтора года, — о переменах, происходивших в наших отношениях. Все те изменения в её поведении, которые я списывал на гормональный сбой: угасший интерес к близости, раздражительность, откровенное неуважение, слишком долгий душ в те вечера, когда она задерживалась на работе, нежелание проводить время вместе — всё это, конечно, могло быть признаками менопаузы, но одновременно пунктами из справочника под названием «Как распознать изменяющего супруга». Я, в своей доверчивой наивности, предпочитал не замечать очевидного.

Я решил немного подлить масла в огонь.

— Очень щедро с вашей стороны, мистер Лонгман. Спасибо.

— Не за что, — ответил он с улыбкой, больше похожей на ту самую ухмылку, что я заметил раньше. Впрочем, я мог и ошибаться: моя острая неприязнь к этому человеку вполне могла искажать восприятие.

— Но это так на тебя не похоже, дорогая, — принять приглашение, не имея возможности ответить тем же, — сказал я, глядя на Шивон. — Надеюсь, у тебя есть что-то на примете, чтобы отблагодарить мистера Лонгмана за его щедрость.

— Считай этот ужин подарком, Фрэнк, — сказал Лонгман. — Никакой благодарности не нужно. И, пожалуйста, зови меня Стивеном.

— Нет, нужно, — ответил я. — Я никогда не оставляю без ответа ни одолжение, ни долг. Как и любое обидное или причиняющее вред действие, если уж на то пошло. Я полицейский. Я не могу позволить себе быть кому-то должным. Впрочем, предложение сделано и принято, так что мне лучше поспешить домой переодеться. Почему бы вам всем не отправиться в город, вместо того чтобы ждать меня здесь? Я вас догоню. Только уточните: ужин в Boathouse, а дальше куда?

— Пока не решили, — сказала Шивон, опередив всех остальных. — Думали определиться, когда выйдем из ресторана. Попробуем несколько мест, пока не найдём какое-нибудь с хорошей музыкой. Но, скорее всего, остановимся в «Метрополе» — там обычно неплохо.

Я не стал спрашивать, откуда ей известно о качестве развлечений в «Метро».

— Только держитесь подальше от «Централа», если только вам не нужны секс или наркотики, — предупредил я. — Худшее заведение в городе, и там постоянно проводят полицейские рейды. Мне бы не хотелось вытаскивать вас всех из тюрьмы.

Поднимаясь из-за стола, я бросил на Шивон долгий, пристальный взгляд. Она смотрела на меня и, поняв, что я всё знаю, попыталась выпрямиться и расправить плечи — изобразить вызов.

Только вот хватило её ненадолго. Она прекрасно прочла обещание расплаты в моём взгляде. А когда я, вместо того чтобы подойти к ней попрощаться, шагнул к зятю и крепко сжал его плечо, послание стало ещё яснее.

— Тебе идёт костюм, Майкл, — прошептал я ему на ухо. — Жаль, редко вижу тебя в нём. С нетерпением жду дня, когда увижу тебя в нём в гробу.

Ждать, дошло ли до него сказанное, я не стал. Мне нужно было убираться отсюда. Я держался из последних сил, пока не добрался до парковки, где меня стошнило в сильно пахнущие кусты гардении, тянувшиеся живой изгородью между машинами и площадкой для тренировочных ударов.

За руль, наверное, садиться не стоило, но я всё же это сделал. Дело было не в страхе превысить допустимый уровень алкоголя — я пью только лёгкое пиво вне дома, а дома редко позволяю себе что-то крепче пива средней крепости. Нет, беспокоило меня другое: я чувствовал себя ужасно.

Я списывал это на открытие — вернее, подтверждение — того, что жена мне изменяет, причём, судя по всему, уже давно.

В таком состоянии меня особенно раздражало, что пришлось выходить из машины, чтобы открыть ворота в фермерском стиле. Я пообещал себе, что когда-нибудь всё же установлю какой-нибудь автоматический механизм — хотя говорю себе это с тех самых пор, как мы переехали в этот дом. Принимать предложение Лонгмана и Шивон провести вечер в городе я не собирался, поэтому, въехав во двор, закрыл за собой ворота и подрулил к дому.

Первым делом я прошёл в нашу спальню и заглянул в шкаф. Трудно было сказать наверняка, но кое-какой одежды Шивон явно не хватало. На её полке для обуви тоже было несколько пустых мест. Беглый осмотр ящика с нижним бельём подтвердил, что часть вещей исчезла — не слишком много, но вполне достаточно для нескольких дней веселья и развлечений, а также кое-чего ещё, что начинается на букву «т» и заканчивается на «рахаться».

В шкафу ув прихожей обнаружилась пропажа небольшого чемодана. Похоже, насовсем она уезжать не собиралась, но точно планировала отсутствовать несколько дней. В ванной тоже всё было ясно: косметичка и сумка с туалетными принадлежностями исчезли.

Впрочем, собиралась ли она уехать на два дня или на две недели, это не имело ни малейшего значения. Сам факт того, что она планировала провести хотя бы одну ночь с мужчиной, который не был тем, кого она поклялась чтить и любить до конца своих дней, был для меня точкой невозврата.

Конечно, я теперь понимал, что это было далеко не первое их свидание — открытие той самой коробки с пометкой «ОТРИЦАНИЕ» расставило всё по местам. Но впервые они выставляли свой роман напоказ. Впервые открыто заявляли мне и всему миру, что уже давно состоят в связи и что я всё это время был их простодушным, ничего не подозревающим рогоносцем.

Только они просчитались. Любовь к жене, может, и ослепила меня, но быть их покорной игрушкой я не собирался. Более того, они скоро поймут, что не только неверно меня оценили, но и выбрали не того противника.

Убедившись, что Шивон планирует отсутствовать несколько дней, я начал строить собственные планы. Хотя я и не собирался идти на их вечеринку, всё же хотел сделать возвращение моей скоро бывшей жены домой по-настоящему незабываемым.

***

Первым делом я позвонил бывшему полицейскому, а ныне частному детективу Гарри Брандту.

— Фрэнк, дружище, — ответил он. — Давненько не созванивались. Чем обязан такой чести?

— Есть срочное дело, Игорь, — ответил я. Гарри мастерски умел подражать акцентам, а русский был его коронным номером, отсюда и прозвище [далее в тексте его будут называть то Игорь, то Гарри, но это один персонаж].

— Первое: мне нужно, чтобы ты отправил кого-нибудь в ресторан «Boathouse» и установил слежку за моей женой. Она в компании из шести человек, якобы отмечающих нашу двадцать шестую годовщину. Как выяснилось, вечеринка была устроена скорее для того, чтобы дать мне понять, что я стал лишним, чем по какому-либо другому поводу.

Похоже, Шивон нашла себе новую любовь и планирует провести с ним выходные. Это скользкий тип из другого города, адвокат, партнёр в той фирме, где она работает помощником юриста. Судя по тому, что мне удалось узнать, их роман продолжается уже некоторое время, а сегодняшнее мероприятие должно было стать публичным объявлением о моём новом статусе — отработанного материала.

Само собой, ни с их планами, ни с их мнением о моём месте в этих планах я не согласен.

Вышлю тебе пару её фотографий, чтобы твой человек мог её опознать. Если он не найдёт её в ресторане, компания планирует пройтись по клубам в поисках хорошей музыки. Они упоминали, что, скорее всего, остановятся в «Метро». Также стоит проверить «Централ» — они вполне могут туда заявиться назло мне, раз уж я сказал им держаться подальше от этого места. Не удивлюсь, если захотят раздобыть что-нибудь для настроения. Пара таблеток экстази и несколько дорожек кокаина — лучший способ раскрыть лучшие качества любовника.

Её любовника зовут Стивен Лонгман. Работает в столице штата, но бывает здесь довольно часто. Разузнай о нём всё, что сможешь. Мне нужно знать, где они в итоге окажутся. Я не ожидаю, что тебе удастся сфотографировать их в одной постели, но буду благодарен за любую другую информацию.

Второе: мне нужен слесарь, который сможет срочно приехать и сменить замки в доме. Я не жду, что жена вернётся раньше понедельника, но хочу, чтобы всё было сделано так быстро, как только возможно.

Пульт от гаражных ворот и коды домашней системы безопасности я перенастрою сам и дам тебе домашний код, чтобы ты мог передать его слесарю на случай, если меня не окажется дома, когда он приедет. После того как он закончит, я снова его поменяю.

Я также хотел бы знать, когда она наконец вернётся домой, — продолжил я. — Не собираюсь указывать тебе, как делать твою работу, но, мне кажется, камера будет куда более эффективным способом получить эту информацию. И уж точно это обойдётся дешевле, чем держать человека в машине у моего дома на протяжении всего уикенда.

Не ожидаю, что всё это будет дёшево, учитывая время суток и то, что у нас длинные праздничные выходные. Просто скажи, сколько я тебе должен, и я рассчитаюсь при встрече. Наличными устроит?

— Мы принимаем любые законные средства платежа, Фрэнк, — ответил Игорь. — Но наличные всегда предпочтительнее альтернатив. Считай, что дело сделано. Увидимся где-нибудь на следующей неделе.

Отправив другу пару фотографий Шивон, я позвонил своему адвокату. Макс Салливан тоже бывший коп — в прошлом полицейский прокурор — и прекрасно понимает, что не все дела можно откладывать до рабочих часов. Его телефон был выключен, поэтому я оставил сообщение с просьбой перезвонить, как только он освободится. Вероятно, он был в театре, где звонящие мобильные телефоны в разгар представления не приветствуются.

Следующим делом я взял рулон мусорных мешков и принялся складывать в них вещи Шивон. Я вытаскивал последний мешок на переднее крыльцо, когда во второй раз за этот вечер почувствовал, как земля задрожала у меня под ногами и грудь пронзила острая боль.

Игнорировать предупреждающие знаки во второй раз я был не намерен и вызвал скорую помощь. Пока диспетчер службы экстренной помощи ещё была на линии, я попросил направить по тому же адресу полицейский патруль, желательно без мигалок и сирен. Назвав своё звание действующего полицейского и свой служебный номер, я попросил её передать ту же просьбу насчёт мигалок и сирен и медикам.

Я не особо беспокоился о любопытстве соседей — мы жили в бывшем фермерском доме на двухстах акрах земли за городской чертой. Дом принадлежал семье отца уже три поколения и достался мне по завещанию бабушки после её смерти. Я просто хотел держать всё в тайне, чтобы новость о медицинской помощи не дошла до Шивон раньше, чем я успею расставить несколько ловушек.

Моя бабушка была хитрой старушкой. За несколько лет до смерти она продавала участки из первоначальной фермы площадью в две тысячи акров и накопила при этом немалую сумму, которую методично откладывала в трастовый фонд, чтобы было что передать наследникам. Дом достался мне, потому что она считала меня самым надёжным из своих внуков — тем, кто с наименьшей вероятностью продаст это место ради сиюминутной выгоды.

Она специально пояснила, что уже помогла маме с папой с покупкой их первого дома, и именно поэтому не отдаёт старый фермерский дом им.

Помимо дома я получил ещё четыреста тысяч долларов — на сто тысяч меньше, чем другие члены семьи. Как она объяснила в завещании, это было сделано для выравнивания счётов. Думаю, в итоге я оказался в выигрыше: дом с участком стоил куда больше ста тысяч долларов.

Мама с папой тоже не остались в накладе. Бабушка любила маму как родную дочь и оставила ей столько же, сколько и другим членам семьи. В общей сложности родители получили миллион долларов на двоих.

Будучи умной женщиной, бабушка понимала, что старый дом потребует серьёзных вложений, чтобы привести его в соответствие со стандартами двадцать первого века. Поэтому она отложила дополнительные сто тысяч долларов в качестве своего вклада в это дело.

Видела ли она в Шивон что-то, чего не видел я, — не знаю. Но меня утешало то, что и дом, и деньги в трасте были надёжно укрыты от её посягательств.

Я едва успел закончить разговор с диспетчером экстренных служб, как у дома остановился полицейский автомобиль без опознавательных знаков. Оставив подъездную дорожку свободной для скорой, водитель припарковался у кругового разворота перед домом и поспешил на крыльцо.

Пока мы ждали медиков, я объяснил офицеру, что мне нужен человек, который останется на месте и дождётся слесаря. Когда именно тот приедет, я не знал, но слесарю следовало сообщить, что у меня не было времени сменить ни код гаражных ворот, ни код системы безопасности. Я попросил офицера передать слесарю, чтобы тот сообщил новый код Игорю, а уж Игорь передаст его мне. Беспокоиться о том, знает ли молодой офицер, о ком идет речь, не приходилось — все местные полицейские знали Игоря.

Парень оказался толковый и лишних вопросов не задавал. Вместо этого предложил оставаться столько, сколько понадобится. Я объяснил ему, что моё служебное и личное оружие в сохранности, но ему нужно будет организовать доставку моей служебной машины обратно в автопарк.

Несмотря на навалившуюся слабость, мои мысли по-прежнему оставались ясными.

Последнее, что я успел сделать в ожидании скорой, — надиктовать завещание, которое молодой офицер заверил своим присутствием в качестве свидетеля. В нём я оставлял всё своё имущество, движимые ценности и финансовые активы детям — Джону Фрэнсису Райану и Джейн Алисии Райан — в равных долях. Мою жену, Шивон Мэри Райан, я намеренно исключил из числа наследников.

Я особо отметил: если бы она подала на развод до того, как вступила в сексуальную связь с другим мужчиной, она вполне могла бы претендовать на значительную часть моих активов. Но поскольку она предпочла завести роман со Стивеном Лонгманом — а возможно, и с другими до него — без моего ведома и согласия, в случае моей смерти она не получит ничего.

— Я отказываюсь быть как ничего не подозревающим рогоносцем, так и рогоносцем добровольным, — сказал я в заключение.

Детектив-констебль Дэвид Гарольд Янсен — действующий сотрудник полиции, номер жетона 745335 — подтвердил, что являлся свидетелем составления завещания и поддержал моё утверждение о том, что это моя последняя воля. Он также заявил, что, насколько ему известно, завещание было составлено добровольно и без какого-либо принуждения и что оно юридически заменяет все предыдущие документы подобного рода.

Закончив с завещанием, я велел детективу-констеблю Янсену держать всё услышанное при себе.

— Единственный человек, которому ты можешь об этом рассказать, — сказал я ему, — это детектив-инспектор Фергюсон.

Артур Фергюсон был старшим офицером в моём подчинении и должен был замещать меня в случае длительного отсутствия. Он был так же молчалив и надёжен, как саркофаг египетского фараона.

Я всё ещё пытался вспомнить, не упустил ли чего, когда наконец приехали парамедики. Телефон я оставил при себе, а ключи отдал молодому офицеру.

— Верни их мне, когда всё будет готово, Дэвид. И спасибо за помощь. По возможности как можно дольше помалкивай об этом маленьком эпизоде. Я бы предпочёл, чтобы моя жена ничего не знала, пока не вернётся со своего маленького любовного уикенда и не обнаружит, что дело действительно дошло до крайности. После этого мне уже будет всё равно.

Мне вкололи пару игл и вставили канюлю в тыльную сторону ладони, после чего погрузили в машину — да, здесь скорую по старинке называют именно «машиной» — и мы двинулись в окружную больницу. Я попросил не включать сирену, пока мы не выедем из нашего района: не хотел, чтобы кто-нибудь позвонил Шивон и рассказал о ночных событиях. Впрочем, я подозревал, что на всё оставшееся время выходных она отключит телефон.

Так или иначе, думаю, ей хватало поводов для раздумий: всё то время, пока она развлекалась с новым любовником, её наверняка грызло любопытство — почему же я так и не явился на вечеринку для рогоносца.

***

В местной больнице я пробыл всего несколько часов, после чего меня погрузили в санитарный самолёт и доставили в специализированную кардиологическую клинику в столице штата, Мортон-Сити.

По прибытии врачам потребовалось ещё два дня, чтобы стабилизировать моё состояние и провести все необходимые диагностические тесты, рентген и УЗИ, прежде чем отвезти меня в операционную для диагностической процедуры. Анализы крови и электрокардиограммы, снятые парамедиками и врачами приёмного покоя, подтвердили: у меня определённо было несколько сердечных приступов. Вот только причину установить никак не удавалось.

Для их больницы я был в слишком хорошей физической форме, а уровень холестерина оказался одним из лучших, что они видели у людей моего возраста. Врачи признали, что рабочий стресс мог стать одним из факторов, однако хотели провести ангиографию и ещё ряд исследований, чтобы выяснить, не было ли каких-то нетипичных причин.

Лишь во вторник, когда меня после процедуры перевели обратно в палату, у меня появилась возможность включить телефон. Как я и ожидал, ящик сообщений и голосовая почта были забиты под завязку. Быстро просмотрев пропущенные звонки, эсэмэски и сообщения в мессенджерах, я решил, что немедленного ответа требуют только два из них. Оба были от сына и дочери и поступили незадолго до полуночи накануне. Я позвонил им, чтобы сообщить, что нахожусь сейчас неподалёку от них и был бы рад увидеть пару знакомых лиц.

— Папа, где ты? — спросил сын. — Мама места себе не находит. Она звонила поздно вечером, спрашивала, не знаю ли я где ты. Сказала, что ты должен был встретиться с ней и остальными на ужине в субботу, но так и не появился. Она очень переживает.

— Всё объясню при встрече, — ответил я. — Но пока хочу, чтобы ты задал себе один вопрос: если я должен был встретиться с твоей мамой на ужине в субботу вечером, то где она была и чем занималась до того, как позвонила тебе?

Как я уже сказал, всё объясню при встрече. А пока мне нужно твоё обещание, что ты ничего ей не скажешь и не сообщишь, где я нахожусь.

Получив его обещание, я позвонил дочери. Она тоже потребовала объяснений насчёт моего местонахождения. Я сказал ей то же самое, что и сыну, взял с неё обещание не передавать матери никакой информации и оставил с тем же вопросом.

Она сказала, что они с братом приедут ко мне вечером.

***

Оба наших ребёнка выросли в молодых людей, которыми мог бы гордиться любой родитель. Окончив школу, они поступили в университет, выбрав программы, ориентированные на бизнес.

Джону двадцать четыре года, хотя он предпочитает, чтобы его называли Джеком. Он дипломированный бухгалтер [CPA — Certified Practising Accountant; сертифицированный практикующий бухгалтер, австралийский профессиональный стандарт в области бухгалтерского учёта] и работает в крупной национальной аудиторской фирме. Сейчас он получает степень MBA [Master of Business Administration; магистр делового администрирования] с прицелом на карьеру в судебной бухгалтерии. В отличие от большинства молодых специалистов, он обожает аудит и уже не раз находил растраты, которые другие не замечали годами. В июне 2016 года он женился на Сандре Хеллиер, тоже бухгалтере. У них двое детей: мальчик Фрэнсис Джон, которого все зовут Фрэнком-младшим, появившийся на свет в конце апреля 2017 года, и девочка Дженнифер Шивон, родившаяся в середине марта 2018-го.

Алисия на два года моложе брата. Имя Джейн, унаследованное от сестры матери, она терпеть не могла с детства, поэтому все называли её только Алисией. Сейчас она работает администратором в компании по коммерческой недвижимости. Как и Джек, она ставит перед собой высокие цели. Оба они, впрочем, понимают: время, проведённое на нижних ступенях карьерной лестницы, никогда не пропадает зря. Я старался с детства прививать им мысль о том, что любое ремесло нужно осваивать с самых азов, и сколько бы высоко они ни поднялись, важно помнить, откуда начинали.

Алисия замужем за Дэвидом Джонсом, владельцем собственной строительной фирмы. Они познакомились через её работу и поженились в начале июня 2017 года. У них есть дочь, Шарлотта Джейн, которую все зовут Чарли, — она появилась на свет всего за два дня до дочери Джека и Сандры, Дженнифер. Девочки ещё совсем маленькие, но уже так похожи друг на друга, что в семье их называют «близняшками».

***

Джон и Алисия появились у нас довольно рано. Собственно говоря, именно беременность Шивон Джоном и подтолкнула нас пожениться раньше, чем мы планировали.

Мы с ней познакомились, когда я поступал на третий курс факультета уголовного правосудия, а она начинала второй курс юридического факультета. У нас было несколько общих предметов, и мы стали партнёрами по учёбе в области права.

То, что начиналось как дружба, постепенно переросло в нечто более интимное, и через год мы стали жить вместе. Когда мы познакомились, ни один из нас не был девственником — у обоих за плечами было несколько сексуальных партнёров и немалый опыт. Этот опыт здорово помог нам, когда мы впервые оказались в постели вместе: помимо того что мы узнавали что нам нравилось и что не нравилось, мы подходили друг другу как... ну, как пенис и влагалище.

Мы стали парой задолго до того, как начали жить вместе, и, насколько я знал, оставались верны друг другу с тех самых пор. Хотя теперь я всё чаще задавался вопросом: так ли это было на самом деле, или я просто выдавал желаемое за действительное?

Шивон успела окончить третий курс до того, как в январе 1993 года на свет появился Джек. Она планировала взять академический отпуск на год, а потом вернуться и завершить обучение, но этим планам не суждено было сбыться. Она снова забеременела — на этот раз Алисией, которая родилась в марте 1995 года.

Обсудив ситуацию — в ходе разговора я сказал, что поддержу любое её решение — Шивон решила отложить возвращение в университет до тех пор, пока дети не пойдут в школу. Её план был прост: как только Алисия пойдёт в первый класс, она устроится в юридическую фирму и будет заочно заканчивать учёбу.

Так всё и вышло. В июле 2000 года она получила место юридического секретаря в «Bay City Law», а полтора года спустя, окончив юридический факультет, была повышена до помощника юриста.

Несмотря на то, что партнёры фирмы не раз предлагали ей двигаться дальше по карьерной лестнице, она неизменно отказывалась. Как она мне объясняла, ей очень нравилась её работа, но семью она любила больше. Глядя на то, как юристы и партнёры вкалывают часами, она понимала, что это плохо сочетается со счастливой семейной жизнью. Она хотела сохранить нормальный баланс между работой и домом и была вполне довольна тем, как всё складывается.

Это не означало, что ей никогда не приходилось засиживаться на работе допоздна, но она знала: в отличие от тех, кто сидит на окладе и кормится обещаниями карьерного роста, ей платили за реально отработанные часы. Работодатели понимали, что дома её ждут дети — особенно в те вечера, когда я был на ночной смене — и старались не загружать её сверхурочными без крайней необходимости.

Однако по мере того как дети взрослели и становились самостоятельнее, маятник качнулся в другую сторону. Будучи одним из наиболее опытных сотрудников фирмы — порой даже опытнее некоторых молодых юристов — она пользовалась всё большим спросом и нередко выступала в роли «сдерживающей силы» для амбициозных стратегий начинающих адвокатов. Если бы не отсутствие нужных дипломов, она вполне могла бы выступать в суде самостоятельно.

Впрочем, её поздние возвращения домой были вполне объяснимы и никогда не давали мне повода подозревать что-то неладное. По крайней мере, так было примерно до полутора лет до той ночи, когда всё раскрылось. Именно тогда я впервые заметил явные перемены в её распорядке.

Однажды вечером в сентябре 2016 года — примерно за шесть месяцев до этих перемен — она вернулась домой счастливее, чем я видел её за долгое время, и уж точно с тех пор, как дети уехали в столицу штата строить свою жизнь.

— Мне только что сообщили о повышении! — радостно сообщила она. — Оказывается, меня назначат личным помощником нашего приглашённого адвоката на время его работы здесь. Обычно он прилетает только на время конкретного дела и улетает обратно либо в тот же день, либо на следующий.

Но поскольку в последние месяцы дел в нашем регионе у него заметно прибавилось, было решено, что при каждом визите он будет оставаться примерно на неделю. Нашу контору он станет использовать как базу, а я буду его личным помощником на всё время его пребывания здесь.

— Это замечательно, дорогая, — искренне обрадовался я. Новость меня по-настоящему порадовала: её настроение заметно упало с тех пор, как дети покинули дом, и ей явно нужен был такой подъём. — И чем же занимается личный помощник столь важного адвоката?

— Пока не знаю, — ответила она. — Мне сообщили только о значительном повышении зарплаты, а подробностей почти никаких. Думаю, узнаю, когда он прилетит на следующей неделе.

На том разговор и закончился. Я предложил переодеться и отвести её в ресторан — отметить повышение.

***

Пока мы одевались, я думал о своей карьере за те чуть более двадцати четырёх лет, что мы были женаты. Мы поженились на скромной церемонии — только семья и несколько друзей — четвёртого июля 1992 года, а шестого января следующего года я приступил к обучению в полицейской академии — всего за три недели до рождения Джека.

Окончив академию в июне 1993 года в звании констебля-стажёра, я постепенно продвигался по служебной лестнице, попутно сдавая экзамены на детектива. Отработав первый год стажёром, я ещё шесть лет прослужил констеблем, хотя перевод в штатскую форму в июне 1997 года несколько скрасил положение — по крайней мере, мне больше не нужно было регулировать дорожное движение и выезжать на вызовы по случаям домашнего насилия.

Работа стала более сфокусированной, когда три года спустя меня повысили до старшего детектива-констебля — звания с заметно возросшим уровнем ответственности. Ответственности прибавилось ещё больше, когда в июне 2004 года я получил звание детектива-сержанта и возглавил собственную следственную группу.

Возможно, было глупо с моей стороны постоянно двигаться вперёд, но через пять лет после получения сержантских нашивок — и после сдачи всех необходимых экзаменов — меня произвели в инспекторы. И когда несколько офицеров неожиданно ушли на пенсию по состоянию здоровья, а следующий в очереди на повышение внезапно скончался, я оказался на должности старшего детектива-инспектора — всего пять лет спустя, в июне 2014 года.

К тому вечеру, когда всё полетело к чертям на нашем ужине в честь двадцать шестой годовщины, я возглавлял одну из оперативных групп по расследованию тяжких преступлений в Бюро уголовных расследований [Criminal Investigations Bureau — CIB; австралийский аналог отдела по расследованию тяжких преступлений]. Если бы дела шли в том же темпе, я вполне мог рассчитывать занять кресло суперинтенданта — и даже главного суперинтенданта — задолго до выхода на пенсию.

Но, как ни горько это признавать, именно объявление Шивон о повышении до личного помощника приезжего адвоката стало событием, с которого начался конец нашего брака. Разумеется, ни один из нас тогда этого не понимал.

Поначалу её энтузиазм по поводу новой должности только нарастал, хотя, признаться, восторженные рассказы о новом боссе и его блестящих выступлениях в суде начинали меня немного утомлять. Впрочем, примерно через шесть месяцев эти разговоры поутихли, и мы снова стали просто двумя людьми в одной комнате.

Оглядываясь назад, думаю, именно тогда Лонгман и начал своё соблазнение. С того момента его имя почти перестало звучать в наших разговорах. Как Шивон и говорила в начале, его визиты длились по большей части одну неделю — лишь изредка две.

Одну вещь я всё же заметил: после тех первых шести месяцев Шивон стала задерживаться на работе дольше, когда он был в городе, чем в его отсутствие. Она неизменно звонила предупредить, что вернётся поздно, и просила не готовить ужин.

— Мы, наверное, что-нибудь закажем, — говорила она. — Не жди меня, я не знаю, как поздно вернусь.

Именно после того как она полгода проработала с Лонгманом, кое-что начало меняться. Во-первых, его визиты: если раньше он приезжал в Бэй-Сити в основном на неделю, то теперь — чаще на две. Когда я спросил об этом Шивон, она объяснила увеличением рабочей нагрузки.

Хотя большинство его судебных заседаний проходило в Бэй-Сити, ему — а значит, и Шивон как его помощнице — иногда приходилось ездить в небольшой городок неподалёку по делам. Чуть больше часа езды, и расписание суда позволяло им каждый вечер возвращаться домой.

***

Вернувшись домой в обычное время во вторник второй недели мая 2017 года, я направлялся в спальню переодеться, когда почувствовал запах готовящейся еды. Решив, что это моя забота — хотя в те недели, когда Лонгман был в городе, я никогда не знал, буду ли ужинать с женой или в одиночестве — я изменил маршрут и пошёл на кухню. Там я обнаружил, что Шивон вернулась домой куда раньше обычного, причём даже раньше, чем в те недели, когда Лонгмана не было, и готовила моё любимое блюдо: жареную баранину с печёным картофелем, горошком с мятой, морковью в мёду и брокколи на пару.

Переодеваясь после приветственного поцелуя, я задумался: что это всё значит? Раньше вернулась домой? Необычно, но не из ряда вон. Жареная баранина? Тоже необычно, особенно в середине недели, но не повод для беспокойства. А вот вернуться достаточно рано, чтобы успеть приготовить ужин из нескольких блюд в середине рабочей недели — это уже нечто настолько из ряда вон выходящее, что требовало объяснений.

Я решил подождать и посмотреть, как она сама подойдёт к этому разговору. Вернувшись на кухню, я снова обнял её и поцеловал за ухом — в надежде, что в её планах была и ночь плотских утех — после чего занялся сервировкой стола в столовой и откупорил бутылку Мерло.

Разумеется, убирая со стола и загружая посудомойку, я осыпал её комплиментами по поводу ужина.

— Как тебе удалось сегодня уйти с работы пораньше? — спросил я, когда мы устроились в гостиной с бокалами бренди. Признаться, я уже предвкушал, как возьму на работу пару бутербродов с холодной жареной бараниной — редкое удовольствие.

— Я поняла, как сильно стала тебя забрасывать с тех пор, как взялась за работу помощницы у Стивена, — сказала она. — Вот и решила сделать тебе небольшой подарок — в качестве извинения.

И ещё я подумала, что это хороший способ подготовить тебя к небольшой неожиданной новости, — добавила она с улыбкой.

«Вот оно», — подумал я.

— И что же это за новость? — спросил я ровным голосом, хотя внутри уже закралось сомнение: а понравится ли мне то, что я сейчас услышу? Впрочем, годы полицейской службы научили меня не выдавать эмоций, когда получаешь неожиданную или неприятную информацию.

— У Стивена завтра начинается двухдневное слушание в Ривер-Сити, — ответила она, явно облегчённо вздохнув, что я не отреагировал резко. — Он предложил, раз дни становятся короче, остаться там на ночь, а не пробираться домой по шоссе, уворачиваясь от диких животных. Сказал, что так безопаснее.

Поспорить с его логикой было сложно. Мы приближались к зиме в южном полушарии, и дни действительно становились короче. Сумерки — скверное время для езды: солнце садится около шести, а кенгуру и валлаби в эти часы как раз выходят пастись к обочинам дорог и ведут себя совершенно непредсказуемо. Даже местные по возможности старались не садиться за руль в такое время.

— И давно ты об этом знаешь? — спросил я, по-прежнему сохраняя спокойный тон.

— Он сказал мне только сегодня днём, — ответила она. — Именно поэтому и отпустил пораньше. Решил, что у меня будет время собрать вещи и что я успею свыкнуться с этой новостью, прежде чем рассказать тебе.

— А почему он вообще решил, что меня расстроит известие о том, что жена ночует вне дома по работе? — спросил я. За всё время, что Шивон работала на этого человека, мы ни разу не встречались. Тем не менее неприязнь к нему у меня уже начинала накапливаться.

— За годы службы в полиции мне не раз приходилось срываться в командировки практически без предупреждения, — продолжил я. — Иногда на одну ночь, иногда дольше. Но я никогда не чувствовал необходимости «готовить» тебя перед тем, как сообщить об этом. Ты всегда знала, что это часть работы. Чем эта поездка отличается?

— Ничем, наверное, — ответила Шивон. — Просто мне было немного неловко говорить тебе это в последний момент. За все годы нашего брака я ни разу не уезжала и не оставляла тебя одного, и я чувствовала себя виноватой.

Шивон была всегда была из тех женщин, что редко плачут, поэтому я удивился, заметив, как по её щекам скатились две слезинки. Я притянул её к себе и крепко обнял.

— Никогда не бойся говорить мне такие вещи, дорогая, — прошептал я ей на ухо. — Но передай своему боссу, что в будущем я был бы признателен за чуть больше времени на подготовку. Расписание судебных заседаний наверняка известно заранее.

В тот вечер мы рано легли спать и занимались любовью так, словно она уезжала в Афганистан на полгода. Та же страсть повторилась, когда она вернулась домой двумя ночами позже.

Та же схема повторилась и во время следующих поездок с ночёвкой в небольшой городок к югу от нас в ходе двух последующих визитов Лонгмана. Примечательно, однако, что моя просьба предупреждать заранее так и осталась без внимания. Поразмыслив, я понял: даже тогда этот ублюдок уже манипулировал нашей жизнью.

Расписание их третьей поездки нарушило устоявшуюся схему. Вместо того чтобы выехать в Ривер-Сити в среду и вернуться в четверг, на этот раз они должны были отправиться во вторник и вернуться в среду.

Особенно неприятным — по крайней мере, для меня — было то, что изменённый график означал отсутствие Шивон на нашу двадцать пятую годовщину свадьбы, которая приходилась на вторник той недели. Но что ещё больше усугубило ситуацию — когда она сообщила мне о поездке в понедельник вечером, она, похоже, даже не вспомнила ни о дате, ни о её значении.

— Но ведь это же наша... — начал было я, однако прикусил язык. В конце концов, Шивон не могла повлиять ни на график Лонгмана, ни на расписание суда. Оставалось только стиснуть зубы и смириться.

Тем не менее меня задело, что она могла забыть о такой важной дате в нашем семейном календаре.

Мы с Шивон поженились четвёртого июля, и это был бы первый раз за всё время нашего брака, когда мы не проведём этот день вместе. Впрочем, это не значило, что праздник будет совсем пропущен. За долгие годы у нас сложилась традиция собираться всей семьёй в субботу вечером — либо до, либо после самой даты. В том, 2017-м году я запланировал встречу на следующую субботу. По традиции — и в следующем году так же — она должна была пройти в моём гольф-клубе. Обычно собирались мы с Шивон, наши двое детей, сестра с мужем и брат с очередной подругой, если был поблизости, что случалось нечасто.

Но в саму ночь годовщины мы с Шивон ужинали вдвоём в одном из лучших ресторанов города, после чего следовала весьма энергичная ночь любви, которая продолжалась до раннего утра. Нередко мы оба на следующий день звонили на работу и притворялись больными, проводя весь день в постели — восстанавливая силы и повторяя подвиги предыдущей ночи.

Примечательно — особенно если смотреть на это задним числом — что наш интимный ужин в честь серебряной годовщины я заказал именно в ресторане «Boathouse».

Лёжа в больничной палате, я задумался: а не был ли график судебных заседаний Лонгмана подогнан под его желание продемонстрировать власть надо мной? Это навело на другой вопрос: откуда он вообще мог узнать дату нашей годовщины? Ответ напрашивался сам собой: единственным источником такой информации могла быть только Шивон.

Я также размышлял о его выборе места для вечеринки по случаю моего «официального» статуса рогоносца. И снова — только Шивон могла рассказать ему, что мы с ней говорили о том, чтобы отметить в «Boathouse» какое-нибудь особое событие. Думаю, он задал себе вопрос: «А что может быть более особенным, чем публично объявить мужу, что ты трахаешь его жену?»

Оглядываясь назад, я всё больше убеждался: вторник, четвёртое июля 2017 года, скорее всего, и был той ночью, когда Шивон и Лонгман впервые переспали. Будучи опытным манипулятором, он, вероятно, целенаправленно подводил её к этому во время двух предыдущих поездок. Что бы он там ни делал, он явно умел заводить её с полоборота — каждый раз, возвращаясь домой, она была возбуждена, как сучка в течке.

После июльской поездки всё было иначе. Не знаю, была ли тому причиной полная удовлетворённость или угрызения совести, но в среду вечером она отказалась от нашей обычной супружеской гимнастики в честь возвращения.

— Я слишком взбудоражена, чтобы заниматься с тобой любовью сегодня, — объяснила она. — Мы только что защитили мужчину, которому предъявили обвинение в инцесте с племянницей. На мой взгляд, он был виноват как грешник, но Стивену удалось вытащить его на формальном основании. Оказывается, главным законодательным актом, определяющим возможность предъявления обвинения в инцесте, является Закон о браке. А он — по крайней мере в этом штате — не запрещает дяде и племяннице вступать в брак. Мужчину освободили по решению «No Bill» [No Bill — процессуальное решение, означающее отказ в возбуждении уголовного дела ввиду недостаточности доказательств], и теперь он со своей девятнадцатилетней племянницей может спокойно продолжать свои отношения. Этот ублюдок, наверное, ещё и получит от государства выплату ex gratia [ex gratia — лат. «по доброй воле»; компенсационная выплата, не признающая юридической ответственности] в качестве компенсации за ущерб, нанесённый его репутации.

***

Откинувшись на жёсткую больничную подушку, я корил себя за то, что не распознал признаков измены, хотя в своё оправдание мог сказать, что в то время я был поглощён делом, которое не давало мне покоя. Маленького ребёнка похитили прямо со двора его тёти, и нам никак не удавалось прижать к стенке единственного подозреваемого.

Я так и не узнал, осознала ли Шивон когда-нибудь, что пропустила нашу серебряную годовщину. Но если и осознала, то никогда не признавала этого ни извинениями, ни подарком.

Рассудив, что если она забыла или намеренно проигнорировала этот день, то и отсутствия подарка от меня не заметит, я спрятал свой подарок — завёрнутый в подарочную бумагу кожаный футляр с розой, покрытой серебром, и изготовленной на заказ открыткой из серебряной пластины в честь серебряной годовщины — на дальней полке в её части нашей гардеробной.

«Если она когда-нибудь его найдёт, — подумал я тогда, — это, может, хоть о чём-нибудь ей напомнит».

Я также отменил наш традиционный семейный ужин в честь годовщины, запланированный на следующую субботу. Праздновать что-то, что, судя по всему, не имело никакого значения для одного из супругов, смысла я не видел. Хотя, если честно, в ретроспективе, наверное, стоило дать событиям развиться своим чередом — это могло бы предотвратить их эскалацию до того, чем всё обернулось двенадцать месяцев спустя.

По правде говоря, мысль об измене тогда даже не закрадывалась ко мне в голову. Я просто злился на то, что она так ушла в работу с головой, что забыла о такой важной для нас дате, как наша двадцать пятая годовщина свадьбы. В конце концов, в наши дни немного браков дотягивают до такого срока — тем более когда один из супругов служит в полиции.

***

Поскольку первоначальная диагностическая процедура обошлась без общего наркоза, голова у меня была достаточно ясной, чтобы, вернувшись в палату, сразу приступить к планированию. Первым делом после разговора с детьми я взялся за телефон и начал перераспределять деньги по разным счетам.

Первым делом я открыл два новых счёта в рамках своего личного банковского обслуживания — один для текущих средств, другой для инвестиций. Затем перевёл большую часть денег с нашего совместного счёта на новый текущий сберегательный, а все средства с совместного инвестиционного — на новый инвестиционный счёт. Последней операцией стал перевод денег, которые я откладывал в пенсионный фонд, на личный сберегательный счёт.

Если я переживу завтрашнюю операцию, нужно будет открыть счета в другом банке и перевести всё туда. Я не воровал деньги и не пытался их скрыть — просто защищал. Её любовник был адвокатом, а значит, как только она обнаружит, что я выгнал её из дома, он наверняка посоветует ей устроить рейд на наши счета. Признаться, я немного удивлялся, что этого ещё не произошло.

Не отрываясь от банковских дел, я позвонил на горячую линию банка нашей кредитной карты и сообщил об утере одной из наших совместных карт. Это хотя бы не позволит ей набрать долгов по тому счёту. У нас обоих были личные кредитные карты, так что своей она могла пользоваться по-прежнему — так же, как и я своей.

Размышляя о наших банковских и сберегательных привычках, я вспомнил кое-что примечательное: вклад Шивон в наш совместный счёт не увеличивался последний год или около того. Мы договорились перечислять на него определённый процент от базового дохода с каждой зарплаты, а остаток в конце месяца переводить на инвестиционный счёт.

За этот период Шивон получила как минимум два повышения, однако её взносы не изменились. Я задался вопросом: не значило ли это, что кто-то всё это время тянул за её ниточки? Надо было поднять банковские выписки и выяснить, когда именно она начала занижать свои взносы — это могло бы дать чёткое представление о том, когда влияние Лонгмана на неё вышло на новый уровень.

Я также взял на заметку: нужно попросить Игоря поковыряться в её личном деле в «Bay City Law». Это может звучать как клише, но принцип, который проповедуют во всех детективных книгах и сериалах — «следуй за деньгами» — работает на практике.

***

Среди телефонных звонков, которые я сделал в тот вторник, были звонки Гарри и Максу. Игорь сообщил, что у него всё под контролем и к среде после обеда отчёт будет готов.

— Если коротко, — сказал он, — твои подозрения подтвердились. Твоя жена провела субботнюю ночь с мистером Лонгманом в отеле «Мэриотт» в городе. Потом они отправились на курорт на побережье, где провели воскресенье и понедельник.

Когда в понедельник вечером, незадолго до полуночи, её привёз любовник, она, судя по всему, была немало удивлена, обнаружив дом в темноте, а свои вещи и одежду — в мусорных мешках на крыльце. Примечательно, что он не стал ждать, пока она войдёт. Возможно, немного боялся, что ты захочешь с ним поквитаться.

Зато твоя жена — нет. Когда выяснилось, что в дом ей не попасть, она вышла из себя.

Она позвонила куда-то, сидя на ступеньках крыльца, и примерно через полчаса подъехал пожилой мужчина на пикапе F250 с двойной кабиной. Они загрузили всё в машину и уехали. Когда уезжали, её видели снова говорящей по телефону.

— Тот, кто её забрал, скорее всего её дядя, — сказал я. — У него недалеко от города плантация сахарного тростника и пастбища. Второй звонок, наверное, был любовнику — сообщить, что я её выставил. Интересно, как их отношения будут развиваться дальше. Интересно и другое: не подвёз ли дядя её к гольф-клубу забрать машину — она ей понадобится.

Машины Шивон в гараже не было, когда я вернулся домой, поэтому оставалось предположить, что она сама доехала до клуба на вечеринку по случаю публичного объявления о моём статусе рогоносца.

— Да, ты прав насчёт их отношений, — сказал Гарри. — Но они не затянутся надолго; по крайней мере, пока. Беглая проверка — я пока не копал особо глубоко — показывает, что он счастливо женат, у него трое взрослых детей и пятеро внуков. Но, как я уже сказал,  это только то, что на поверхности. В ближайшие дни узнаю больше. Хотя сомневаюсь, что для него это первая интрижка.

Кстати, его полное имя — Стивен Алоизиус Лонгман, адвокат, а точнее — старший советник [Senior Counsel — SC; в австралийской правовой системе почётное звание, присваиваемое наиболее опытным адвокатам]. Он старший партнёр в «Moreton City Law». MCL не так давно поглотила «Bay City Law», вот почему Лонгман проводит столько времени в наших краях.

Поговорив с Гарри, я позвонил своему начальнику, суперинтенданту Форсайту, предупредить, что, похоже, мне придётся использовать изрядную часть накопленных больничных. Форсайт был мелочным типом, помешанным на балансовых отчётах и показателях эффективности, поэтому, чтобы немного поддеть его педантичную скупердяйскую душу, я сообщил, что врачи пока разбираются, но, судя по всему, моё сердечное заболевание — следствие длительного рабочего стресса. Нетрудно было представить, как он побагровел от этой новости: у него и без того почти сорок процентов личного состава сидело в отпуске по стрессу.

— Я бы на вашем месте не слишком переживал, — сказал я ему, пытаясь разрядить обстановку. — Судя по тому, что говорят врачи, есть немалая вероятность, что я не переживу операцию. Это, разумеется, означает, что уже завтра вы можете вычеркнуть меня из своих списков — и я стану чьей-то чужой статистикой.

Когда он завёл речь о заявлениях на отпуск и прочих формальностях, я попросил его организовать доставку бумаг ко мне, чтобы кто-нибудь из отдела кадров штаб-квартиры привезёт их для заполнения и подписи.

— Я сейчас немного не в форме, и вряд ли меня отсюда выпустят, чтобы съездить в город и подписывать бумаги, — сказал я. — Меня поставили первым в очередь на операцию прямо с утра.

Закончив с Форсайтом, я позвонил своему подчинённому, инспектору Артуру Фергюсону, чтобы ввести его в курс дел. Пока меня не будет, он будет меня замещать и станет первым, к кому обратятся все, кто захочет узнать что-нибудь обо мне.

— Форсайт носится как бантамский петух с отрезанной головой [bantam rooster — бойцовая порода миниатюрных петухов, известных своим задиристым характером], — сказал я ему. — Организуй, пожалуйста, официальное уведомление для отдела кадров: я ухожу на больничный на неопределённый срок, и пусть будут готовы к тому, что после больничного, я подам заявлению на отпуск по стрессу.

И ещё: я хочу чтобы вы с командой держали рот на замке насчёт моего состоянии здоровья и местонахождении, особенно в части, касающейся моей жены. Если она будет спрашивать — скажите, что я взял небольшой отпуск и никто не имеет ни малейшего представления о том, где я нахожусь.

— Это несложно, — ответил Артур. — Мы же копы, чёрт возьми. Мы не имеем ни малейшего понятия о большинстве вещей.

Мы оба посмеялись над его шуткой.

— Ну, я точно понятия не имел, что жена мне изменяет, — сказал я. — Поклялся бы на Библии, что у нас всё в порядке.

Что ж, молоко уже пролито и всё такое. Просто пусти слух, что я ушёл под прикрытие. Тогда все будут знать, что никому и ни при каких обстоятельствах не стоит давать никакой информации обо мне.

Остаток дня я провёл за просмотром пропущенных звонков, голосовых сообщений и эсэмэсок. Звонки и сообщения начали поступать с субботнего вечера — в основном с вопросами, где я и почему не приехал на ужин. Примечательно, что среди них не было ни одного от Шивон.

В воскресенье пришло пару эсэмэсок от сестры. По всей видимости, она заезжала к дому проверить, всё ли со мной в порядке, и заметила мусорные мешки на крыльце.

«Мне кажется, ты слишком остро реагируешь, Фрэнк», — гласило её сообщение. «Ей просто нужно выпустить пар. Скоро всё закончится, и жизнь вернётся в нормальное русло. Было бы жаль выбрасывать двадцать шесть лет отношений из-за маленькой интрижки. Не позволяй уязвлённому самолюбию затмить вашу любовь друг к другу.

Вы оба поженились так молодыми, что ни один из вас толком не успел познать близость со многими другими людьми».

«Как мало она знает», — подумал я, читая эти слова.

«Шивон это нужно», — продолжалось её сообщение. «Это расширит её горизонты и поможет вашим отношениям вырасти. Пожалуйста, не выбрасывай свою любовь к ней из-за чего-то столь незначительного».

Дочитать сообщение Элис до конца мне давалось с трудом. В глазах всё расплывалось. Слёзы текли по щекам и впитывались в больничную пижаму. Но читая между строк, я понял: не только этот роман длился уже немало времени — Элис, а значит, скорее всего, и Майкл знали о нём с самого начала. Выходило, что я потерял не только жену, но и сестру с зятем, хотя последнего было и не особо жаль.

Как и человек, с которым изменяла мне жена, он был адвокатом. А это автоматически означало низкое место на шкале человеческой ценности.

Я задался вопросом: знал ли об этом всём мой брат?

Ответ нашёлся чуть ниже в ленте сообщений. Оказалось, что о замысле он понятия не имел вплоть до субботнего вечера, когда всё раскрылось само собой.

По его словам, остановить происходящее было не в его силах. Он, правда, предупреждал их, что нужно ждать ответного удара, говорил, что я не стану просто лежать и молча глотать унижение, и особо настаивал на том, чтобы они не недооценивали мою реакцию.

«Прости, брат», — такими словами он заканчивал. «Я даже рассказал им, что ты устроил мне, когда я увёл твою девушку в двенадцатом классе, но Элис сказала, что ты, по её мнению, теперь куда взрослее. Я дал понять, что не разделяю этого мнения, и что им следует готовиться к не меньшему, чем тактика выжженной земли в ответ на их интриги.»

«Мы с Мел уехали из Бэй-Сити сегодня в середине утра» — он отправил сообщение в воскресенье — «и планируем переночевать на Саншайн-Кост. Домой вернёмся в понедельник после обеда. Позвони, когда будешь готов. Могу рассказать кое-что из того, что удалось подслушать в субботу вечером.

Судя по всему, я был единственным, кто не удивился, что ты не появился на ужине в «Boathouse». Кстати, ты не много потерял — и еда, и компания оказались довольно пресными.

Мы ушли сразу после ужина. Ты, может, и не замечал очевидного, но дураком тебя не назовёшь, и я знал: ты всё понял в ту же секунду, как сел за стол в субботу. Я не хотел иметь никакого отношения к тому, что они с тобой вытворяли.

Скоро поговорим. Люблю тебя, брат».

В понедельник после обеда Элис прекратила попытки выйти со мной на связь, напоследок намекнув, что мне пора перестать дуться, пока Шивон не вернулась домой.

Её последние слова были практически повторением прежнего наставления: «Ты же не собираешься выбрасывать брак, продержавшийся двадцать шесть лет, только потому, что твоя хрупкая мужская гордость была уязвлена?»

Она формулировала это так, словно это была моя вина, что у жены случился провал в мозгах и она пошла искать себе более опытного партнёра для секса.

«Что за таблетки принимают эти бабы, что им кажется, будто мужчина молча утрётся и примет наставленные рога?» — спрашивал я себя. «Как Элис или Шивон могли хоть на секунду допустить, что я с распростёртыми объятиями приму свою распутную, скоро уже бывшую, жену обратно в семейный очаг?»

Вместо того чтобы дождаться следующего дня и позвонить брату после выхода из операционной, я позвонил ему сразу же. Хотел узнать как можно больше, прежде чем планировать следующий шаг. Разумеется, это предполагало, что запланированную операцию я всё-таки переживу. Если нет — у меня хотя бы будет достаточно информации, чтобы составить план мести с того света, если уж там всё устроено именно так, как гласят легенды о том береге реке Стикс.

К концу разговора с братом у меня сложилась довольно чёткая картина того, что происходило в моей жизни последние полтора года. Судя по всему, прошедший уикенд стал кульминацией как минимум шести месяцев эмоциональной неверности, за которыми последовал год полноценной супружеской измены.

Насколько Джимми смог выяснить, Шивон и Лонгман провели вместе немало украденных часов — и даже украденных ночей во время поездок в Ривер-Сити, — однако прошедший уикенд должен был стать их грандиозным выходом в свет. Они планировали устроить из этого настоящее шоу. Судя по всему, они были уверены: как только их отношения станут известны всем, я приму неизбежное и покорно подчинюсь их коварному плану.

Похоже, я лишил их праздник остроты тем, что просто не явился. Но это не помешало им насладиться двухдневным и двухночным трахом. Оставалось надеяться, что моё отсутствие хоть немного омрачило им удовольствие. В конце концов, куда менее весело издеваться над кем-то, когда жертвы нет рядом.

Судя по эсэмэскам и голосовым сообщениям, Элис с Майклом тоже были разочарованы моим отсутствием. По какой-то непостижимой причине они считали, что известие о моём статусе рогоносца станет для меня идеальным подарком на годовщину.

Забавно, что семейный ужин по случаю годовщины я в этом году запланировал на субботу перед самой датой. Сама годовщина выпадала на следующую среду, которая, как выяснилось, оказалась тем самым днём, когда мне предстояло лечь под нож.

Интересно, думала ли Шивон обо мне, пока я лежал под наркозом на операционном столе. Вряд ли. В конце концов, о пропущенном ужине по случаю серебряной годовщины в прошлом году она не сказала ни слова.

Чтобы она знала, что я не забыл дату нашей свадьбы, я договорился с флористом в Бэй-Сити. В среду он доставит Шивон на работу букет из двадцати четырёх цветков, символизирующих нашу любовь и память, и двух траурных цветков — желательно каллы, которую иногда называют лилией смерти. К букету должна была прилагаться открытка под названием «Невозможность принять», на которой следовало написать: «Женщине, которая когда-то была моей любящей женой, Шивон. Мне было грустно пропустить твою вечеринку по случаю выхода в свет с новым любовником в субботу вечером. Надеюсь, твой уикенд прошёл именно так, как ты хотела. К сожалению, сегодня вечером я не смогу присутствовать на нашем ужине по случаю двадцать шестой годовщины — из-за других обязательств, которые, можно сказать, имеют первостепенное значение. Возможно, ты найдёшь кого-то другого, с кем отпраздновать конец своего брака. Твой мистер ЛонгДик, пожалуй, кажется подходящей заменой — как это было в прошлом году на нашу серебряную годовщину. Судя по всему, с тех пор как он впервые приполз в наш город, он весьма успешно справляется с удовлетворением твоих физических и эмоциональных потребностей. Твой бывший любящий муж».

Пока я составлял текст, меня осенило, что скорее всего, в среду Шивон в офисе не будет. Если учитывать прошлый год, Лонгман наверняка запланировал на это время двухдневное заседание в Ривер-Сити. Так что моё предложение использовать его для исполнения моих обычных обязанностей в ночь годовщны, похоже, не так уж далеко от истины.

Я не сомневался, что весь этот спектакль был срежиссирован Лонгманом для максимального эффекта. То, что он сумел вписать его в канву нашей с Шивон годовщины, лишь подтверждало его страсть к театральщине. Похоже, ему нужна была публика, чтобы получать удовольствие от жизни. Вероятно, именно это делало его такой звездой в зале суда.

Его постоянную потребность находиться в центре внимания подкрепляло несколько извращённое убеждение Шивон — подогреваемое и Лонгманом, и моей сестрой — что она имеет право на этот роман. Как будто она воспринимала свою измену как нечто вроде награды за два с половиной десятилетия преданного и верного служения мужу и детям.

Та же извращённая логика, должно быть, помогала ей верить, что если бы я по-настоящему любил её, то должен был бы поддержать её желание расправить крылья — не говоря уже о том, чтобы расправить ноги.

Всё это, конечно, полная чушь. Если бы она действительно считала, что заслуживает этого и что я приму её план, она бы поговорила со мной. Но этого не было. Ни в самом начале, ни в дни, предшествовавшие большому объявлению.

Я попросил флориста не вкладывать открытку в конверт, а прикрепить её на шпажку. Так любой в офисе сможет её прочитать; по крайней мере любой, кто окажется достаточно любопытным, конечно. Раз уж её любовники жаждали огласки, букет с открыткой должен был обеспечить им именно то, чего они хотели. После доставки цветов ни у кого в офисе Шивон не осталось бы сомнений в их отношениях — у тех, кто ещё не был в курсе, разумеется.

Предвидя очередной шквал эсэмэсок и голосовых сообщений от Элис, когда Майкл расскажет ей о моём флористическом подарке, я заблокировал её номер.

Разобравшись с доставкой цветов, я написал Гарри с просьбой подтвердить мои догадки насчёт планов Лонгмана и Шивон на поездку.

Гарри не только выяснил, что на ночь четвёртого июля у них был забронирован двухкомнатный номер в том самом курорте, где они обычно останавливались в Ривер-Сити, но и обнаружил, что этот же номер бронировался при каждом из предыдущих визитов — начиная с двенадцати месяцев назад. Во время двух самых первых поездок, как выяснилось, они останавливались в раздельных номерах.

Это как минимум подтверждало: их физическая связь длилась уже не меньше года. Меня терзала мысль о том, что если бы я тогда знал, что задумал этот ублюдок, у меня был бы шанс задушить их отношения в зародыше, пока они ещё оставались в эмоциональной фазе соблазнения.

Конечно, с учётом всей той лжи и обмана, что уже успели случиться, я не знал, спасло бы моё вмешательство наш брак. Но по крайней мере, такой шанс у меня был бы.

Глава вторая

1 июля 2018 г. - 2 июля 2018 г.

Лёжа в больничной палате и обдумывая то, что рассказали мне Джимми и Гарри, я понял: единственная причина, по которой я не замечал её измену, состояла в том, что я любил Шивон всем сердцем и доверял ей безоговорочно. Признаки были. Я просто их не распознал.

Их однодневные поездки в Ривер-Сити порой растягивались до двух ночей. Это было необходимо, объясняла Шивон, потому что судебные заседания затягивались. Ссылаясь на соображения безопасности, которые приводил её начальник, она говорила, что они решили остаться на лишнюю ночь.

В последнее время некоторые поездки стали трёхдневными. В таких случаях она возвращалась домой около полудня в субботу — предварительно утром отвезя Лонгмана в местный аэропорт на рейс до Мортон-Сити. Причиной дополнительной ночёвки, если она вообще считала нужным давать объяснения, было якобы затянувшееся судебное заседание: судья, тоже прилетавший на дела и возвращавшийся домой, хотел разобраться с накопившимися делами, чтобы не заседать в выходные.

Всё это было вполне правдоподобно, конечно, но происходило с такой частотой, что должно было бы поднять у меня тревогу.

Главным, однако, было другое — очевидное угасание либидо Шивон. Поначалу я не усматривал никакой связи между этим и её поездками. Но поразмыслив, я увидел эту связь. Когда я спросил Шивон об этом, она объяснила, что это часть естественного женского цикла жизни.

— У меня начался климакс, — сказала она. — Я знаю, что тебе будет нелегко, но такова жизнь. Я записалась к гинекологу, чтобы узнать, можно ли как-то облегчить симптомы. Но, возможно, тебе какое-то время придётся жить рядом с иссохшей, сошедшей с ума мегерой. Заранее прошу прощения за всё обидное, что я могу сказать или сделать в ближайшее время. Уверена, что всё это скоро закончится и мы сможем вернуться к нормальной жизни — скорее рано, чем поздно. По крайней мере, я на это надеюсь.

Вспоминая тот разговор, я понял: точно так же, как и моя сестра, Шивон считала, что у неё кратковременный, вполне заслуженный роман — и что прощение последует само собой, если правда когда-нибудь всплывёт.

Но это было не так. К моменту того разговора они с Лонгманом были уже глубоко в отношениях, и — судя по тому, что я теперь знал — она прекрасно понимала, что её поступки уже подтачивают фундамент нашего брака. Похоже, единственным, кто об этом не догадывался, был я. А она держала меня в неведении, используя старый фокус иллюзиониста — отвлечение внимания. Она отводила мой взгляд с собственного предательства, примерив на себя образ ядовитой женщины, якобы доведённой до такого состояния менопаузой. И всё это было подготовлено заблаговременно — ею и им вместе.

В начале их отношений наша жизнь казалась хоть сколько-нибудь нормальной лишь тогда, когда Лонгман прочно сидел у себя в Мортон-Сити. Я же был так занят работой и стараниями доказать себе, что остаюсь любящим и понимающим мужем, что так и не смог соединить все точки.

***

К прежнему графику Шивон и Лонгман так и не вернулись, даже когда дни стали длиннее и им ничто не мешало это сделать. К тому времени и их рабочий ритм, и их роман успели прочно устояться. К середине ноября 2017 года, когда она вернулась домой с золотым браслетом на лодыжке, наша сексуальная и эмоциональная близость практически сошли на нет.

После появления браслета исчезли даже эти редкие моменты близости, которые сохранялись между нами до этого. Вот тогда та самая высохшая, сумасшедшая мегера, которую Шивон сама мне так живо описывала, и проявила себя по-настоящему. Её злость не утихала даже в отсутствие Лонгмана в городе. С того момента нас, казалось, больше ничего не связывало.

Последней каплей стало то, что после более чем четырёх месяцев оскорблений и унижений со стороны Шивон, я наконец решил разобраться, что происходит.

Мы оба устраивались на ночь накануне её очередной поездки в Ривер-Сити. За почти безмолвным ужином она сообщила, что на этот раз пробудет там двое суток, поскольку слушание по делу её начальника назначено на три дня.

Когда я потянулся, чтобы прижаться к ней — намереваясь поговорить о её всё более враждебном отношении ко мне, — я почувствовал, как она напряглась.

— Дорогая... — начал было я.

— Не трогай меня! — крикнула она, отстранившись и переместившись на самый край кровати.

— Какого чёрта! — взорвался я, откатившись на свою сторону. — Я всего лишь хотел поговорить о твоей проблеме и спросить, что сделал врач, чтобы помочь тебе справиться с этой непредсказуемой и совершенно беспричинной злобой, которая, судя по всему, направлена исключительно на меня. С другими людьми ты в полном порядке, а ко мне у тебя, похоже, выработалось какое-то болезненное отвращение — или даже ненависть.

— Что, блять, я сделал, чтобы заслужить такое? — Злость взяла верх над самообладанием. За всё время, что мы были вместе, я ни разу не позволял себе грубых слов в её присутствии.

— Просто не трогай меня! — снова выкрикнула она. — У тебя в последнее время только одно на уме. Ты... ты... извращенец. Если ты ещё раз ко мне прикоснёшься, я подам заявление о покушении на изнасилование и обвиню тебя в домашнем насилии.

— Хорошо, — ответил я, сердито схватил подушку с телефоном и направился в гостевую спальню. Проблема была в том, что в её нынешнем состоянии она вполне могла сделать то, о чём говорила. Любое из этих обвинений — не говоря уже об обоих сразу — могло поставить крест на моей полицейской карьере. Даже одних лишь голословных обвинений хватило бы, чтобы похоронить любые мысли о дальнейшем продвижении по службе.

После беспокойной ночи я поднялся рано утром, тихо вернулся в спальню за одеждой и туалетными принадлежностями, принял душ, побрился, оделся и вышел из дома до того, как Шивон проснулась. Вместо того чтобы ехать прямо в офис, я завернул позавтракать в небольшое кафе в переулке, мимо которого часто проходил, но, почему-то, никогда не заходил.

Откладывая нож и вилку на опустевшую тарелку из-под восхитительных яиц Бенедикт, я корил себя, что не заглядывал в «Rose Cafe» раньше. Обслуживание было дружелюбным, еда — превосходной, а кофе оказался одним из лучших, что мне доводилось пробовать. Я пообещал себе, что в будущем буду чаще заглядывать в это необычное скромное заведение.

Отступление от привычного распорядка дало время подумать о том, как справляться с всё ухудшающейся ситуацией дома. Я понимал: как я обязан чтить присягу на верность законам штата, так же обязан чтить клятвы, которые мы дали друг другу в день свадьбы.

Помимо обещания верности, в тот день мы поклялись любить и беречь друг друга «в болезни и в здравии». Считая её поведение следствием менопаузы — а других оснований у меня тогда не было — я был обязан продолжать любить и поддерживать жену, как бы тяжело это ни давалось.

Однако это не означало, что я должен был безропотно терпеть всё, что она на меня вываливала. Именно поэтому я позвонил секретарю и попросил перенести все встречи на этот день, а также уведомить отдел кадров о том, что я беру отгул, чтобы решить несколько личных вопросов.

— Если возникнет что-то срочное, со мной можно связаться по мобильному, — сказал я ей. — В остальном считайте, что меня нет на этой планете.

Это была отсылка к нашему общему увлечению фантастикой. Я также попросил её передать сообщение Артуру Фергюсону — хотя один выходной вовсе не требовал, чтобы меня кто-то замещал.

Покончив с этим, я отправился в ближайший хозяйственный магазин за парой комплектов внутренних дверных ручек с замками. Подобрав подходящие к нашей фурнитуре, вернулся домой и сменил обычные ручки на дверях спальни и гостевой комнаты. Какова бы ни была причина её нынешнего состояния, если Шивон не хочет, чтобы я к ней прикасался, — пожалуйста.

Установив замки, я сменил бельё на обеих кроватях и перенёс все её вещи в гостевую комнату. Пока она не придёт в себя, будем жить как соседи. Я надеялся, что она оценит иронию: я устроил ей сюрприз безо всякого предупреждения — точь-в-точь как она делала со мной.

Она не оценила.

***

Ещё одним, что осталось за бортом за те месяцы, пока Шивон сопровождала своего босса в поездках в Ривер-Сити, было общение. Поначалу она звонила мне каждый вечер, чтобы просто поговорить и поделиться впечатлениями дня. По сути, те же непринуждённые беседы, что мы вели дома каждый вечер.

Заканчивались они — как и всегда, когда мы расставались — словами «Я тебя люблю». Но после того как я не смог ответить на её звонок во время третьей или четвёртой поездки, она перестала звонить. Она каким-то образом убедила себя, что я использую её отсутствие для ночных похождений по городу, и не принимала моих объяснений, что я не мог ответить, потому что был в разгаре полицейской операции.

Она немного успокоилась лишь на следующий вечер, когда увидела по телевизору репортаж о крупной облаве на наркоторговцев, которую мы провели той ночью, — и меня, дающего интервью репортёру. Но этого было недостаточно, чтобы заслужить извинения. Больше она никогда не звонила, когда уезжала.

Когда я спрашивал об этом, она неизменно отвечала:

— Зачем мне это? Ты всё равно никогда не берёшь трубку. Только зря трачу время.

Поэтому я нисколько не удивился, что во время поездки, последовавшей вскоре после её угрозы заявить на меня за изнасилование, она не позвонила ни разу за все две ночи. Зато меня удивило другое: когда запланированные две ночи превратились в три, я не получил даже эсэмэски.

В тот пятничный вечер, когда она не вернулась домой в разумное время, я начал беспокоиться и позвонил в отделение — узнать, не было ли аварий на шоссе между Ривер-Сити и Бэй-Сити. Получив отрицательный ответ, я позвонил в отель, который она называла их обычным местом остановки. Администратор подтвердила: и мистер Лонгман, и мисс Райан продлили своё пребывание на одну ночь.

Зная, что она в безопасности, я спал немного спокойнее, но был по-настоящему взбешён. Даже если она не хотела со мной разговаривать, то могла бы хотя бы написать — дать знать, что остаётся ещё на одну ночь. Каким бы умным я ни был, до меня всё ещё не доходило, что у них был серьёзный роман, а менопауза это всего лишь прикрытие.

Когда к обычному времени субботнего гольфа она так и не появилась дома — её расчёт был, скорее всего, весьма намеренным — я погрузил клюшки и поехал на поле. Как ни странно, зная, что по возвращении в свой безлюбовный замок меня, вероятно, ждёт грандиозный скандал, я играл блестяще: вернулся в клуб с личным рекордом и снискал похвалу трёх постоянных партнёров по игре. Оставалось только надеяться, что дома я буду так же сосредоточен.

***

— Что здесь, ебать, происходит?! — крикнула Шивон, когда я вошёл в кухню из гаража.

Это словцо слетело с её языка так непринуждённо, словно было частью её обычного лексикона. Правда же состояла в том, что за все годы, что мы были вместе, я слышал его от неё впервые.

Она сидела за кухонным столом с наполовину полным бокалом белого вина перед собой и почти пустой бутылкой у её левой руки. Хорошо, что у левой — она правша, и метнуть бутылку этой рукой было бы затруднительно. А судя по выражению её лица такой вариант казался вполне вероятным.

— И тебе с возвращением, дорогая, — невозмутимо произнёс я. Не удержался. Надо было подлить масла в огонь.

— Не надо мне тут «с возвращением, дорогая», ублюдок! — крикнула она в ответ. — Почему я не могу войти в свою комнату?

— А, это, — ответил я, сохраняя спокойствие. — Ну, для ясности: это была наша комната. А теперь это моя комната.

Твоя комната — напротив, через коридор. Та, где из замка торчат два ключа. После твоей маленькой истерики на той неделе я посчитал разумным убрать тебя подальше от моей развращённой и извращённой персоны. Не хотелось бы, чтобы ты почувствовала себя изнасилованной, если я ночью перевернуться и нечаянно задену тебя. Впрочем, я полагал, что всё объяснил в записке, которую оставил на твоей кровати. Ты, очевидно, её ещё не читала.

Разумеется, ты снова можешь вернуться в мою постель, как только справишься с тем, что вызвало твоё нынешнее состояние. Должен, однако, предупредить тебя: никаких проявлений любви или нежности — ни объятий, ни поцелуев, ни выполнения супружеских обязанностей — не будет до тех пор, пока ты не подпишешь документ об освобождении от ответственности, приложенный к той записке.

— Какой ещё, ебать, документ об освобождении от ответственности?! — взвизгнула она. Вот оно снова.

— Документ, освобождающий меня от любых обвинений в преступлении, которые могут возникнуть в результате того, что я тебя коснусь, обниму, поцелую или каким-либо иным образом войду с тобой в телесный контакт. Ебать тебя — если использовать слово, с которым ты, похоже, очень хорошо познакомилась с тех пор, как стала проводить время со своим чёртовым мистером Лонгманом, — я однозначно не буду, до тех пор пока не получу от тебя письменного разрешения.

Оставив её переваривать сказанное, я направился в спальню — принять душ и переодеться во что-нибудь менее похожее на одежду для гольфа.

— Знаешь, если бы я не знал тебя лучше, я бы... — бросил я через плечо, отворачиваясь.

Но прикусил язык. Это была банка с червями, которую я не хотел открывать — даже если просто хотел отразить часть своей боли обратно на неё. Лучше оставить это запертым в коробке с пометкой «ОТРИЦАНИЕ».

— Если бы не знал меня лучше — то что?! — злобно крикнула Шивон мне вслед, когда я уходил по коридору.

— Неважно, — ответил я. — Наверное, это уже не имеет значения.

Остановившись у своей двери, я обернулся.

— Но вот что имеет значение: несмотря на то как ты ко мне относишься — а за последние четыре-пять месяцев ты дала это понять более чем ясно — я по-прежнему люблю тебя и беспокоюсь о тебе. Буду признателен, если в следующий раз, когда решишь изменить свои планы и задержаться на ещё одну ночь со своим начальником, ты дашь мне об этом знать.

Звонить необязательно — понимаю, как это тебя затрудняет. Достаточно простой эсэмэски. Что-то вроде: «Планы изменились, остаюсь ещё на одну ночь» — не думаю, что для твоих нежных пальчиков это непосильный труд.

Я зря потратил кучу времени полицейского управления, пытаясь выяснить, не случилось ли с тобой чего-нибудь по дороге домой, прежде чем догадался позвонить в отель. Администратор сказала, что вы оба решили задержаться ещё на ночь. Предложила соединить с твоим номером, но я отказался. Мне было достаточно знать, что ты в безопасности. Не хотел тебя беспокоить.

Я знаю, как ты реагируешь в последнее время, когда тебя отвлекают от дел — особенно связанных с твоей работой или боссом. Понимаю, что тебе было бы особенно неприятно, если бы отвлёк именно я. Хотя, признаться, не возьму в толк, какие рабочие дела я мог бы прервать в девять часов вечера в пятницу, после трёх напряжённых дней в суде.

Глупо с моей стороны, конечно. Но я помню времена, когда ты мчалась домой сломя голову, чтобы выпустить пар с любящим мужем. Должен сказать, эта история с менопаузой начинает порядком испытывать моё терпение.

После душа я переоделся в повседневную синюю рубашку, надел брюки цвета хаки, натянул чистые носки и сунул ноги в лоферы. Накидывая пиджак на ходу, я направился к гаражу.

— Куда ты? — потребовала ответа Шивон, когда я открыл кухонную дверь.

— Прогуляться.

— А как насчёт меня? — спросила она, слегка растерявшись от такого ответа.

— А что насчёт тебя?

— Ты меня с собой не берёшь?

— А зачем мне это? — поинтересовался я. — Три последние ночи ты провела на широкую ногу — четырёхзвёздочные курортные отели, рестораны со звёздами Мишлен. Теперь моя очередь.

К тому же вряд ли тебе захочется, чтобы знакомые видели тебя за одним столом с каким-то полицейским в стейк-хаусе — когда им прекрасно известно, что ты предпочитаешь общество утончённых адвокатов высшего класса в шикарных заведениях из путеводителей.

Думаю, завтра нам стоит выделить несколько минут и обсудить правила совместного проживания. Нужно решить: кто за что платит, в какой части холодильника чьи продукты, кто владеет какой посудой. График готовки и мытья посуды, наверное, потребует отдельного разговора. Как и расписание стирки. Будет совсем как до свадьбы… только без всех преимуществ.

В общем, не жди меня. Понятия не имею, когда вернусь с — как ты однажды это назвала? — «ночных похождений по городу».

Я знаю, что это было по-детски, но я был на пределе.

То была первая из их трёхдневных поездок, которые в последние месяцы нашего брака участились. И с того момента ситуация не улучшалась.

Она лишь становилась хуже. Мы общались нормально и вежливо только на людях. В течение трёх месяцев перед ужином в честь двадцать шестой годовщины мы были как чужие люди, живущие под одной крышей.

И снова, оглядываясь на прошлое с высоты прошедшего времени, я понимал, что своей реакцией на истерику Шивон с криком «не трогай меня» я только сыграл им на руку. Лонгман разлучил нас задолго до того вечера, когда планировал раскрыть тайну. Большое откровение на нашем ужине в честь годовщины должно было стать для него лишь вишенкой на торте.

***

Судя по тому, что рассказал Джимми, разоблачение — и моё публичное унижение — должно было состояться в месте, где у меня было бы меньше всего шансов устроить сцену. Не зная, что именно в «Boathouse» я планировал отмечать нашу двадцать пятую годовщину годом ранее, он предположил, что ресторан выбрал Лонгман как излюбленное место городской элиты — где хорошие манеры были практически гарантированы. Он был отчасти прав. Но, как я уже говорил, весь вечер был тщательно срежиссирован.

Судя по всему, мне собирались дать понять: если я вздумаю сопротивляться, то потеряю всё. Брак, деньги, доброе имя, работу, любовь и уважение детей — всё.

Только они меня плохо знали. Так же как я передвинул стул в гольф-клубе, сорвав их игру на доминирование, и так же как не приехал в «Boathouse», лишив их удовольствия публично меня унизить, — я и сейчас спутал им все карты: исчез и выставил Шивон из дома, который мы делили дольше, чем я мог вспомнить, из дома, где наши дети провели большую часть своей жизни.

Я мысленно поблагодарил Бога и Макса за то, что дом был надёжно защищён от любых притязаний, которые она и Лонгман — а в том, что он захочет сунуть в это свой нос, я не сомневался — могли бы предъявить в ходе предстоящего бракоразводного процесса. В том, что я буду с ней разводиться, я тоже не сомневался.

Шивон вот-вот предстояло узнать, что вопреки её убеждению, я любил её недостаточно «по-настоящему», чтобы смириться с предательством. Прощение — это для ошибок в суждениях. Не для длительных сексуальных связей подобных тем, в которые были вовлечены она и Лонгман.

Да, прощение было бы возможно, если бы она ограничилась коротким романом, а потом пришла ко мне, призналась в измене, проявила раскаяние и попросила прощения. Но то, что было у неё с Лонгманом, на мимолётную интрижку не тянуло ни в коей мере. Судя по тому, что я узнал, Лонгман положил на неё глаз более двух лет назад, а конечной его целью было уничтожение моей карьеры, репутации, самоуважения и, возможно, свободы.

Шивон не получит моего прощения. И она, и Лонгман не получат от меня ни капли милосердия. Для меня они оба уже мертвы — пусть пока и не в буквальном смысле.

Сестре с мужем тоже вскоре предстояло убедиться, что я ещё не настолько повзрослел, чтобы мстить тонко. Им тоже предстояло усвоить, что прощение не раздают как леденцы на детском дне рождения. Элис была избалована родителями. Потом — первым мужем. Пора ей получить урок о том, что она не может просто так получить всё, что хочет, — урок, который следовало бы преподать ей в гораздо более юном возрасте.

Майкл, как единственный ребёнок в семье, тоже был избалован. Ему тоже предстояло убедиться, что грядущее наказание окажется куда болезненнее лёгкого шлепка по запястью, которым обходилось большинство его наказаний в детстве, когда вместо любви и дисциплины ему просто дарили всякое.

«Пришло время им обоим принять последствия своих поступков, — думал я. — Пришло время понять, что жизнь не всегда предлагает нам именно ту марку и модель подарка, о которой мы просили. И что между тем, на что надеешься, и тем, что получаешь, порой лежит пропасть».

Все четверо — вместе с каждым, кто был хоть как-то причастен к этой двухлетней игре, — вот-вот должны были обнаружить: никакого прощения не будет. Милосердия тоже не осталось в моём сердце. Оно было настолько разбито, что не могло быть наполнено ничем, кроме иступляющей ярости.

Подобное я испытывал лишь трижды в жизни. Первый раз — когда Джимми увёл мою девушку в старших классах. Если бы отец не оттащил меня от него, я бы его убил. С тех пор я многому научился в плане самообладания и самодисциплины — как благодаря отцовской руке на плече (и его ремню), так и благодаря боксу и различным видам боевых искусств.

В режим берсерка с тех пор я впадал лишь пару раз. И в обоих случаях погибали люди. К счастью, оба инцидента произошли на работе, в ходе полицейских операций и были признаны оправданными. Только я один точно знал, что мог оставить обоих в живых, чтобы они предстали перед судом.

Но не оставил. Каждый из убитых мной был насильником и убийцей, охотившимся на детей. Их преступления были настолько чудовищными, что я не хотел давать ни одному из них ни малейшего шанса нанять кого-то вроде Лонгмана и ускользнуть от правосудия через правовые лазейки. Оба держали оружие, когда я их убивал: три выстрела, точно в центр корпуса, — в точности так, как нас учили в полицейской школе.

Хотя оба случая применения оружия — по сути, убийства, ведь я вполне мог их обезвредить — были признаны соответствующими правилам применения силы, мне всё же посоветовали в следующий раз дождаться подкрепления.

«Так точно, сэр. Никак нет, сэр. Слушаюсь, сэр» [отсылка к английской детской считалке «Baa Baa Black Sheep»: «Yes sir, yes sir, three bags full» — выражение подчёркнуто покорного согласия, нередко используемое с иронией], — мысленно ответил я тогда. Объяснять идиотам в комиссии, что каждая из тех стычек была ситуацией «стреляй или тебя застрелят», я даже не пытался. Слепой Фредди [Blind Freddy — австралийское разговорное выражение, обозначающее воображаемого человека с очевидной слепотой; используется в смысле «даже дурак бы понял»] — окажись он в той комиссии — и тот бы понял: не стоит тянуться за тазером, когда перед тобой известный убийца с оружием в руках или когда подозреваешь, что он тянется за стволом во внутренний карман.

Но месть, которую я обрушил на этих двух ублюдков, не шла ни в какое сравнение с тем болезненным физическим, психологическим и финансовым возмездием, которое я готовил для Стивена Алоизиуса Лонгмана. Когда я с ним закончу, он пожалеет, что когда-либо встретил мою жену и сделал меня своим врагом.

Впрочем, он будет лишь первым. Я хотел, чтобы остальные трое стали свидетелями его краха — прежде чем я переключусь на них.

Глава третья

3 июля 2018 г. - 5 июля 2018 г.

Было чуть больше шести вечера во вторник третьего июля, когда ко мне пришли дети. Я только что разделался с посредственным больничным ужином и потягивал чай средней паршивости, когда они появились. Джек принёс мне чашку нормального кофе из кафетерия в фойе и пару книг из своей коллекции.

Особенно я обрадовался возможности перечитать вышедший в 1996 году роман Тома Клэнси «Приказы президента» [«Executive Orders»]. Я был твёрдо убеждён, что именно эта книга послужила Дональду Трампу настольным руководством — по крайней мере, в начале его правления. До того как он примерил на себя маску Сталина и начал, в переносном смысле, казнить всех несогласных.

Джек, как старший из двух моих детей, взял на себя ответственность спросить первым:

— Итак, что происходит, пап? — спросил он. — Сначала вчера около полуночи нам обоим позвонила мама и спросила, не слышали ли мы от тебя что-нибудь, знаем ли, где ты и почему тебя нет дома. На наш вопрос, почему она так волнуется, она ответила только одно: ты не пришёл на ужин в субботу, и она беспокоится.

Как будто этого было недостаточно — сегодня днём звонишь ты и сообщаешь, что лежишь здесь в ожидании операции на сердце, но мы не должны рассказывать об этом маме.

Поэтому, два вопроса. Первый: почему она не знает, где ты и почему ты здесь? И второй — тот самый вопрос, который ты попросил нас обдумать: почему прошло столько времени между твоим отсутствием на субботнем ужине и тем, как она обнаружила, что тебя нет, только в понедельник вечером?

— Отвечу сначала на второй вопрос, — сказал я. — Она не знала о моём исчезновении до тех пор, пока не вернулась домой с грязного уикенда со своим любовником.

— С любовником?! — воскликнула Алисия. — Что за х...! О чём ты? Мама бы никогда не изменила тебе.

— До субботнего вечера я бы сказал то же самое, — ответил я. — Поставил бы деньги на то, что она самая верная и преданная жена, какую только можно пожелать. Но после нескольких вещей, которые произошли на встрече в гольф-клубе в честь годовщины, я узнал, что у твоей матери уже как минимум полтора года продолжается роман — возможно, и дольше. Я также узнал, что она и её любовник — который тоже был в клубе — планировали провести длинные выходные в своё удовольствие: две ночи и два дня веселья, развлечений и секса... хотя это нисколько не отличается от того, чем они занимались последние двенадцать месяцев или около того. Разница лишь в том, что на этот раз я должен был об этом знать.

Затем я рассказал им о событиях субботнего вечера и о планах её любовника отвезти всех нас в престижный ресторан в городе. Объяснил, как они собирались воспользоваться сдержанной атмосферой заведения, чтобы объявить о своём романе, поведать о планах на уикенд и обозначить, какое место они отводят мне в своём будущем.

— Самое интересное здесь вот что: твоя тётя и её муж с самого начала были в курсе её измены. Элис, судя по всему, считает, что твоя мать заслужила немного внебрачных отношений в качестве награды за то, что двадцать четыре с лишним года была примерной женой и матерью из двадцати шести.

Твой так называемый дядя — если его вообще можно так назвать — обеспечил всё это, подобрав ей партнёра из головного офиса, который летает туда-сюда между городами. Из того, что я теперь знаю, именно он назначил твою мать личным помощником её любовника на всё время его визитов — чтобы они могли проводить вместе столько времени, сколько нужно, и никто не задавал вопросов.

Уверен, что какую-то работу они и делают, но этот скользкий ублюдок прилетает на две недели каждый месяц, так что я столь же уверен, они не упускают ни одной возможности порезвиться каждый раз, когда он в городе.

График у них, похоже, отлажен до мелочей. Твоя мать обычно возвращается домой в обычное время, но за последние двенадцать месяцев было немало случаев, когда ей якобы приходилось задерживаться на работе допоздна — якобы готовить дела к суду. В некоторых из этих случаев она не появлялась до раннего утра.

О, а ещё были поездки — на одну, две, а в последнее время и на три ночи — в Ривер-Сити на судебные заседания.

Теперь, когда я знаю правду, я, пожалуй, мог бы восстановить весь хронометраж: когда он бывал в городе и когда она была с ним не по делам. Наша близость угасла от почти нулевой в начале их романа до злобного отторжения за последние восемь месяцев или около того.

Назовите это любовью или тупостью, но вплоть до прошлой субботы я списывал отсутствие интереса твоей матери к сексу и её необъяснимые вспышки гнева на гормональные проблемы. И то и другое закончилось в тот момент, когда меня наконец познакомили с её боссом. Как только я увидел этого ублюдка и его ухмылку, я внезапно понял, что скрывалось за фасадом менопаузы твоей матери, и осознал, что ни жены, ни брака у меня больше нет.

Я извинился перед детьми за то, что выругался. За всю их жизнь — до тех пор пока сама Шивон не начала — я ни разу не позволял себе грубых слов ни в их присутствии, ни в её.

— Всё нормально, пап, — сказал Джек. — Мы привыкли. Это повсюду вокруг нас. Сами мы обычно так не говорим, но многие из тех, с кем общаемся, воспринимают это как норму.

В палату вошла медсестра с озабоченным видом: она заметила, что показатели монитора сердечного ритма скакнули вверх, и пришла проверить, как я себя чувствую.

— Всё в порядке, — сказал я ей, делая несколько глубоких вдохов, чтобы унять нарастающий гнев. — Просто рассказывал детям захватывающую историю. Немного перевозбудился.

— Тогда рассказывайте что-нибудь менее захватывающее, иначе мне придётся попросить их уйти, — сказала она. — Расскажите им, например, что ели на ужин. Это тоже очень захватывающе.

После того как медсестра ушла, я объяснил Джеку и Элли: по мнению их тёти Элис, я слишком остро реагирую, и роман их матери скоро сам собой сойдёт на нет, после чего она вернётся в семью более зрелой личностью и более умелой любовницей.

— И что ты об этом думаешь, пап? — спросил Джек.

— Думаю, это полная и абсолютная чушь, — ответил я. — И моя сестра, и твоя мать заслуживают отдых в психиатрической больнице, если искренне в это верят.

— Ты не думаешь, что сможешь простить маму и принять её обратно? — спросила Алисия. — Всё-таки мама — умная женщина. Не в её стиле совершать такие ошибки.

— Ты совершенно права. И в этом проблема, — сказал я. — И в том, и в другом. Она слишком умна, чтобы сделать такую ошибку — а это только ухудшает её положение. То, что происходит между твоей матерью и её любовником, — не ошибка и не случайная оплошность. Это результат преднамеренных действий двух людей, привязавшихся друг к другу эмоционально и физически на протяжении более полутора лет. Я даже думаю, что её любовник работал над этим почти два года.

Случайно слетевшие трусики после лишнего бокала вина я, пожалуй, ещё мог бы простить. Но прощать твою мать — или её любовника, если уж на то пошло — за это предательство и за непрекращающиеся оскорбления на протяжении всего романа я не собираюсь.

— А ты не думаешь, что мог сделать что-то, что подтолкнуло её пойти искать приключений на стороне? — спросила Алисия. — Может, ты игнорировал её или всё больше пропадал на работе? Принимал её как должное? Отвергал её попытки сблизиться?

Я почувствовал, как поднимается давление и учащается пульс, поэтому досчитал до десяти и сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем ответить.

— Я признаю, что моя работа иногда вмешивается в нашу личную жизнь, — спокойно сказал я. — Но разве я не старался всегда быть рядом с вами и с мамой в важные моменты?

Они оба подтвердили, что так и было.

— После того как вы, дети, уехали из дома, я понимал, что мама будет чувствовать себя потерянной, поэтому изменил рабочий график и делегировал большую часть своих обязанностей, чтобы больше времени проводить с ней. Мы вернулись к привычному ритму совместной жизни. Ходили на пикники, ездили в антикварные магазины, завели традицию ужинать вдвоём, — своего рода ходить на свидания — начали ходить в театр и на танцы. Мы даже взяли уроки танцев, чтобы не выглядеть на танцполе как пара идиотов.

Что касается нашей интимной жизни, то она стала... более увлекательной. Мы решили избавиться от лишних запретов и... ну, не важно. Скажу только, что без вас, детей, в доме наша сексуальная жизнь улучшилась. Никто никому не отказывал, и инициатива исходила поровну от нас обоих.

Моё желание нисколько не угасло, а у мамы, если что, даже возросло. Может, я и в самом деле не справлялся с этим, несмотря на всё что она говорила. Или её возросшее либидо сделало её более лёгкой добычей для змея, вползшего в наш идеальный сад.

— А что, если ты прав, папа? — спросила Алисия. — Что если её желание возросло настолько, что ты уже не мог его удовлетворить? Что если дело только в сексе?

— Невозможно столько времени состоять в связи — пусть даже она и началась как попытка почесать неудовлетворённый зуд — и не привязаться эмоционально к человеку, который эту потребность удовлетворяет, — ответил я. — С того момента, как я увидел маму и её любовника рядом за одним столом, я почувствовал, что между ними что-то большее, чем просто секс.

Я понимаю, что моя любовь к ней слепила меня и я не замечал её измен, но я опытный следователь. Я умею читать атмосферу. И в тот момент я её прочитал. Если бы я увидел их вместе до прошлой субботы, то до меня дошло бы значительно раньше — и, возможно, я успел бы что-то предпринять. Но у меня не было такой возможности.

Нет. Я не сомневаюсь, что они любят друг друга. По крайней мере, мама любит его. Но, судя по тому что я видел в тот вечер, и у него к ней тоже сильные чувства — мне так кажется.

Если это так — пусть будут вместе. Только сначала им предстоит усвоить, что каждый поступок имеет последствие. Интересно будет посмотреть, где они окажутся, когда всё это разыграется до конца.

Я дал Джеку и Алисии немного подумать над моими словами, прежде чем добавить ещё кое-что.

— Позвольте задать вам обоим вопрос. Что бы вы сделали на моём месте?

Просто представьте на секунду, что каждый из вас узнал об измене мужа или жены. Как бы вы поступили?

Отвечать прямо сейчас не нужно. Подумайте. Это ваше домашнее задание на вечер. Если всё пройдёт хорошо, расскажете, когда придёте завтра — если, конечно, планируете прийти.

— Разумеется, мы придём, — сказал Джек. — Будем ждать тебя здесь, когда ты выйдешь из операционной. Кстати, во сколько запланирована операция?

— Насколько знаю, я первый в очереди, — ответил я. — Врачи говорят, что придут за мной около половины седьмого. На всякий случай — если я не выйду из операционной — я хочу попрощаться с вами сегодня.

Если я вас больше не увижу, пожалуйста, никогда не забывайте, как сильно я вас обоих люблю.

У всех троих в глазах стояли слёзы, когда они встали, чтобы уходить.

— Может, ты всё-таки позволишь нам позвонить маме и сказать, где ты? — спросила Алисия, потянувшись за сумочкой. — Она себе не простит, если тебя не станет, а её здесь не будет.

— Именно на это и расчёт, — сказал я. — Я хочу, чтобы она почувствовала ту боль, которую причинила мне. Хочу, чтобы она знала: выживу я или нет — я не хочу видеть её рядом. Для меня она мертва.

И если кто-то из вас позвонит ей и скажет, где я нахожусь или что происходит, я лишу вас наследства и больше никогда не буду разговаривать.

Но знайте: независимо от того, выживу я или нет, я уничтожу всех, кто участвовал в этой маленькой игре.

Я подозвал Джека, обнял его и украдкой поцеловал в щёку, пока держал в объятиях. Знаю, что он терпеть не может мужских поцелуев, но ничего — переживёт.

— Будь сильным и позаботься о своей сестре, если я не выживу, Джек, — прошептал я ему на ухо. — Она будет нуждаться в тебе. И твоя мать тоже. Не отворачивайся от неё из-за того, что она предала меня. Она всё равно твоя мать. И она помогла вырастить тебя тем человеком, которым ты стал.

Я сказал то же самое Алисии, обняв и поцеловав её.

***

К счастью для меня — хотя, возможно, не для моей жены, её любовника и тех, кто им помогал, — я всё же выкарабкался. Говорят, моя жизнь висела на волоске, но я выкарабкался.

Не спрашивайте меня, что именно стало причиной болезни и как это лечили, потому что я сам толком не понимаю. Скажу лишь, что дело было с тромбом и барахлящим клапаном. Врачи заверили меня, что операция прошла успешно и они ожидают полного восстановления. Сказали, что ничего подобного больше не должно повториться со мной.

Правда, предупредили, что впереди меня ждёт долгий период реабилитации, и ближайшие пару месяцев придётся поберечь себя. После этого можно будет постепенно возвращаться к прежнему уровню физической формы — под контролем и в строго установленном режиме. По их прогнозам, на то чтобы полностью выздороветь и вернуться на работу, уйдёт около шести месяцев.

Шесть месяцев на то, чтобы разработать стратегию и, возможно, даже приступить к реализации плана мести.

Минус во всём этом был один: болезнь оказалась никак не связанной со стрессом — хотя именно потрясение от открывшейся измены жены, судя по всему, и спровоцировало приступ. А это значило, что мне придётся потратить почти весь запас больничных, накопленных за тридцать лет службы в полиции.

Но также был весомый плюс: мне выплатят полную зарплату за все шесть месяцев вынужденного отсутствия — вне зависимости от того, из какого фонда она будт выплачиваться.

Удивительно, но дети — знаю, пора было перестать называть их «детьми» — приехали ещё до того, как меня утром отвезли в операционную, и встретили меня в палате пробуждения пять часов спустя.

— Слава богу, — сказала Алисия. — Когда всё так затянулось, мы начали волноваться. Мы не понимали, насколько это серьёзно, пока врач не вышел и не рассказал нам. Почему ты ничего не сказал?

— Сказал, — ответил я. — Я говорил, что могу не выжить. Это действительно было всё, что я знал. Что именно со мной делали, пока я был без сознания, я понятия не имел. Только то, что собирались отремонтировать неисправный клапан. Судя по всему, в итоге всё оказалось вполне выполнимо и просто.

— Выполнимо — да, но отнюдь не просто, — раздался голос из дверного проёма. — Мы теряли вас пару раз. Но вы оказались слишком упрямы, чтобы оставаться на операционном столе.

В палату вошёл мужчина.

— Я профессор Инглиш. Ситуация была критической, но ваш отец должен выйти из этого без каких-либо долгосрочных последствий.

Он объяснил, что именно было сделано, почему и отчего всё заняло так много времени. К тому моменту как он ушёл, все трое из нас были в некотором замешательстве. Через час меня перевезли обратно в палату, где мне предстояло провести ещё пару недель.

— Ну, теперь можно сказать маме, что происходит? — взмолилась Элли. — Она не перестаёт нам звонить — уверена, что мы знаем, где ты и что с тобой. Мне не нравится ей врать.

— Она врала мне больше полутора лет, — сказал я, — так что насчёт вранья ей не переживай. К тому же ты не врёшь. Ты уклоняешься от прямого ответа. Или, если угодно, уходишь от темы.

Но нет. Ещё немного подержи её в неведении. Можешь посоветовать ей обратиться в мой офис. Тот, кто меня замещает, скажет ей, что я ушёл на оперативную работу и нахожусь под прикрытием. Это должно вас избавить от её звонков.

Они оба улыбнулись, услышав это.

Перед уходом я дал Джеку кредитную карту и попросил купить мне новый ноутбук.

— Только не Mac, — проинструктировал я его, — а что-нибудь на i7 с последней Windows. И чтобы была нормальная видеокарта, DVD-привод и как мимнимум терабайт памяти. Постарайся уложиться в пару тысяч. Наверняка у вас обоих найдётся несколько фильмов, которые можно скинуть на флешки, чтобы я мог их посмотреть.

Ах да, купи ещё наушники и мышь. Терпеть не могу эти встроенные сенсорные тачпады. — Они посмеялись над моей осведомлённостью в технических терминах.

Когда они уехали, было ещё даже не время обеда, но я был измотан. День выдался непростой. Я задремал и проснулся лишь от стука подноса с ужином. Есть хотелось нестерпимо — со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки.

Вечером того же дня пришёл брат. Он не смог отменить деловую встречу в столице, поэтому был вынужден ждать новостей об операции. Я не обижался на него. Джимми всегда был таким: почти никогда не смотрел футбольные матчи вживую — предпочитал узнавать результаты и смотреть лучшие моменты в новостях. Он понимал, что повлиять на исход операции не в его силах, поэтому занимал себя работой, чтобы не думать о возможном худшем исходе.

Во время визита он подробно, в деталях, восстановил картину субботнего вечера. Кое-что добавило штрихи к общей картине, но по существу история оказалась той же, что он рассказал мне в понедельник.

— Ты меня знаешь, — сказал он, поднимаясь уходить. — Я бабник. Готов бежать за любой, кто проявит ко мне хоть малейший интерес. Одинокая, помолвленная или замужняя — для меня разницы нет. Только я сам не гоняюсь за ними — это они гоняются за мной.

Но должен признать: я никогда не видел женщины, настолько увлечённую романом, чтобы вытворять с мужем то, что Шивон так долго вытворяла с тобой — не говоря уже о том, что она планировала устроить тебе в прошлую субботу. Это напоминает отношения хозяина и рабыни. Интересно, не втянуты ли они в какой-нибудь БДСМ-союз.

Его слова подтверждали то, о чём я сам всё больше подозревал. Заодно я вспомнил о золотом браслете на лодыжке — и вдруг понял, что это было нечто большее, чем просто украшение, как она сказала, приглянувшееся ей в витрине ювелирного магазина во время обеденного перерыва.

Я так же вспомнил, что с того дня, как она надела его, я ни разу не видел её без него.

Замочек в форме сердца, служивший застёжкой, должен был пробудить мою интуицию, но не пробудил — просто потому, что я не понимал его значения. И лишь теперь, когда Джимми заговорил о БДСМ, до меня дошло: вот уже восемь месяцев она носила браслет, который говорил посвящённым, что она «принадлежит» кому-то.

Я рассказал ему о том, как Шивон занижала взносы на наш совместный счёт. Это, похоже, подтвердило его предположение: даже если они с Лонгманом и не были вовлечены в полноценный БДСМ-союз, отношения саб-дом у них определённо имелись — причём Лонгман явно был тем, кто держал всё под контролем.

— Всё чудесатее и чудесатее, — сказал он, поднимаясь. — Некоторые из дам, с которыми я имел встречался, любили играть в игры «рабыня-господин». Позволь я покопаюсь и посмотрю, что смогу выяснить.

***

Лишь на следующее утро я вспомнил, что так и не включил телефон с тех пор, как выключил его перед операцией. Я дождался конца завтрака и только потом нажал кнопку включения.

«Ого!» — мысленно присвистнул я, увидев список пропущенных звонков, непрочитанных эсэмэсок и голосовых сообщений.

Большинство пропущенных звонков было от Шивон. Но они прекратились прошлой ночью — видимо, она дозвонилась до кого-то из детей, и те посоветовали ей обратиться в мой офис. Были пара звонков от Гарри и Макса и один от моего зятя. Сестру я заблокировал, так что от неё не было ни одного звонка.

Был ещё один звонок с незнакомого номера. Я записал его, чтобы Игорь проверил. Хотя предчувствие подсказывало мне, что я знаю кто это.

«Немного удовольствия в том, чтобы наставлять рога на мужу своей любовницы, — подумал я, — если его нет рядом, чтобы это прочувствовать».

Затем я мысленно подбросил монету, чтобы решить: начать с сообщений в мессенджерах или с голосовых сообщений? Победили текстовые сообщения.

Я продолжил с того места, где остановился в прошлый раз. Удалять ничего не стал — хотел перенести всё на новый ноутбук, когда Джек его привезёт.

Последним было сообщение от сестры, в котором она писала, что я слабак, должен взять себя в руки и смириться с изменой Шивон. В конце концов, это всего лишь кратковременная интрижка, и как только она выпустит пар, всё вернётся на круги своя.

Из её слов стало ясно: о БДСМ-союзе и практике превращения обманутого мужа в сознательного рогоносца она не имеет ни малейшего представления. Интересно, что произошло бы, попробуй она провернуть что-то подобное с Майклом.

Первым из непрочитанных было сообщение от Шивон.

«Почему я не могу войти в свой дом и почему мои вещи лежат на крыльце?» — гласило оно. Следом немедленно пришло второе.

«Где ты? Пожалуйста, вернись домой и впусти меня. Почему ты так со мной поступаешь?»

Дальше шло ещё несколько сообщений в том же духе: она просила вернуться и разобраться с тем, что меня беспокоит. Первые несколько заканчивались «Я тебя люблю». Потом ласковые обращения сменились ругательствами, и на первый план вышла её истинная натура.

«Немедленно возвращайся домой, слабак-ублюдок, и впусти меня в мой дом. Ты даже представить не можешь, какой ад на тебя обрушится, когда мы с тобой в следующий раз встретимся, если ты не появишься здесь в течение ближайших десяти минут, ебаный идиот».

Вот оно — чёрным по белому. Я наконец узнал, что она на самом деле думает обо мне. Если до этого и оставался хоть какой-то шанс на примирение — а его не было — это сообщение поставило бы на нём жирный крест.

Пробежав глазами её последующие сообщения — все в том же духе — я принялся за остальные и остановился на сообщении от мужа Элис, Майкла.

«Прими ситуацию, Фрэнк, — говорилось в нём. — Если нет, то потеряешь всё. Брак и дом — это само собой. Но ты имеешь дело с человеком, у которого хватит возможностей уничтожить твою карьеру и репутацию.

Помимо физической боли, которую ты испытаешь, сопротивляясь планам Стивена и Шивон, ты рискуешь лишиться любви и уважения детей. Можешь даже оказаться в тюрьме — с другими так и случалось — а мы все знаем, как там приходится бывшим полицейским. Просто плыви по течению, и всё устроится наилучшим образом».

Я обдумывал его слова несколько минут. Было ясно, что он прекрасно осведомлён о природе отношений Шивон и Лонгмана — в отличие от моей сестры.

«Они все тут рехнулись, что ли, — подумал я, перечитывая сообщение Майкла. — Адвокат должен быть либо совершенно некомпетентным, либо тупым как пробка, чтобы написать такое. Это не только ставит его в один ряд с заговорщиками, но и даёт мне конкретные доказательства сговора с целью причинить мне вред».

Эта мысль заставила меня на секунду надеть фуражку полицейского.

«А может, он не такой дурак, каким кажется, — думал я. — Репутация у него серьёзная: опытный юрист, вытаскивал явно виновных с помощью процессуальных лазеек. Именно из-за таких, как он, пришлось переписывать правило о недопустимости двойного осуждения [double jeopardy — принцип, запрещающий судить человека дважды за одно и то же преступление; в ряде юрисдикций, в том числе австралийской, это правило было пересмотрено, чтобы допустить повторное судебное преследование при появлении новых доказательств]: слишком много виновных уходило от ответственности. Систему пришлось исправить, чтобы можно было законно повторно судить человека за то же преступление, если всплывут новые доказательства.

Может, мой зять — совсем не тот болван, каким я его считал. Интересно: не намеренно ли он суёт мне в руки дубинку для схватки с Лонгманом?»

Как бы то ни было — намеренно или нет — я видел перед собой оружие. Оставалось понять, когда и как его применить. Это предстояло обсудить с собственным адвокатом.

«Спасибо, Майкл», — мысленно произнёс я.

Позже я узнал, что незадолго до устроенного Лонгманом и Шивон ужина у Майкла обнаружили агрессивный и неоперабельный рак простаты. Он решил сделать всё возможное, чтобы загладить вину перед теми, кому причинил вред, прежде чем предстать перед лицом Создателя. Я был далеко не единственным в этом списке.

***

Среди других сообщений было пара от Гарри. Первое я уже читал: замки, пульт от гаражных ворот и коды безопасности сменили. Второе, которое я тоже уже прочитал: Шивон вернулась домой в понедельник поздно вечером, и её удивление с гневом при виде того, что она больше не желанная гостья в том, что она считает своим домом, были описаны в подробностях.

Третье сообщение пришло накануне вечером. В нём говорилось, что наружные камеры видеонаблюдения, о которых я просил его позаботиться, внутренняя аудиовизуальная система слежения и прослушивающие устройства, о которых мы с ним говорили, — всё это установлено в доме и вокруг него. Также на машину Шивон поставили GPS-трекер.

«Я даже велел развесить предупреждения о том, что территория находится под наблюдением и вокруг установлены камеры видеонаблюдения», — писал он.

«Завтра приедут грузчики, и всё по твоему списку будет вывезено из дома и помещено на надёжное хранение до твоего возвращения. Как только с этим разберутся, я верну старый замок на входную дверь, чтобы она могла попасть внутрь. Что она станет делать дальше — решать ей.

Единственное, чего в доме не будет, когда она получит доступ: несколько предметов мебели и твои личные вещи — твои кубки и картины из гостиной; твоя одежда; всё из кабинета; всё из спальни и ванной; плюс твой проектный автомобиль и инструменты из гаража. Всё остальное будет выглядеть как прежде.

Да, и ещё: я вынул твоё оружие из сейфа и запер его в своём оружейном шкафу.

Как только всё твоё имущество окажется в безопасности, я договорюсь с Максом, чтобы он связался с Шивон и сообщилей, что она может прийти в дом и забрать свои личные вещи. Если ты переживёшь операцию, либо Макс, либо я свяжемся с тобой перед отправкой этого сообщения — убедиться, что ты по-прежнему готов двигаться дальше. На самом деле, я сделаю это ещё до того, как вернуть старый замок. Смысла в этом не будет, если ты передумаешь или не выживешь».

Предоставить ей доступ к дому — это был первый этап возмездия. Я прекрасно понимал, что несмотря на ограниченное разрешение войти, Шивон воспримет это как возможность вернуть то, что по-прежнему считала своим домом. В моё отсутствие — кто ей помешает? — она без сомнения затащит обратно свои вещи и поселится там.

Я не сомневался и в другом: Лонгман воспримет моё отсутствие как открытое приглашение присоединяться к ней при каждом визите в город — и тем самым закрепить за собой новое положение в расстановке «хозяин/рабыня/рогоносец». Возможность трахать её в нашей супружеской постели будет для него способом заявить о своём альфа-статусе, что в его голове и было нашим маленьким mnage trois [фр. «домашнее хозяйство втроём»; устойчивое выражение, обозначающее любовный треугольник, в котором трое живут вместе] — то, чего он не смог добиться в ночь нашего ужина в честь годовщины. Своё поведение он будет рассматривать как наказание за мой отказ играть по их правилам.

Чего ни он, ни Шивон не знали так это то, что их усилия сыграют прямо мне на руку. Я хотел, чтобы она вернулась в дом, где её действия можно будет законно фиксировать. С камерами, которые Гарри установил внутри и снаружи, я получу неопровержимые доказательства их неверности. Я также рассчитывал, что их вольготное совместное проживание и откровенные разговоры в постели дадут мне ценные сведения об их планах — и относительно меня, и относительно самих себя.

За годы полицейской службы я неоднократно сталкивался с такими социопатами, как Лонгман, и был уверен, что он не сможет устоять перед приманкой. Возможность того, что я могу нагрянуть в любой момент и застать их на месте преступления, добавляла бы пикантности их отношениям. Более того, я был уверен, что он с нетерпением ждёт дня, когда я вернусь домой и обнаружу, что он занял моё место в моей же семье. Больше всего он, наверное, мечтал оказаться там в этот момент — чтобы насладиться выражением полного поражения на моём лице.

Я сделаю всё возможное, чтобы его желание исполнилось. Вот только итог может его разочаровать.

Ещё одно, чего они не знали: несколько лет назад я оформил доверенность на Макса. К каким-либо подозрениям насчёт верности Шивон это не имело никакого отношения — тогда у меня их не было и в помине. Просто мера предосторожности на случай, если со мной что-нибудь случится в ходе полицейской операции.

Ну и про несколько заготовленных трюков, с помощью которых я планировал выставить их из дома в нужный момент, они тоже, разумеется, не подозревали.

***

Последнее заслуживающее внимания сообщение было от Макса: он сообщал, что получил видеозапись моего завещания и перевёл его в письменную форму.

«Хотя оно и так имеет юридическую силу, оспорить его будет сложнее, если оформить в надлежащем формате, подписать и заверить у нотариуса. Как только сообщишь, в какой ты больнице, я отправлю документы курьером и попрошу коллегу привезти их тебе на подпись. Пришлю также аффидевит [affidavit — письменное показание или заявление лица, выступающего в роли свидетеля, которое, при невозможности (затруднительности) его личной явки, даётся под присягой и удостоверяется нотариусом или иным уполномоченным должностным лицом] — для подписи, подтверждающей, что видеозапись является твоим завещанием.

Позвони мне, когда сможешь, и я запущу процесс. Удачи».

Большинство из них повторяли содержание эсэмэсок. Кроме того, Игорь и Макс прислали слова поддержки и пожелания в успехе моей операции. В своём сообщении Макс заверил меня: если я не переживу операцию, записанное мной завещание будет иметь юридическую силу и получит приоритет перед составленным ранее. В подтверждение он сообщил, что получил подписанный и нотариально заверенный аффидевит от детектива-констебля Дэвида Янсена, удостоверяющий подлинность моего устного завещания.

Но одно сообщение выделялось среди остальных — то самое, с незнакомого номера. Как я и подозревал, оно оказалось от Лонгмана: он выражал своё сожаление в связи с тем, что я не смог посетить ужин по случаю выхода в свет моей жены.

Сообщение было отправлено ранним утром во вторник — вероятно, после того как он узнал, что я выставил Шивон из дома. Таким образом он давал мне понять: несмотря на то что поставить меня в известность заранее не вышло, они с женой провели приятные выходные.

«Из того, что Шивон рассказала мне о том, как ты выбросил её вещи на крыльцо и сбежал, — говорил он в голосовом сообщении, — очевидно, что ты лишь укрепил моё и без того невысокое мнение о тебе как о мужчине и подтвердил, что являешься именно тем слабаком, каким я тебя всегда и считал.

Твоя жалкая попытка помешать плавному развитию наших с твоей женой отношений — лишь небольшой камень на дороге. Я разберусь с этим, как только выдастся свободная минута. Не сомневайся: твоя милая жена вернётся в свой дом в течение нескольких дней.

Хотя ты и слабак, должен признать — далеко не дурак. Мне было приятно видеть, что ты мгновенно сообразил, что означает рассадка, когда наконец присоединился к нам в твоём жалком подобии гольф-клуба в субботу вечером. Вид озарения на лице рогоносца, который вдруг понимает, что его жизнь изменилась, всегда доставляет мне удовольствие.

По твоей реакции было очевидно: вот он, твой момент истины. Тот едва заметный шаг назад, когда до тебя вдруг дошло, что происходит, — это был приятный момент. Он говорил мне, что работа по соблазнению Шивон была выполнена безупречно. До той секунды ты не имел ни малейшего представления.

Должен признать: я был разочарован, что ты не пришёл на ужин в «Boathouse». Но после того, что рассказал твой брат за столом, удивлён не был. Впрочем, судя по его словам, я думал, что ты всё же явишься — хотя бы чтобы бросить мне вызов. Ничего, время ещё будет. Я видел, как укрощали мужчин куда более серьёзных, чем ты.

Хотя даже если бы ты и пришёл — никакой разницы. Шивон всё равно оставила бы тебя стоять с членом в руке. Никакие твои доводы не помешали бы нам провести этот уикенд вместе.

И каким же он выдался. Мы трахались до потери памяти с субботнего вечера. Единственное, чего не хватало для полного счастья — делать это в твоей постели и на твоих глазах.

Но ничего. Это ещё случится — и очень скоро. Вот тогда твоё унижение будет полным. К тому времени, как ты закончишь нас подтирать после нашего соития, ты станешь именно тем покорным рогоносцем, каким я тебя и задумал.

До сих пор ты носил рога, не подозревая об этом, — я вешал их на тебя последние пару лет. Как только ты примешь своё место в этой системе, жизнь станет куда проще для всех нас.

Это не значит, что твой брак закончится. Ты и Шивон останетесь мужем и женой. Единственный минус — по крайней мере, с твоей точки зрения — в том, что супружеских радостей тебе больше не видать. Они будут зарезервированы для меня. Спать вы, впрочем, будете по-прежнему в одной постели.

Единственное исключение — мои визиты. В такие дни ты будешь спать на полу у подножия нашей кровати, как и подобает послушному рогоносцу, и будешь готов подтереть нас, когда потребуется. Если делать это добровольно откажешься — тебя привяжут к стулу и заставят наблюдать за нашей любовью, выполняя свои обязанности лёжа на спине, не вставая со стула.

Само собой, любое сопротивление будет наказано».

— Очень в этом сомневаюсь, старина, — тихо проговорил я про себя, слушая его угрозы. — Первая попытка сунуть свой хер мне в рот станет последней. А при первой же попытке сделать из меня добровольного рогоносца ты уедешь в мешке для трупов с половиной своего члена, засунутой тебе же в задницу... и твоя секс-рабыня составит тебе компанию.

«О, — продолжал он, — даже не думай уходить от нашей маленькой договорённости или разводиться с женой, с которой прожил двадцать шесть лет. Если попытаешься — Шивон, под моим руководством разумеется, уничтожит тебя. Она не только разденет тебя до нитки финансово, но и позаботится о том, чтобы всплыло твоё участие в распространении наркотиков, а также твоё пристрастие к детской порнографии и педофилии.

Когда тебя наконец выпустят из тюрьмы — если, конечно, доживёшь до условно-досрочного освобождения, учитывая, что бывшие полицейские в тюрьме долго не живут, даже без ярлыка «рок-спайдера» [rock spider — австралийский тюремный жаргон, обозначающий педофила; одно из самых опасных клейм в местах лишения свободы] — ты окажешься без крыши над головой, без друзей и будешь вынужден ютиться в картонной коробке под мостом».

— Да! — воскликнул я, вскинув кулак, словно ликующий победитель, и тут же переслал копию этого пространного монолога Лонгмана и Максу, и Гарри. Я сомневался, что хоть что-то из сказанного потянуло бы в суде на признание вины, но это давало мне представление о его планах на случай, если я попытаюсь помешать его игре. Плюс кое-какой рычаг влияния — если понадобится.

Но сначала нужно было попросить Гарри повнимательнее покопаться в его прошлых романах и под микроскопом изучить культуру юридической фирмы, старшим партнёром которой он являлся. Мне было интересно: другие партнёры живут по тем же правилам, что и Лонгман?

И еще пара слов от переводчика

Перевод и редактирование осуществлен локальной языковой моделью Qwen2.5-14B-Instruct с отключенной цензурой, но в этот раз я немного увлекся и редактировал работу нейросети более тщательно. Не в смысле редактировал текст руками, а в смысле тщательнее следил за работой языковой модели, давал более подробные инструкции, добавил и расширял в процессе работы глоссарий и т.д. К моему удивлению, несмотря на то, что автор из Австралии, текст написан довольно грамотно, и переводить его было... не скажу, что легко, но по крайней мере я не испытывал такой боли, как при переводе "Правила домика на дереве".

Спасибо всем, кто прочитал и ставил оценки!

Make love not war!